Своим вмешательством Дуайт хоть и не полностью достиг цели, но спас груз мистера Тренкрома. На две недели «Все как один» отошел обратно на Силли и позже выгрузил товары в трех разных местах вдоль побережья. Дуайт также спас Росса, поскольку мистер Тренкром о нем позаботился. Тем, кого схватили на месте преступления, уже ничем нельзя было помочь, но те, кому повезло больше, получили поддержку. Россу сообщили, что когда дело «Черной субботы» будет слушаться на квартальной сессии суда в конце месяца, фермер и его сын из Гвитиана присягнут, что капитан Полдарк провел ночь на второе февраля у них.

Примерно через неделю после стычки к доктору Энису приехал хирург по имени Райт и помог ему с некоторыми пациентами. Через несколько дней доктор Энис отбыл в Лондон.

Позже Дуайт пожалел о своей поспешности, что не подождал до суда, но в то время он решил, что больше не может ждать. Он подкупил Томаса, выудил у него лондонский адрес Кэролайн и написал дважды, на случай, если одно письмо затеряется, с полным отчетом о своих приключениях в ту ночь и объяснив причины своего поведения. Зная ее как человека рассудительного, Дуайт ожидал, что ее прощальное письмо, написанное в понятной горячке и спешке, рано или поздно будет позабыто, и они составят новый план. Денно и нощно он твердил себе, что подождет до завтра, и, в конце концов, всё бросил и уехал.

Учитывая приближающуюся сессию суда и то, что на путь до Лондона требовалось пять дней только в один конец, у него оставался лишь один день, чтобы извиниться перед ней и примириться.

Этого было бы достаточно, если бы Кэролайн хоть чуть-чуть к этому стремилась. Она остановилась у сестры мистера Пенвенена Сары, и Дуайт дважды заходил, и дважды его не впустили. Тогда, посчитав, что за отказом стоит дядя Кэролайн, вечером он пришел в третий раз, в уверенности, что Кэролайн дома, и дал лакею денег, чтобы тот отнес ей письмо. Дуайт нетерпеливо ждал, пока не вернулся лакей с ответом, который гласил:

«Дорогой Дуайт!

Да, я получила твои письма. Я рада, что сделанный тобой выбор пошел на пользу Россу Полдарку и другим контрабандистам. Но этот выбор — твой выбор — был сделан еще до того, как ты узнал, что этот человек — доносчик. И потому на мой выбор повлиять не может. Разве ты сам не видишь? Мне очень, очень жаль. Для нас обоих это к лучшему.

Кэролайн».

На следующее утро он сделал последнюю попытку с ней увидеться, но безуспешную, и отправился домой.

В ожидании квартальной сессии суда жители Сола и Сент-Агнесс больше беспокоились о ней, чем о войне с Францией. Судей, как известно, выбирали, чтобы они действовали беспристрастно, но многие считали, что их выбрали за склонность действовать в соответствии с буквой закона. Председателем был преподобный доктор Холс, славящийся среди судей суровостью, и вскоре он, недолго думая, осудил контрабандистов. Четверо получили год заключения, а двоих — Неда Ботрелла и человека из Сент-Агнесс — приговорили к высылке на десять лет. Для Корнуолла, где контрабандистов обычно приговаривали к легкому наказанию, это оказалось весьма сурово, и к тому времени, как Дуайт Энис предстал перед судьями, все предвкушали недоброе.

Дело доктора Эниса стояло особняком. Так и не установили точно, каким образом он замешан, и вызванные свидетели ясности не добавили. Сам же Дуайт отказался давать какие-либо объяснения своим действиям, преподобный Холс не скрывал своей ярости. Никто не может, а в особенности человек образованный, вдруг появиться на краю утеса и разжечь там костер без каких-либо четких оснований.

Это, а также многое другое доктор Холс высказал во время длинной назидательной речи, последовавшей за его консультациями с членами суда. Особенно отвратительно, подчеркнул он, что известный доктор оказался вовлеченным в эту недостойную торговлю. На обладающих репутацией людях лежит большая ответственность — они должны препятствовать неправедному поведению своих менее просвещенных соседей, а не поощрять его и не участвовать в нем, как, вероятно (поскольку никакого другого объяснения предложено не было), поступил доктор Энис. По мнению суда, доктора Эниса следует приговорить к штрафу в пятьдесят фунтов или трехмесячному тюремному заключению.

Дуайт принял отповедь и штраф с недрогнувшим лицом, а когда слушания закончились, отказался принимать сочувствие и помощь со стороны зрителей. Весь этот месяц он показывал неожиданную для обычно столь любезного и терпимого молодого человека резкость и злобу по отношению к друзьям и сочувствующим. Его популярность в Соле и окрестностях взлетела до новых высот (не считая дома Веркоу), и многие гадали, почему доктор ведет себя так недружелюбно. Он с раздражением воспринимал любой дружеский жест и не реагировал на советы и сострадание.

Он избегал даже Росса и Демельзу, и когда они с Россом поскакали после суда домой, то впервые за это время поговорили наедине.

Некоторое время друзья обсуждали исход дня. Росс думал, что ни Ботрелл, ни человек из Сент-Агнесс не станут отбывать наказание. Военно-морскому флоту требовались люди, и двум заключенным, как опытным морякам, наверняка дадут возможность выбора.

— Не могу сказать, что это лучший вариант, но дело в самоуважении. Думаю, что хотя бы Ботрелл выберет флот.

— Рад, что тебя не обвиняли, Росс. Я подумал, они могут попытаться к тебе прицепиться, это ведь твоя земля, в особенности учитывая, как тебя пытались осудить на прошлых слушаниях.

— Так бы и вышло, если бы не Тренкром. Он снабдил меня свидетелями, которые присягнули, что меня не было дома в день выгрузки.

— У выхода из суда ко мне подошел человек, сказал, что он от мистера Тренкрома, и тот желает выплатить мой штраф.

— И что ты ответил?

— Разумеется, отказался! Я ввязался в эту авантюру не ради Тренкрома.

— Нет, ты сделал это ради меня. Я говорил, как к этому отношусь?

— Не стоит беспокоиться.

— Я перед тобой в неоплатном долгу.

— О, чепуха.

Несколько минут они ехали молча. День был ветреным, но не холодным. Над головами с криками кружили чайки, солнце придавало их крыльям блеск. Росс был не из тех, кто продолжает расспросы, когда они явно нежелательны, но понимал — что-то с Дуайтом не так.

— Третьего дня видел твоего друга Райта. Полагаю, ты до сих пор собираешься покинуть нас, когда всё уляжется?

— Я пока не определился.

— А как твоя женитьба на Кэролайн?

— Ее отменили. Глупое ребячество. К счастью, мы вовремя это поняли.

Росс уставился на своего друга.

— В результате этого дела с контрабандой?

— Нет, разумеется.

— Демельза настаивает, что это именно так. Говорит, ты сказал ей, что вы уезжаете в субботу ночью. Видимо, на планы повлияла твоя задержка?

— Не в ущерб мне, как я теперь понимаю. Нам не стоило этого делать, Росс. Мы несовместимы, были захвачены глупой страстью, которая не продлилась бы долго и сделала бы нас обоих несчастными.

— А сейчас к чему она привела?

— Мы временно несчастны, но потом будем за это благодарить. Если бы ты это признал, я был бы в долгу перед тобой, а не ты передо мной.

Дуайт говорил достаточно твердо, но Росс видел, чего ему это стоит. Ему хотелось бы сказать что-нибудь в утешение, но в глубине души он был такого же мнения, как и Дуайт. Эти отношения были обречены. Лучше горькое разочарование сейчас, чем унижение и несчастье от мезальянса длиной в целую жизнь.

Мысленно поискав другую тему, через некоторое время Росс сказал:

— МакНил, офицер драгун, после ранения выглядит неважно. Он и правда остановился у Бодруганов?

— Да. Они знакомы с ним со времен его первого визита и пригласили погостить. Я по-прежнему его навещаю.

— Ты? Вот так сюрприз.

Дуайт слегка улыбнулся.

— Я знаю. Мы по разные стороны закона. Но в субботу ночью я взял на себя ответственность и перевязал его рану в твоем доме, так что, похоже, он благодарен, что я не дал ему истечь кровью, в общем, потребовал, чтобы я снова его посетил, так мы и порешили.

— Вы могли бы побеседовать об этике контрабанды.

— Мы это не обсуждаем. Но думаю, он не желает никому зла, за исключением человека, который его подстрелил. Без сомнений, МакНил пока не может путешествовать и даже не смог присутствовать нынче на суде, он горько сожалеет о каждом дне, который проводит вдали от своего полка и войны с Францией.

— Думаю, если он будет терпелив, то за несколько месяцев возможность покрыть себя славой никуда не денется.

— Наверное, нет. Сложно предвидеть, как долго это продлится.

— Что ж, когда страна с армией в пятьдесят тысяч человек, главным образом задействованной за границей, вступает в драку с армией в полмиллиона, находящейся дома и ударяющей прямо во фронт...

— У нас есть союзники.

— Пруссия и Австрия? Весь прошлый год, когда у них имелись великолепные возможности, они медлили. Голландия? Думаю, голландцам понадобится кое-что поболее, чем несколько наших канонерок и полк пехоты, чтобы им захотелось сражаться.

— В последние недели я всё думал, что мне следует что-то предпринять, — сказал Дуайт. — Сложно понять, что именно, но эта мысль привлекает меня всё больше, наверное, помогает избавиться от ощущения собственной бесполезности.

— Что ж, не торопись. Обдумай всё хорошенько — когда окажешься на сковородке, с нее уже не спрыгнуть.

Перед тем, как они расстались, Дуайт сказал:

— А как твоя встреча с Марком Дэниэлом, всё оказалось тщетным?

— Не совсем, потому что показала мне, какой я самоуверенный глупец.

— Он не дал ни одного полезного совета?

— Ни единого.

— И долго ты намерен продолжать?

— Пока не закончится уголь.

Дуайт молчал, пока не натянул поводья на повороте.

— И как там Дэниэл, Росс?

— То событие оставило свои отметины, как ты и сам понимаешь.

— Да... как я и сам понимаю.

Росс поехал вниз по долине. «Черная суббота» имела и еще одно важное последствие. Теперь бухта Нампары стала бесполезна для мистера Тренкрома. Таможенники не следили за ней каждую ночь, но дурная слава той стычки и ущерба от нее надолго вывела бухту из игры. Теперь вопрос заключался не в том, хотят ли рисковать Полдарки, это мистер Тренкром не хотел рисковать. Это сильно повлияло на доходы Росса, разница была весьма существенной и совсем некстати. Он снова сделал ставку и снова проиграл.

Он попросил Демельзу не приходить на квартальную сессию, и поскольку теперь ему опасность не грозила, она согласилась. Сейчас ему предстояло всё ей рассказать, так что ужин запоздал. Потом они поговорили о шахте. Акционеры Уил-Радиант интересовались насосом, утром накануне суда Росс встречался с представителями другой шахты по поводу продажи иного оборудования.

— Росс, — внезапно произнесла Демельза, — я никогда об этом не говорила, но как-то в начале года я ездила в Сент-Агнесс за покупками — помнишь, я еще просила у тебя Брюнетку, и там я повстречала мистера Ренфрю, торговца свечами.

Росс взял в руки «Шербурн меркьюри», рассчитывая его пролистать, но аккуратно сложил, чтобы поразмыслить, и отложил на полку у окна, где лежали старые газеты.

— И мистер Ренфрю сказал, мол, как жаль, что ты продал последние акции Уил-Лежер. Я никогда не спрашивала тебя об этом, потому что... Ну, если ты не хочешь мне рассказывать, то и не станешь. Возможно, ты просто не хотел меня волновать. Или мистер Ренфрю ошибся и говорил о первоначальной продаже.

Росс снова подошел к камину и встал рядом.

— Нет, это правда. Я продал их в начале января. Выручил за них шестьсот семьдесят пять фунтов, весьма неплохая прибыль на мои вложения. Конечно, теперь у нас не будет дохода.

— И всё это ты вложил в Уил-Грейс?

Солгать ей было так легко, она сама этому способствовала, но тем меньше Россу хотелось так поступить.

— Нет. Только семьдесят пять фунтов. Остальными деньгами я погасил долг чести.

После небольшой паузы Демельза спросила:

— Ах да, я так и решила, что он прав, ведь он же сам акционер. Росс, как ты считаешь, последнюю партию пива, которую мы сделали, уже можно пить? Прежняя закончилась, а Джон очень рад стаканчику за ужином.

— Скажи ему, пусть попробует. Наверное, уже готово. Демельза, я уже давно хотел объясниться, но не знал, как это лучше сделать. Я просто ждал подходящего случая, когда уже больше не будет иметь значения, как я поступил с деньгами. А вместо этого приходится объяснять именно тогда, когда это так много значит.

Демельза задумчиво посмотрела на него.

— Это твои деньги, Росс. Поступай с ними, как знаешь.

— Не вполне. У меня множество обязательств. Но одно в особенности стоит выше прочих.

Что-то в выражении его лица послужило для Демельзы намеком на то, что сейчас последует. Она отложила шитье.

И Росс рассказал ей обо всем.

— Иногда, — закончил он, — чувствуешь себя обязанным. Независимо от того, так ли это в действительности, это кажется вопросом чести, а потом им и становится. Я уговорил Фрэнсиса вложить деньги в шахту. Теперь он мертв, а Элизабет и Джеффри Чарльз одиноки и без гроша. Хоть я и слабая защита для тебя и Джереми, но все же я жив и здоров и постоянно делаю, что в моих силах, все-таки заслоняю от ветра. Элизабет не имеет даже этого. С этими деньгами они могут многое, переживут первые тяжелые годы.

— Да. Я понимаю.

— До Рождества я, разумеется, не был в состоянии кому-либо помочь. Но мой неизвестный друг дал мне возможность дышать. И подарил идею, что я мог бы последовать его примеру. Мысль была поспешной, но я должен был, ради спасения собственной души, избавиться от ноши и обязательств. Конечно, тогда я рассчитывал, что еще несколько лет будут поступать деньги от Тренкрома.

Демельза молчала. Она разорвала хлопковую нить и уставилась на нее с прищуром.

— С деньгами Тренкрома, — сказал Росс, — мы могли позволить себе потратить этот капитал. Без них у нас снова затруднения или скоро возникнут. К счастью, впереди еще девять месяцев года. Но я сожалению о своей щедрости, как, к несчастью, наверняка и ты.

Демельза снова продела нить в иголку.

— Ты винишь меня? — спросил Росс.

— Разумеется, нет. Уж точно не из-за себя. Но я не столь уверена насчет Джереми. Но что сделано, то сделано, что толку это обсуждать, — она задумалась, откинув темные волосы со лба, словно неприятную мысль, — ты считаешь, что Элизабет в таком тяжелом положении?

— Думаю, да. А что?

— Что ж, я слышала, что ей оказывает внимание Джордж Уорлегган.

— Не сомневаюсь, что он так бы и поступил, если бы Элизабет позволила. Но она не позволит. Кто тебе это сказал?

— Сэр Хью Бодруган.

— Он снова здесь побывал?

— Да, заходил как-то днем на прошлой неделе. Просто проезжал мимо, так он сказал.

— Ты мне не говорила.

— Забыла. Он приглашал нас на охоту на прошлой неделе. Я ответила, что у нас другие обязательства, потому что знала, что ты не поедешь.

Росс наклонился, чтобы зажечь трубку, но та никак не разгоралась, и он высыпал табак и начал набивать трубку новым. Теперь Росс уж точно не стал бы журить жену за то, что кто-то ей увлечен, а она позабыла сказать о посетителе. Но возможно, он ощутил приступ раздражения не из-за визита сэра Хью, а из-за его слов.

— Задолго до смерти Фрэнсиса Джордж Уорлегган мечтал вбить между нами клин, и самый простой путь для этого оказался в дружбе с ними. Как только он в этом преуспел, и я, и Фрэнсис пострадали. Пытаясь теперь помочь Элизабет, Уорлегган просто продолжает ту же тактику. Хотя это и не было моей целью, когда я отдал ей деньги, они, тем не менее, укрепят ее против Джорджа.

— Да, — согласилась Демельза и занялась шитьем.

***

Двадцатого марта, во вторник, капитан Хеншоу заглянул к Россу в библиотеку, где тот работал. На его лице было особенное выражение, с собой он принес небольшой мешочек и опустил его на пол, снял шляпу и вытер лоб.

— Что, жарко? — спросил Росс. — Скоро замерзнете. Из-под двери уже с января дует, все никак не починим. Что это, остатки нашего угля?

— Только что поднялся молодой Эллери и притащил этот мешок. Я подумал, вам следует на это взглянуть, сэр и высыпал содержимое мешка на пол. Там был с десяток кусков кварцита, не особо отличающегося от тех, что добыли за последний год. Хеншоу с любопытством поглядел на Росса, а тот на него.

— Поднимите их, — сказал Хеншоу.

Росс так и сделал, взвесил пару кусков в руке, положил их на стол и взял еще парочку. Очень тяжелые.

— Что это, свинец?

— Олово.

— В каких количествах?

— В хороших. Еще есть тонкая прослойка меди, как видите, и кремний. Это в главном стволе ниже шестидесяти саженей. Настоящий темный гранит.

— Вы спускались?

— Да. Они прошли сквозь гранит, как вы знаете, но вчера не заметили жилу, свернув к восточному ответвлению старой медной выработки, как мы решили. Там на двадцати саженях оказалось олово, но в недостаточном количестве, и меди еще меньше. Да вы и сами знаете, просто кот наплакал. И впервые показались признаки олова.

— Каков размер залежи?

— Судя по весу, руды достаточно. Жила более узкая, но тянется в ширину на шесть футов или больше, а глубины мы пока не знаем.

Росс снова сел и уставился на стол.

— Я как раз закрывал учетные книги шахты. В субботу настанет ее последний день. Нечестивцы с Уил-Радиант почти согласились на мою цену за насос. Я специально заставил их ждать два дня, но завтра пошлю им письмо с согласием.

— А это?

Росс поддел ногой кусок породы.

— Поскольку мы потратили полтора года и все деньги на поиски меди, вряд ли стоит ожидать, что меня порадует находка небольшого количества олова.

— Судя по тому, как это выглядит внизу, я бы сказал, что стоит подумать еще раз.

— Хотите, чтобы я спустился?

— Да. Мне бы хотелось.

— Кто нашел олово?

— Эллери и Грин.

— И решили, что обнаружили Эльдорадо?

— Они взбудоражены, как вы можете себе представить. После стольких тщетных усилий...

— В их глазах жила выглядит гораздо больше, чем на самом деле, да?

— Мне бы хотелось, чтобы вы сами увидели, прежде чем мы продолжим разговор, — осторожно предложил Хеншоу.

Росс встал и захлопнул учетную книгу. Они вышли и направились в долину. На солнце набежали низкие серые тучи, тонкий дымок от трубы на шахте смешивался с ними. Чуть дальше на запад прорехи в перемещающейся завесе приоткрыли небо, синее с оттенком бледно-зеленого. Стоял тихий день, но северный холодный ветер портил безмятежность. Деревья в долине были еще черны, как в разгар зимы.

Всю дорогу они молчали. Поравнявшись с шахтой, Росс поднял взгляд на медленно раскачивающийся рычаг с противовесом. Тревисик сказал, что механизм прослужит пятьдесят лет, и наверняка не обманывал, представилась бы только возможность. Росс видел, что Хеншоу явно заинтересовался находкой, но сам он испытал уже столько горьких разочарований, и потому не позволял себе надеяться, что сейчас будет по-другому. Разве что они и впрямь наткнулись на оловянную залежь, не требующую дальнейших вложений и с перспективой быстрой окупаемости уже сделанных, нет никакого смысла оставлять шахту открытой.

В любом случае, олово обычно приносит меньше прибыли, чем медь, руду дороже обрабатывать на поверхности. До того как в семнадцатом столетии заработал Грамблер, в округе были и другие оловянные шахты. И до сих пор некоторые, выходящие на поверхность, работали, несколько человек с трудом добывали себе на пропитание, но Росс никогда всерьез не рассматривал возможность добывать олово в значительных количествах. Оловянная промышленность по-прежнему пребывала в плохом состоянии. Никто не стал бы вкладывать деньги в истощенную медную шахту на основании нескольких образцов породы.

Они спустились, и Росс осмотрел находку. В других частях шахты работы остановили, лишь большой насос терпеливо откачивал воду, а шахтеры, более или менее соблюдая очередность, брали куски породы, взвешивали их в натруженных руках, склонялись над ними, кивали, шептались и сравнивали с теми, что видели в прошлом. Большинство были по пояс обнажены, потому что на последних двадцати саженях становилось жарко. Росс взял кирку и работал в сторонке несколько минут, Эллери стоял рядом и указывал, куда идет жила.

Росс мало разговаривал, все рабочие знали о состоянии дел на шахте, но все, без сомнения, надеялись, что теперь всё изменится. Он не стал внушать им иллюзии, для этого еще слишком рано.

По дороге наверх он сказал Хеншоу:

— Согласен. Производит впечатление.

— Вы все время повторяли, будто чуете, что нужно еще углубиться.

— Да, но ведь не ради олова, не ради олова. Но это хоть что-то.

Когда они выбрались наверх и их поприветствовал теперь уже яркий день, Росс добавил:

— Я рад, что Эллери это обнаружил. Он и его партнер — хорошие люди. Можно только догадываться, как они спешили упаковать образцы и поднять их наверх, это будет существенной прибавкой к их жалованью.

— Уж больно им не хочется лишиться работы. Им было бы проще сдаться, если бы олово не нашли. Нам нужно только немного времени, посмотреть, что из этого выйдет.

— Согласен, но откуда взять средства? Кто их даст? Признаюсь откровенно, у меня и двадцати фунтов нет.

— Я никогда не верил вам, что можно найти жилу на большой глубине, — ответил Хеншоу. — Не таков мой опыт. Но вы оказались проницательны. Странно — вы ожидали медь под оловом, но не олово под медью.

— Что ж, у нас есть еще четыре дня. Нужно велеть всем приналечь до субботы.

Росс не сказал о находке Демельзе. Нет ничего хорошего в том, чтобы внушать ложные надежды. Но за его спиной шептались, и вскоре Демельза уже об этом прослышала и пожелала знать, что все это означает.

— Ничего не означает, — ответил Росс. — В лучшем случае — это как мелкий выигрыш в лотерею. Несколько месяцев назад мы могли бы разрабатывать олово как попутный продукт, никто не возражает против дополнительной продукции, и на доходы могли бы продолжать бороться. Но ничего более. Когда шахта закроется, это станет ударом для многих семей, и думаю, вполне естественно, что все надеются на невозможное.

— Как и я, — сказала Демельза.

И больше они об этом не разговаривали.

Не разговаривали до вечера четверга, когда зашел капитан Хеншоу. Он застал обоих дома, и потому разговор состоялся в присутствии Демельзы.

— Я только что опять спускался, сэр. Со вторника прошли приличный кусок. Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что это ценная залежь, а не обманка. Как вы знаете, руда богатая, как только можно пожелать. На этом этапе мне никак не хотелось бы заливать шахту водой.

Росс нахмурился от неловкости.

— Заливать ее водой не хотелось бы ни на каком этапе. Если бы только кто-нибудь снабдил нас углем для насоса...

— Именно об этом я и думаю, — извиняющимся тоном ответил Хеншоу.

— О чем это вы?

— Я думаю, что раз уж я больше вашего преисполнен энтузиазма, то могу и подтвердить свои суждения. Уил-Лежер сослужила хорошую службу, я сделал сбережения. Небольшие, но нам хватит на месяц или больше. Я могу внести сотню фунтов, если потребуется. Мне это кажется правильным, и я к этому готов.

— Правда? — уставился на него Росс.

— Да.

Росс знал Хеншоу двенадцать лет, с тех пор как тот стал горным капитаном на Грамблере. Он был честным и умным человеком. Его образование, как он иногда говорил, стоило его отцу пенни в неделю на протяжении восьми месяцев. Только благодаря способностям и проницательности он продвинулся — еще до наступления экономического спада — до позиции консультанта на пяти шахтах. После открытия Уил-Грейс Хеншоу теснее сдружился с Россом. Но Росс не опасался, что капитан делает это предложение из дружеских побуждений или из жалости. В отличие от многих других людей, которых можно было склонить к какой-то точке зрения, Хеншоу никогда не скрывал, что на первом месте для него стоит долг перед женой и семьей. Он мог бы отдать пять фунтов, чтобы спасти друга из тюрьмы, но ничто не заставило бы его рискнуть сотней из так тяжело заработанного капитала ради шахты, которая уже поглотила столько средств, и всё впустую.

Росс и Демельза переглянулись. Он понимал, о чем думает жена.

— Так значит, вы полностью уверены, что жила стоит разработки? После всех неудач вы настолько убеждены...

— Не вполне, сэр. Но думаю, что стоит потихоньку продолжать. Через неделю мы будем знать больше. Такое разочарование, что мы можем быть близко, а я потеряю двадцать пять фунтов. Если жила идет дальше, а я считаю, что так оно и есть, то я их верну через месяц. Но мы должны начать завтра же. Думаю, с вашего разрешения я пошлю в бухту Тревонанс или Бассет за углем. Только тогда он прибудет вовремя.

— Разумеется, посылайте, — согласился Росс, но ни по его лицу, ни по голосу невозможно было что-либо понять. Он старательно подавлял в себе чувство, которое со страхом опознал как надежду.

В тот же самый день, ближе к вечеру, Джордж Уорлегган отправился повидаться с родителями в Кардью и сообщил им, что Элизабет Полдарк согласилась стать его женой.