Над грёзой громадною глаз

Он весь, как костер.

К востоку и западу он руки простер,

Смуглый и желтый, как краска заката.

Его полотнище – пятно облаков,

А глаза – синий просвет в синеву.

Раз, еще раз!

Та ладонь, которой

Ласкал он голову младенца,

Силою молота

Грубо проколота.

Воин был хладен и ловок.

Спаситель так бледен.

Казалось, сквозит,

Как облако около месяца,

Его выпрямленное тело.

А воин взял руку другую

И молотом снова разит.

– Начальник нам приказал

Тебя распять,–

Шептал угрюмо.

И снова иссиня-черная

С золотой соломы поднялась голова.

Опять? Стучат там.

Пусть басни говорят внучатам,

Что ты святой

И что висишь, за нас страдая,

И что ты Сын Божий.

Угрюмый сын труда я.

За все расплачиваюсь своей кожей

И с ней порой знакомы плети,

А это худшее на свете.

Ну вот, висишь, пророк, Сын Божий.

Как дышит грудь! Как бьются ребра!

А сам ведь я не злой, я добрый

И есть семья вдали и дети.

Эй, стража! Дайте гвоздь!

Еще удар один, и ногу,

Руки размахом изловчась,

Прибью к столбу людскому Богу.

Постой, родной! Сейчас! Сейчас!

Не у невесты ты, здесь плаха.

Зачем же Бог дрожит, как птаха,

Когда ей мальчуган,

Пред тем как голову красивую свернуть,

На темя дышит И топорщит перья.

Ты слышишь? Бог не слышит!

Ты плачешь? Слушай, ты Хороший малый.

Послушай, Бог, не балуй.

Послушай, слезы это суеверье,

А красных слез я раньше не видал.

Опять трепещет грудь,

Как крылья у пойманной птицы

В ладонях человека, пленницы темницы,

И вспыхнуло лицо глазами лучезарной муки,

И светятся, большие, из темноты.

Сошел с ноги, упал на руки.

Сорвется? Нет.

Закон судьи верней тенет.

И из него при мне рыбешка

Ни одна еще не ускользала.

И гвозди хороши.

И столб дубовый гроз удар,

Наверное, не раз изведал,

И прочно встал, как камень крепок,

На камне у сосны, у щепок.

Ты шепчешь: «Боже, Боже».

Да разве двое вас? И ты, и он?

О, громкий вопль! О, знойный стон!

Чего ты ждешь от темноты,

Когда такой он, как и ты?

Скажу по совести, что не поможет.

Тебе здесь сутки нужно мучиться.

[Я старый человек, бывалый,

И это дело мне знакомое.

Его веду я от отца.

Ведь от отцов род смертный учится.

Тебя сниму я, мертвеца.

Зачем ты жил? Зачем ты жив?

Он был сутул и крив,

Лицо же в оспе…. Да.

Ты снова стонешь: Господи!

Кого зовешь ты, – призрака пустоты,

Товарища в судьбе?]

Бывало, в роще соловьиной

И свист, и стон, и неги

Любовных тел неясный трепет,

И праздный бред, и тихий лепет,

И птичей <песни> гром и гомон.

Но над суровою холминой,

Над смерти отданной долиной

Закон суда стоит не сломан,

И из вечерней темноты

Такой же смотрит, точно ты,

В венке колючего шиповника.

Ты только лучше их.

А завтра спеленаю я

Ту землю хладную, что была тобой,

Закрою веки и отдам

Твоим родным, твоим друзьям

Тело казненного пророка.

Он умер, не опасен, хороните.

А над ним,

Точно в зеркало девица,

Ворон белой колесницы

Смотрит в мертвые ресницы,

Где красивой влагой синей

Чуть задернуты глаза.

К копью прислонится, как к кубку,

И выпьет губку,

И заснет

Он с тихоструйной бородой

И прекрасной наготой

Чуть девического тела.

Бедра скрыты полотнищем.

Он, суливший царство нищим,

Он, бежавший тайны брака,

Но хранивший радость жен,

В звездном море, в вихрях мрака

Тайной смерти окружен.

Ученицы целовали,

Как цветы, его ладонь,

Грубо к дереву прибитую

Руку бледную его.

И красный воск течет по ранам.

<И вот> бесчувственным чурбаном

Тебя опустят в землю,

    О, Учитель!

Чу, утро.

Стонут журавли

За озером и за холмом, встречая

Земли Сияющий Глагол.

Внемли, внемли.

Здесь царь висит, и где его престол?

Средь двух воров,

Надэемен и суров,

Застыл и умер, может,

Как лебедь крыльями,

Кровавыми взмахнул руками

Навстречу солнцу и заре.

Зачем тоска мне сердце гложет?

Зачем? Зачем? Я виноват,

Что есть семья? Закон суров.

Всё замерло. И умерли соседи.

Вкушает стража утренние снеди.

В руках их хлеб и чечевица.

И на холмах идут девицы

За водой.

О, ночь страданий,

Как ты

Иль дровосеки

Березы тело прекрасное рубят

В роще священной неги и дремы?

Или же трижды стукнуло сердце того,

Кто через меру смертную любит?

Или мечом говорят человеки,

И в тишине и глубоком досуге

Вспыхнули медью кольчуги?

Или дороги проезжей кузнец,

Ногу сгибая коня,

Чинит подкову фарами молота,

И алою пылью огня

Снова сурово

Вспыхнуло черное

Ночное глубокое золото

Этой рощи священной и старой

И этих холмов?

Или в окошко стукнул любимой знойный,

Как все этой ночью, глубоко покойной,

Озаренный дыханьем любовник,

Встав на колени?

[Или за рощей на чистой поляне

Дерутся за самку рогами олени?

Не знаю. Неведом виновник.

И снова глава прислонилась к главе.

Кто он, боец или кузнец?

Кто дал решенье? Кто поймет,

Что в ночь, когда воздух ласков и зноен,

Он, царства небесного воин,

<В ночь соловьев, когда люди зачали младенца>

Красит круг ног полотенца Шипами терновника,

Сплетавшего мрачный венец.

Он, Господа витязь единый.]