Прощался с нежным прошлым голос,

Моля простить измену дев,

И заплетали девы волос,

Невесту в белое одев.

Ее белее не был одолен,

Когда свой рок вняла у них.

И не подымала глаз с колен,

Когда мимо нее прошел жених.

Она сидела в белом вся.

Как жертва агняя вначале,

О чем-то нежное прося,

Уста шептали и молчали.

Она сидела в низком кресле,

Ее охорашивали нему.

Думы к грядущему знать чресла

Летели, нежные, к нему.

Было тесно на пиру,

На столе было тесно медам.

«Красавицу беру,

Отцу сейчас я честь воздам.

Честь ждет тебя великая»,–

Царь захохотал.

Шут, над плечом царя хихикая,

О чем-то с радостью шептал.

Отец о чести, весел, грезил,

Не мнил, пируя, ни о чем,

Когда из рук летящий жезел

Его седин стал палачом.

И он упал, брадою страшен,

Ее подняв, как глаз слепца.

Так между блюд и между брашен

Жених казнил жены отца.

И стол – изделье столяров –

Стонал под тяжестью «ударю»,

Когда звон гусель гусляров

Хвалу вел государю.

И на поверхность пола доек

Сквозь пира досок трещины

Лился на землю струйкой мозг

Того, чья честь была обещана.

[И царь был бешено красив,

Слова вонзая долгой мукой,

Ее, неспящую, спросив:

«Что будет мне в любви порукой?

Нет, щепкой ты не станешь, нет!»

Глаз из седых смотрел бровей,

Седой паук как из тенет.]

И лишь раздался соловей,

Супруг, стуча по полу палкой,

Он из опочивальни идет прочь,

Под ропот девы жалкий:

«Меня безвинно не порочь».

Но кто невесты лепет слушал?

Он погашен глухим рыданьем.

Шаги уходят дальше, глуше,

Как будто идут на свиданье.

И вздрогнул пол и сотряснулись окна

Когда, кидая бешен взор,

Был посох в землю воткнут,

И царь пошел на конный двор.

Он дверью дальной хлопнул,

Кому-то крикнул «гей!»

И засуетилися холопы,

Тревожа стойлами коней.

Одна в полурассветной теми

Она плечами вздрагивает в рыданьях,

Мыслью уходя за теми,

Кто отдал ее сюда печальной данью.

«Вот голубица.

Ее ли коршуну не клевать?

Она будет биться.

Задерните кровать.

Один возьмет ее пусть в стане,

Другой пусть у изголовья встанет,

Закройте чем-нибудь колени.

Не слушайте молений».

Слуги с злорадством в взоре блещут,

Несут ее не бережней, чем вещи.

Не вырвался крик сквозь сомкнутости уст,

Но глаз блестел сквозь золотой кос куст.

  И двое молодых рабов

Страшной подверглися огюле:

За то, что нежную почувствовали любовь,

На землю мертвыми упали.

Ее молчащую садили

В, колышась, ждущей колымаге,

Чтобы в озерном тонком иле

Холмом прозрачным стала влага.

Были кони разъяренны,

Шею гнула пристяжка косая,

Были зубы оголенны,

Они приподымали губы, кусая.

И кони бешено храпели,

И тройка дикая рвалась,

Когда соседние пропели

Чернцы: «Спаси, помилуй нас!»

И царь пронзительно загикал

И о крыльцо ногой затопал!

Были кони слишком тихи,

Были слуги слишком робки!

С пронзительным глухим криком

С цепей спускал царь псов,

Когда путь тройке дикой

Раскрыл двора ворот засов.

Скакали псы вслед тройке, лая.

В клубах крутящей ее пыли

Княжна, едва живая,

Узрела озера залив.

И кони прянули с обрыва

И плыли, рассекая твердь,

И в этот миг, бессмертие как красива,

Она одно просила: смерть.

Исчезли со дна вздохи,

Стал пищей нежной труп.

А там под звон и хохот

Царь ищет встречных губ.

Была ее душа

Дум грустных улей,

Когда, сомнением дыша,

Над нею волны вход сомкнули.

И в миг, когда водяного деда челядь

Ей созидала в хлябях встречу,

Ей вспоминалися качели

И сенных девушек за песней вече.

Ей вспоминалась речь бояр

И говор старых мамок,

Над речкой красный яр

И отчий древний замок.

И вспомнился убийца отний,

Себя карающий гордец,

Тот, что у ней святыню отнял,

Союз пылающих сердец.

Думы воскресали,

Бия, как волны в мель откоса.

Утопленницы чесали

Ее златые косы,

  Завивая;

Княжна стояла как живая.