Мы обвиняем старшие поколения в том, что <они> дают младшим чашу бытия отравленной.

Вместо того, чтобы старшее поколение, высоко неся над головой блюдо, подносило на нем младшему сноп прекрасных цветов и острый меч (он заслуживает внимания, когда кто-нибудь замышляет похитить цветы), старшее поколение подносит нам сноп булавок, говоря: «Это лучшие цветы, какие судьба уготовила нам», и среди них старательно запрятанную змею, лишь изредка блистающую темным телом. Да, в этом смысл жизни Андреева, Арцыбашева, Сологуба и других, чтобы мы, вступающие в жизнь, выпили отравленную чашу бытия, невинными глазами принимая ее за лучший напиток, а молодую змею принимали за безобидную подробность, тесемку, изящно обвившую сноп трав.

Вечно присутствующий> при этом Боборыкин спешно составляет протокол о загадочном происшествии, <старчески> шамкает губами и посылает его в «Вестник Европы».

Вот наш суд. Мы вас не караем, не устраиваем торговой казни над обвиняемыми, но мы отделяется от вас, вожди молодежи, и говорим – мы уже не те, что вы. Мы разгляд<ели> вашу змею.

Одни из вас начинают есть падаль, другие от полноты проклятых вопросов служат горничными.

Для этого предательства одного поколения по отношению к другому вы придумали много названий, как «проклятые вопросы», «мозговая извилина», «передовитость».

Мы, Россия завтра, говорим: будет! Довольно, порочные умы, люди <старших> возрастов.

Мы протянули наш меч, чтобы выбить преступную чашу. Это восстание молодежи.

Мы щит и вождь ее против старцев.

Вы – дети, потому что вы не<жили>, но были дудкой пре ступных уст. Вы слушали похвалу из преступных уст.

<1912>