В лесу, где лебедь с песней стонет

И тенью белой в пруду тонет,

Где вьется горностай

Среди нечастого осинника,

И где серебряный лисицы лай

Тонко звенит в кустах малинника,–

Там белозадые бродили лоси

С желтопозолоченным руном

И тростников качались оси

За их молчащим табуном.

Две каменных лопаты

Несет самец поодаль, тих,

И с визгом жалобным телята,

Согнувшись, пьют сосцы лосих.

В сосне рокочет бойко

С пером небесным сойка.

И страстью нежною глубок

Летит проворный голубок.

Гадюка черная свисала

Дугой с широкого сучка,

И пламя солнца освещало

Злобную черту ее зрачка.

[Качает ветер купола

Могучих сосен и дубов.

Молчат цветов колокола

В движеньях тихих лепестков].

И сосны стройные стонали,

Шатая желтые стволы.

То неги стон, то крик печали,

То визг грохочущей пилы.

В холодном озере в тени

Бродили сонные лини.

И в глубине зеркальных окон

Сверкает полосатый окунь.

А сине-черный скворушка

На солнце чистит перышко.

Царственно блестящие стволы

Свечи покрыли из смолы.

С глухого муравейника

Взлетит, стуча крылом, глухарка,

И перья рдяного репейника

Осветит солнце жарко.

Взовьется птица. Сядет около.

Чу, слышен ровный свист дрозда.

Вон умная головка сокола

Глядит с глубокого гнезда.

Нагие древяницы

Свисали телом с темной ели,

И их печальные зеницы

О чем-то <мнили>, о чем-то пели.

И с грудью медно-красной

И белой сединой

Плыл господин воды ненастной,

Красивый водяной.

Скользя в пахучей пляске,

Низко-свистящие ужи,

Черны, тягучи, вязки,

Дружили в зарослях межи.

Здесь темный храм

Чреды немых дубов,

Спокоен, грустен, прям,

Качает тяжестью годов.

Когда лесной стремится уж

Вдоль зарослей реки,

По лесу виден смутный муж

С лицом печали и тоски.

Брови приподнятый печальный угол…

И он изгибом тонких рук

Берет свирели ствол (широк и кругол)

И издает тоскливый звук.

Предтечею утех дрожит цевница,

Воздушных дел покорная прислуга.

На зов спешит певца подруга –

Золотокудрая девица.

Пылает взоров синих колос,

Звенит ручьем волшебным голос!

И персей белизна струится до ступеней,

Как водопад прекрасных гор.

Кругом собор растений,

Сияющий собор.

Над нею неба лучезарная дуга,

Уступами стоят утесы;

Ее блестяща нога

Закутана в златые косы.

Волос из золота венок,

Внутри блистает чертог ног:

Казалось, золотым плащом

Задернут стройный был престол.

Очей блестящим лучом

Был озарен зеленый пол.

И золотою паутиной

Она была одета,

Зеленою путиной

Придя на голос света.

Молчит сияющий глагол.

Так, красотой своей чаруя,

Она пришла (лесная дева)

К волшебнику напева,

К ленивцу-тарарую.

И в сумрака лучах

Стоит беззлобный землежитель,

И с полным пламенем в очах

Стоит лучей обитель.

Нехитрых лепестков златой венок:

То сжали косы чертог ног.

Достигнута святая цель,

Их чувство осязает мель,

Угас Я рилы хмель.

Она, заснув с ласкающей свободой,

Была как омут ночью или водоем.

А он, лесник чернобородый,

Над ней сидел и думал. С ней вдвоем,

Как над речной долиной дуб,

Сидел певец – чрез час уж труп.

Храма любви блестят чертоги,

Как ночью блещущий ручей.

Нет сомнений, нет тревоги

В беглом озере ночей.

Без слов и шума и речей…

Вдруг крик ревнивца

Сон разбудил ленивца.

Топот ног. Вопль, брани стон,

На ноги вспрыгнул он.

Сейчас вкруг спящей начнется сеча,

И ветер унесет далече

Стук гневной встречи.

И в ямах вся поверхность почвы.

О, боги неги, пойдите прочь вы!

И в битве вывернутые пни,

И страстно борются они.

Но победил пришлец красавец,

Разбил сопернику висок

И снял с него, лукавец,

Печаль, усмешку и венок.

Он стал над спящею добычей

И гонит мух и веткой веет.

И, изменив лица обычай,

Усопшего браду на щеки клеит.

И в перси тихим поцелуем

Он деву разбудил, грядущей близостью волнуем.

Но далека от низкого коварства,

Она расточает молодости царство,

Со всем пылом жены бренной,

Страсти изумлена переменой.

Коварство с пляской пробегает,

Пришельца голод утолив,

Тогда лишь сердце постигает,

Что значит новой страсти взрыв.

Она сидит и плачет тихо,

Прижав к губам цветок.

За что, за что так лихо

Ее оскорбил могучий рок?

И доли стана

Блестели слабо в полусвете.

Она стояла скорбно, странно,

Как бледный дождь в холодном лете.

Вкруг глаза, синего обманщика,

Горят лучи, не семя одуванчика?

Широких кос закрыта пеленой,

Стояла неги дщерь,

Плеч слабая стеной…

Шептали губы: «Зверь!

Зачем убил певца?

Он кроток был. Любил свирель.

Иль страсть другого пришлеца

Законная убийству цель?

В храмовой строгости берез

Зачем убил любимца грез?

Если нет средств примирить,

Я бы могла б разделить,

Ему дала бы вечер, к тебе ходила <б> по утрам,–

Теперь же все – для скорби храм!

И эти звезды и эти белые стволы –

Ничто! Ничто! – теперь мне не милы.

Был сердцем страстным молодой,

С своею черной бородой

Он был дитя.

Чего хотя,

Нанес убийственный удар?

Ты телом юн, а сердцем стар,

С черно-синей ночью глаз

И мелкокудрым златом влас.

Иль нет: убей меня,

Чтоб возле, здесь, была я труп,

Чтоб не жила, себя кляня

За прикасанье твоих губ».

И тот молчит. Стеная

Звонко, уходит та

И рвет со стоном волосы.

Тьма ночная

Зажгла на небе полосы

(Темно-кровавые цвета).

А он бежит? Нет, с светлою улыбкой,

Сочтя приключение ошибкой,

Смотрит сопернику в лицо,

Снимает хладное кольцо.

И, сев на камень,

Зажженный в сердце пламень

Излил в рыданьях мертвенной свирели,

И торжеством глаза горели.