В мире англоязычной научной фантастики букет псевдонимов, скрывающих одного-единственного автора, — не редкость. Однако герой данной статьи в этом качестве превзошел многих, на долгие годы превратившись в постоянную головную боль для библиографов. «Накроить» с пяток псевдонимов из своих реальных имен — это еще куда ни шло, но вот подписать роман одним из них «в соавторстве» с другим, то есть с самим собою, — это ж надо так подставить составителей будущих библиографий и энциклопедий!

Читатели-фанаты, случайно раскопавшие в довоенных подшивках научно-фантастических журналов рассказы неких Джона Бейнона Харриса, просто Джона Бейнона, Уиндэма Паркса, его однофамильца Лукаса Паркса и Джонсона Харриса, долгое время и не подозревали, что все это написано одним человеком.

Да что читатели! И в предисловии первоклассного специалиста Юлия Кагарлицкого к первому изданию Уиндэма на русском языке (тому самому знаменитому тому Библиотеки фантастики, где был опубликован перевод «Дня триффидов») все еще можно было прочесть о романе «Толчок вовне», будто бы написанном Уиндэмом в соавторстве с Лукасом Парксом. Меж тем шел 1966 год и «оба соавтора» в едином лице были еще живы[1].

И спустя три с половиной десятилетия, когда издатели одного из сборников Уиндэма обратились к автору этих строк с предложением написать предисловие, они также были изрядно заинтригованы загадочным «соавтором» писателя — Лукасом Парксом… Словом, наваждение какое-то!

Пришла пора расставить все на свои места. Все произведения вышеперечисленных «авторов», в том числе и злополучный роман (действительно подписанный Джоном Уиндэмом и Лукасом Парксом!), на деле принадлежат одному писателю. После долгих перипетий в научной фантастике за ним окончательно закрепилось имя Джона Уиндэма.

Все же прочие инкарнации — или, пользуясь названием одного из его романов — куколки, — таким образом, оказались лишь предварительными эволюционными стадиями. Ступенями на пути к появлению долгожданной «бабочки».

Последнее сравнение придумано не мной, оно буквально просится на язык. Коллега и соотечественник Уиндэма, известный британский писатель-фантаст и историк этой литературы Брайан Олдисс, заметил эту аналогию раньше:

«Проследить, как научная фантастика предвоенных десятилетий обрела свой нынешний облик, легче всего на примере творческого пути писателя, чей талант полностью раскрылся только в 50-е годы. Его карьера явилась отражением тех процессов, которыми жила эта литература в переходный период, да и весь окружающий мир в целом. Я имею в виду Джона Уиндэма. Он много раз менял имя и литературные пристрастия, и результатом трансформаций всех этих эволюционных личинок явилась на свет прекрасная бабочка».

Однако все по порядку.

Джон Уиндэм Паркс Лукас Бейнон Харрис родился 10 июля 1903 года в сельской местности, близ деревушки Ноуль в графстве Варвикшир. Как видим, родители — адвокат Джордж Бейнон Харрис и Гертруда Паркс — чем-чем, а именами первого отпрыска не обделили; и впоследствии, став писателем, тот весьма творчески распорядился и этим своим активом.

Как и детскими воспоминаниями. Юные годы, проведенные в английской country (что означает — провинция, загород, жизнь на лоне природы), с неизбежностью наложили отпечаток на творчество сначала «Бейнона Харриса и компании», а потом и известного всему читающему миру Джона Уиндэма. В его научно-фантастических книгах действие чаще всего развертывается в знакомых английских сельских ландшафтах, а герои исповедуют традиционные британские ценности, без коих не было бы и этой страны. И вообще фантастика Уиндэма, как, пожалуй, ни у кого другого, — подчеркнуто британская. Внешне сдержанная, консервативная, окрашенная присущим только жителям Альбиона юмором…

Но все это проявится позже. Пока же подросток по имени Джон Бейнон Харрис, неожиданно оказавшийся сыном разведенных родителей (они разошлись, когда будущему писателю исполнилось 8 лет), из-за частых переездов матери из города в город переменил целых 8 школ, прежде чем окончил одну из них — это была частная школа в Петерсфилде (графство Хэмпшир), всего в часе езды от Лондона.

После этого молодой Харрис решил пойти по стопам отца, однако провалился на вступительных экзаменах на юридический факультет Оксфордского университета. Причина была очевидной: вместо того чтобы зубрить азы юриспруденции, молодой человек проводил дни в Музее науки при университете, разглядывая диковинные экспонаты и уже раздумывая, как этим багажом распорядиться впоследствии.

Оставленных родителями денег хватило ненадолго, и Харрис занялся поисками работы. Попробовав себя в роли рекламного агента, он быстро охладел к этому делу, зато все больше увлекался литературой, со временем превратившейся в единственное дело жизни.

Писать будущий Джон Уиндэм начал еще в 20-е годы, но только с мая 1931 года смог наконец гордо именовать себя профессионалом. Именно тогда в американском научно-фантастическом журнале Wonder Stories вышел первый рассказ дебютанта — «Миры на обмен», подписанный, кстати, еще собственным именем: Джон Бейнон Харрис.

Любопытно, что формально первым проданным в журналы «произведением» молодого Харриса стал даже не этот рассказ, а… придуманное дебютантом название нового журнала научной фантастики! Конкурс на лучшее название был объявлен в 1930 году журналом Air Wonder Stories, причем победителю назначили роскошный приз в «сто долларов золотом» (деньги в ту пору немалые!), и он достался Харрису. Правда, придуманное им название Future Flying Fiction так и не увидело свет (спустя месяц журнал поменял владельца, слился с другим изданием, и о названии забыли) — но письмо Харриса с объяснением, почему он выбрал именно этот вариант, в журнале было напечатано. А полученный приз можно было считать первым гонораром.

Начало было положено, и за предвоенное десятилетие новичок занял прочные позиции в рядах британской научной фантастики (хотя печататься продолжал преимущественно за океаном).

К этому раннему периоду творчества Уиндэма, который тогда чаще всего подписывался просто Джоном Бейноном, относятся многочисленные повести и рассказы, впоследствии переизданные в трех посмертных сборниках — «Скитальцы во времени» (1973), «Спящие на Марсе» (1973) и «Изгнанники на Эсперусе» (1979); а также два романа, вышедших в Англии отдельными изданиями. Действие первого, «Тайный народец» (1935), развертывается в подземном затерянном мире, расположенном где-то в недрах пустыни Сахары; второй — «Планетолет» (1936; журнальный вариант вышел под названием «Зайцем на Марс») — посвящен, как нетрудно догадаться, первой экспедиции на Красную планету.

Ничем примечательным ранние произведения Уиндэма не отличались, если не считать одной занятной сюжетной детали, которую можно встретить во втором романе (и рассказе-продолжении «Спящие на Марсе», вышедшем в 1938 году): среди первых марсопроходцев мы встречаем… русских! В довоенной западной фантастике случай, насколько я смог проверить, — уникальный.

Вообще же литературный старт новичка был заметен на общем фоне, но блестящего будущего не сулил. Известный в ту пору издатель Роберт Ласти вспоминает о Джоне Бейноне Харрисе как о внутренне неуверенном, каком-то неопределенном, праздном аутсайдере — в жизни и литературе. Словом, как о человеке, за будущее которого не дашь и пенса. Как порой ошибаются в людях даже профессионалы!

Судьбу Харриса перевернула война. Он, кстати, рано предвидел предстоящую схватку с фашизмом и даже предвосхитил ее в одном из рассказов, опубликованных накануне начала войны. Рассказ назывался «Аннигилятор Джаджсона», и в нем описывается, как с помощью вовремя изобретенной машины времени асов из Люфтваффе Геринга забрасывают куда-то в иную эру, избавляя современный мир от их присутствия.

Однако еще интереснее комментарии автора, опубликованные в том же — октябрьском 1939 года — номере журнала Amazing Stories. «Когда я задумывал этот рассказ, — писал Харрис, — мне показалось излишним вводить в него навязший в зубах образ „безумного ученого“ — в то время как вполне нормальные ученые с прекрасной репутацией достаточно эффективно подводят мир к саморазрушению прямо на наших глазах».

Когда же война достигла британских берегов, молодой писатель, подобно многим коллегам, отправился на фронт. Он служил в армии связистом и принимал участие в знаменитой высадке союзников на побережье Нормандии. «Меня постоянно не покидало чувство, что я оказался на войне по ошибке, — вспоминал потом писатель Уиндэм. — Возможно, это проистекало от того, что в детские годы я постоянно грезил войной, но другой — Первой мировой. Однако она закончилась слишком рано, и поучаствовать в ней мне не позволил возраст. Тем не менее я так и не смог избавиться от ощущения, что именно та война была моей войной, а сейчас я оказался вовлечен в войну чужую, к которой я не имею никакого отношения».

Вдоволь насмотревшись крови, смерти и разрушений, будущий Джон Уиндэм, видимо, все это хорошенько запомнил, чтобы потом рассказать другим, хотя и в несколько необычной форме.

А по окончании боевых действий, мрачно резюмирует тот же Олдисс, «когда плоды победы обернулись пеплом мира, Уиндэм вместе с тысячами таких же оказался выброшен на берег — без денег, семьи и профессии и даже без самого элементарного представления о том, чем заняться дальше».

Тут он, к счастью, вспомнил о литературе. И как раз вовремя: мир, лежавший в развалинах и еще не успевший прийти в себя от пережитого, срочно нуждался в таких, как «новорожденный» Уиндэм и его сверстники и друзья — Роберт Хайнлайн, Айзек Азимов, Клиффорд Саймак, Рэй Брэдбери, Артур Кларк, Альфред Бестер и все прочие.

Миру стала остро необходима фантастика, новая, закаленная войной и быстро последовавшей за нею войной «холодной» (а также постоянно маячившей на горизонте войной окончательной — ядерной), — и среди британской разновидности этой литературы ярко взошла звезда Джона Уиндэма. «Именно в этот период, — пишет английский исследователь Джон Клют, — Уиндэм стал тем, кто лучше других выразил надежды, страхи и самодовольство англичан».

Похожее, помнится, говорилось за полвека до того в отношении Уэллса…

Славу новоиспеченному писателю Джону Уиндэму принес его третий по счету роман, впервые подписанный новым псевдонимом, — ныне признанный за классику жанра «День триффидов» (1951), выходивший также под названием «Восстание триффидов».

Успех книги, прошедшей сначала журнальным сериалом в престижном американском литературном журнале Collier’s и немедленно изданной в твердой обложке на родине автора, превзошел все ожидания. Хотя, вспоминал Уиндэм, идея романа, как и само магическое слово «триффид», вошедшее в список неологизмов научной фантастики (не ищите в словарях — его там нет), родились, как водится, в результате случая.

Однажды, потягивая бокал шерри в пабе, Уиндэм ненароком поймал отрывки разговора, который вели два соседа-садовника, разгоряченные пивом и, главное, «доставшими» их буйно разросшимися сорняками: «Я вчера обнаружил одного прямо в сарае с инструментами. Огромный — настоящее чудовище! Помнится, даже струхнул не на шутку, увидав такое…» После изрядного количества выпитого речь говорившего не отличалась четкостью, да и местный диалект сделал свое дело; короче, вполне тривиальное английское слово «испуган» (terrified) прозвучало как «триффид» (triffid). И… поразило слух случайно оказавшегося рядом писателя — последний как раз обдумывал новый фантастический роман о растениях-убийцах, захвативших Землю! (В романе генезис слова «триффид» выводится также из three-feet — «трехногий».)

Это к вопросу о положительном влиянии пивных на творческий процесс…

Как помнит читатель, знакомый с романом, в нем Земля стала вотчиной растений-хищников, мутировавших в результате космического катаклизма. После катастрофы почти все население планеты ослепло, исключая, разумеется, героев романа — иначе какая ж тут интрига! «Редко встретишь более бесперспективную завязку для написания романа, — отмечает Олдисс, — однако решает все магия не сюжета, а настоящей литературы».

Действительно, сила романа — не в живописании глобальной катастрофы и последующей робинзонады горстки выживших: подобное описывали до Уиндэма сотни раз, и многие, в том числе соотечественники, даже более впечатляюще, — а прежде всего в отличной литературе. Иначе говоря — в стиле, языке, настроении, ярких визуальных картинах, удачно выбранном темпе повествования, точных психологических портретах и сдержанном оптимизме.

Между прочим, вера Уиндэма в практически неограниченную сопротивляемость человеческого сообщества напастям ведет родословную от великих предшественников-классиков — Жюля Верна и Герберта Уэллса. А если говорить о соотечественниках, то на память приходит еще и Артур Конан Дойл с его романом «Отравленный пояс».

«Если день начинается воскресной тишиной, а вы точно знаете, что сегодня среда, значит, что-то неладно…» Одной этой открывающей роман фразы, на мой вкус, хватит, чтобы накрепко привязать читателя. Чтобы тот уже не смог оторваться от книги до самой последней фразы: «А потом наступит день, и мы (или наши дети) переправимся через узкие проливы и погоним триффидов, неустанно истребляя их, пока не сотрем последнего из них с лица земли, которую они у нас отняли».

Магией привязывания читателя — без внешних эффектов, без словесной пиротехники — Джон Уиндэм, безусловно, владел.

С момента выхода в свет «Дня триффидов» имя писателя уже прочно ассоциировалось в сознании читателей и критиков с темой, наибольшее развитие получившей как раз на Британских островах. Можно определить ее как «глобальная катастрофа». Мэри Шелли с ее вторым (после знаменитого «Франкенштейна») романом — «Последний человек», «После Лондона» Ричарда Джеффриса, уже упоминавшийся «Отравленный пояс» Артура Конана Дойла; наконец, вполне катастрофические по духу главные романы Герберта Уэллса… Впечатляющий список, в котором достойное место заняли и книги Уиндэма.

Более традиционные варианты катастрофы — например, вторжение инопланетян — изображены писателем в двух других произведениях.

В романе «Кракен пробуждается» (1953; выходил также под названием «Из глубины») космические агрессоры сначала предусмотрительно заселяют океан и растапливают полярные шапки — с целью, надо сказать, предельно прагматической: расчистить себе требуемое «жизненное пространство».

А в «Мидвичских кукушках» (1957), выходивших также под названием «Деревня проклятых», инопланетяне «бесконтактно» (в духе библейского архангела Гавриила) оплодотворяют всех женщин в ничем не примечательной английской деревне. Правда, на сей раз иная цивилизация не имеет никаких агрессивных намерений; агрессорами и ксенофобами оказываются сами земляне, уничтожающие родившееся потомство сверхчеловеков…

Та же судьба может постигнуть и других вундеркиндов — на сей раз наделенных телепатией мутантов из романа «Перерождение» (1955). Этот роман более известен у нас под другим названием — «Куколки» (отдельные критики называли книгу Уиндэма даже «Хризалидами», что по-латыни — chrysalid — и означает, собственно, биологическую куколку).

Действие отнесено далеко в будущее, в классический в научной фантастике «постатомный» пейзаж на радиоактивном пепелище. В редких общинах случайно выживших царит новое Средневековье: возрождены давние предрассудки против чужих, непохожих, отклоняющихся от нормы. Рождающихся время от времени детей-мутантов ждет неизбежная смерть, а норма, обыденный стандарт возведен в своего рода религиозный канон. Герои романа испытывают множество приключений, пока в своих внешне бесцельных странствиях не попадают в поле зрения других выживших — сумевших создать новую технику и сохранить старую человечность…

Почему с переводом этой книги так тянули в застойные советские годы, объяснять, думаю, не требуется.

На Западе же главные «романы-катастрофы» Джона Уиндэма пришлись по вкусу и массовому читателю, обожающему пощекотать себе нервы картинами чужих страданий, и критиков, увидевших в них продолжение традиций британской школы научной фантастики. При этом соотечественники писателя увидели в его фантастических книгах еще и отражение реальных страхов, окружающих их в жизни: распад и агонию некогда не знавшей себе равных Британской империи, первые намеки на экологическую катастрофу и общий тупик, куда все более очевидно заводила людей техногенная цивилизация…

А теперь нам придется отвлечься от литературного творчества английского писателя: история экранизаций его главных произведений не менее любопытна и поучительна.

Из двух романов, «День триффидов» и «Кукушки Мидвича», больше повезло второму.

Впервые его перенес на экран английский режиссер Вольф Рилла в 1960 году. Фильм назывался «Деревня проклятых» и в целом сохранил — что необычно для научно-фантастического кино! — сюжетную канву романа. Однако только на первых порах: в фильме гештальт-сообщество детей-мутантов — часть зловещего плана порабощения нашей планеты. Режиссер отдал дань модной в фантастическом кино паранойе на тему «пятой колонны»: в романе Уиндэма определенная уверенность в изначальном зле, которое будто бы несли в себе космические подкидыши, отсутствовала… Кино же заканчивается вполне просчитываемым в заданных обстоятельствах трагическим финалом: когда цель эксперимента с мидвичскими «кукушатами» становится очевидной для героя картины, тому ничего другого не остается, как раздобыть динамит и героически взорвать себя вместе с дьявольским отродьем.

Этот достаточно традиционный для англо-американской science fiction 50-х сюжет мог бы послужить основой для очередного «ужастика», однако режиссер, следуя духу прозы Уиндэма, свел все к ужасам скорее психологическим, чем физиологическим. Странные и жуткие «взрослые дети» с отстраненно-холодными, светящимися, как у кошек, глазами действительно могут внушить ужас — особенно зрителю, начитавшемуся той самой science fiction 50-х! Во всяком случае, если и был в кинофантастике той поры аутентичный образ космического Чужого — не обязательно монстра, но, безусловно, чуждого и пугающего, — то это, без сомнения, дети-телепаты из «Деревни проклятых».

Однако постановщик пошел дальше, превратив триллер-страшилку в добротную психологическую драму. Дело в том, что герой-ученый, принявший решение уничтожить неведомых «профессоров» (сегодня невозможно смотреть этот старый фильм, не проводя параллелей с более поздней аналогичной драмой в фантастике уже отечественной — вспомним конфликт Абалкина и Сикорски!), был их другом. Хотел им искренне помочь… Ясно, что решение взорвать не «объекты контакта», не «мостик» к иной космической цивилизации — просто детей, пусть и необыкновенных! — далось герою фильма не без нравственных мук. Каковые еще и отягощены новым обстоятельством: секрет того, как эффективнее всего уничтожить «вражью пятую колонну» — или просто невинных детишек? — ученый тайно «выкрал» из сознания самих же космических вундеркиндов…

В 1964 году вышел фильм режиссера Антона Лидера «Дети проклятых», представлявший собой не сиквел (как можно было предположить, исходя из названия), а фактически новую версию того же самого романа Уиндэма. На сей раз сюжет картины далеко отстоит от литературного первоисточника. Изменился и основной драматический конфликт — причем в сторону нетривиальную. Постановщик перенес действие в Лондон, в специальный исследовательский центр ЮНЕСКО, куда со всех континентов тайно собрали шестерку детей со странными телепатическими способностями. Маленькие пациенты вызывают у исследующих их ученых (и у зрителей) куда большую симпатию, чем в первом фильме, где они все время оставались хоть маленькими, но чудовищами. Теперь же это — просто дети, несмотря на все их сверхспособности; и их гибель уже не может быть оправдана соображениями «планетарной безопасности».

В этом фильме инопланетных (да и кто сказал, что они заброшены на Землю из космоса?) подкидышей убивают просто потому, что люди не в силах совладать со своими иррациональными страхами и фобиями перед чужим, неведомым. Убивают, даже как следует не убедившись, существует ли на самом деле этот дьявольский план вторжения — или всего лишь привиделся в кошмарном сне…

Аллегория в фильме Лидера очевидна до тошноты — но от того не теряет убедительности. И актуальности. Кому оценить ее по достоинству, как не нам, сегодняшним зрителям: когда ни ума, ни терпения для решения проблемы не хватает, в ход идет пресловутая артиллерийская «зачистка». Зачищают не врагов — саму проблему!

К сожалению, данная картина снята почти аскетично (в смысле финансовых затрат) и в этом намного уступает своей предшественнице. Поэтому в зрительской памяти остался скорее первый фильм, а с ним — и расхожий миф о космической угрозе, заговоре и тому подобной чепухе. Жаль… Вторая попытка, если судить с позиций научной фантастики, а не постановочных эффектов, выглядит куда более нетривиальной и драматичной.

Что касается стопроцентно американского римейка 1995 года, также названного «Деревней проклятых», то у режиссера Джона Карпентера, судя по всему, как раз с финансами-то проблем не было. Да и 90-е годы, если говорить о технике съемки и спецэффектах, далеко ушли от романтических «картонных» 60-х. Однако и решено в данном случае все истинно по-американски — в лоб: «хороший Чужой — мертвый Чужой».

На сей раз ни о каких инопланетных «архангелах Гавриилах» речь, судя по всему, не идет — сюжет полностью решен в стилистике и традициях жанра horror. Загадочный туман накрывает городок (естественно, американский), после чего у десяти женщин рождаются странные детишки, которые на поверку оказываются самыми настоящими демонами, обладающими властью над мыслями окружающих. И все — далее начинается кровавая, натуралистичная, как во всех фильмах Карпентера, борьба с чудовищами. Заканчивается она тем, что их всех поодиночке перебивают. Хэппи-энд. Только при чем здесь Уиндэм?

Не менее драматична история экранизации другого классического романа — «День триффидов».

Фильм 1963 года, снятый английскими режиссерами Стивом Секели (его имя почему-то отсутствует в титрах) и Фредди Френсисом, внешне также представляет собой добросовестный и обстоятельный пересказ литературного первоисточника. Кроме того, картину не назовешь малобюджетной — в ней присутствуют и спецэффекты, и недурная для своего времени анимация. Но… результат получился обескураживающим, и причина неудачи, по словам английского критика Джона Клюта, в том, что режиссеры «не имели ни малейшего понятия, для чего нужна научная фантастика и как она работает».

Герои картины без конца проповедуют — друг другу и зрителям, а также заняты выяснением отношений (по вялости и занудству любовная линия уступает только научно-фантастической). А главный драматический конфликт романа — мир под властью триффидов и попытки горстки уцелевших заново отстроить цивилизацию, разрушенную в результате глобальной катастрофы — остался как бы на обочине. Время от времени постановщики вспоминают, что на Земле, кроме обреченных (тех, кого метеорный дождь ослепил и сделал беззащитными перед растениями-хищниками) и горстки зрячих, способных сопротивляться агрессивной флоре, есть еще и сами триффиды! Загадочные мутировавшие растения, успешно решающие для себя проблему Liebensraum — «жизненного пространства»…

Когда о триффидах неожиданно вспоминают, камера, не жалея времени, смакует их со всех сторон, благо бригада художников и аниматоров постаралась на славу. А потом режиссеры, словно отработав обязательный номер на потребу любителям фантастики, снова погружаются с головой в хитросплетения любовной интриги: ясно, что она их интересует куда больше.

Любопытно, что одноименный английский телесериал (6 получасовых эпизодов, показанных по Би-би-си в 1981 году) вышел намного интереснее, живее, умнее своей киноверсии, нарушив очевидную тенденцию, связанную с количественным расширением аудитории: киноэкранизация глупее и примитивнее соответствующей книги, а телеверсия — еще глупее, чем кино…

По крайней мере в телесериале присутствует то, ради чего, хотелось бы верить, писал свой роман Уиндэм: злоключения всей нашей спесивой и беззаботной цивилизации, неожиданно поставленной на грань выживания. Слепое человечество становится легкой добычей новых обстоятельств (в фильме их символизируют триффиды), а прозрение во всех смыслах дается нелегко.

А теперь вернемся к литературе.

Книги Джона Уиндэма никогда не становились литературной или масс-литературной сенсацией, не завоевывали премий и не вызывали скандал или же культовое поклонение. Но они всегда переиздавались, включались в школьные и университетские курсы литературы — и неизменно присутствовали в списках самых представительных образчиков фантастической литературы XX века.

Все это в равной мере относится к главным романам, о которых шла речь выше. Другие книги писателя, по общему мнению, значительно уступают им, но также представляют интерес.

Это прежде всего цикл связанных между собой новелл об освоении космоса — тот самый «Толчок вовне» (1959), подписанный «соавторами» Уиндэмом и Парксом, о котором говорилось в самом начале. А кроме того, роман «Проблема с лишайником» (1960), в котором врачи и политики вынуждены держать в тайне открытый учеными эликсир бессмертия (ибо легко представить, что произойдет, если о нем узнают до массового производства снадобья); еще одна история юного супермена, наделенного экстрасенсорными способностями, — короткий роман «Чокки» (1968); и наконец, посмертно изданная «Паутина» (1979).

Однако Уиндэм завоевал еще и репутацию мастера короткой формы. Многие его рассказы и повести, составившие сборники «Джиззл» (1954), «Рассказы о гусятине и насмешнике» (1956), «Семена времени» (1956), «Посмотрим, как ей это удастся» (1961; выходил также под названием «Бесконечный момент») и другие, ныне справедливо причислены к классике.

Среди них особенно выделяются различные путевые дневники путешественников во времени, на себе испытавших специфические парадоксы — хроноклазмы (типа: что произойдет, если герой в прошлом убьет своего прадедушку или соблазнит прабабушку?). Между тем многие ли знатоки фантастики в курсе, что и этот ставший привычным неологизм изобретен не кем иным, как Уиндэмом? Я напомню лишь некоторые рассказы, хорошо известные по переводам: «Видеорама Пооли», «Странная история», «Хроноклазм».

И уж если речь пошла о парадоксальности мышления автора, то ее, на мой взгляд, лучшим образом демонстрирует саркастический рассказ «Контур сострадания» (на русский язык переведен как «Исчезнувший робот»), В этой новелле Уиндэм делает изящный реверанс в сторону коллеги Азимова: верный робот-слуга, не в силах более глядеть на мучения хозяев, в полном следовании Первому Закону Роботехники избавляет несчастных от постоянных источников этих мучений — их бренных и болезненных тел…

После триумфа своих главных романов 50-х годов Уиндэм не прекращал писать, хотя и с меньшей интенсивностью и, увы, далеко не столь успешно. По стандартам западного книжного рынка он вообще создал на удивление мало: каких-то неполных 20 книжек за три десятка лет.

И жизнь прожил какую-то несуетную и отчужденную. Настолько неяркую, что о ней вообще мало что известно.

Достаточно сказать, что единственный сын своих родителей Джон Бейнон Харрис собственной семьи не сподобился создать аж до наступления седьмого десятка! Да-да, он впервые надумал жениться, предусмотрительно спраздновав 60-летний юбилей. Впрочем, его браку с Грейс Уилсон не суждено было продлиться долго.

Не случайно именно Уиндэму принадлежит одна из самых резких и язвительных «женских утопий» (фактически — жесткая антиутопия) в западной фантастике — повесть «Посмотрим, как ей это удастся» (1956). В ней изображена ситуация, когда все мужское население вымерло и представительницам прекрасного пола теперь никто не мешает устроить жизнь «правильно». На деле, разумеется, получается еще больший кошмар, чем при прошлой цивилизации, когда везде доминировали мужчины. Не сомневаюсь, доживи писатель до наших дней, его за подобные выпады сегодняшние одержимые феминистки просто распяли бы…

К счастью, до всеобщего экстремизма сегодняшних дней Джон Уиндэм не дожил. Его последний опубликованный рассказ назывался программно оптимистично: «Жизнь отложена».

Рассказ вышел в 1968 году, all марта 1969-го 66-летний ветеран английской фантастики умер у себя дома в Петерсфилде — в том самом городе, где когда-то ходил в школу.

Джон Уиндэм оставив после себя книги, которые не устаревают. И славу, которая никогда не вспыхивала ярко — как фейерверк. Вместо этого она и по сей день горит ровно и камерно — как свеча.