Мистер Коук, представитель Уорлегганов, купил акции по двадцать два фунта за штуку.

После уплаты Паско шестисот фунтов для Элизабет у Росса осталось семьдесят пять фунтов. Их можно было пустить на погашение других долгов или отложить для уплаты процентов. А еще он мог купить угля на месяц, чтобы Уил-Грейс продолжала работать до февраля.

— Думаю, будет неправильным продолжать дольше, чем мы планировали, — заявил Хеншоу. — Я разочарован не меньше вашего, разве что мои потери составили сотню фунтов, а не шестьсот. Но есть у меня предчувствие насчет этой шахты. С самого начала дело не задалось. Я никогда не думал, что руда будет такой бедной.

— Можем купить совсем немного угля для насоса. Я испытываю искушение его разобрать и сохранить до лучших времен.

— Мы и близко не видели жилы Треворджи, — сказал Хеншоу, хмуро глядя на карту. — Наверняка с самого начала это были лишь старушечьи байки. Сначала мы искали ее на Уил-Лежер, потом на Грейс. Если она и существует, то мы нашли бы хоть какие-то следы.

— И Марк Дэниэл, — задумчиво напомнил Росс. — Все пророчества оказались ложными.

— Думаете, в ту ночь он был в здравом уме?

— Возможно, его обманули те же самые надежды, что и нас. В северо-восточном конце тридцатого уровня была приличная руда...

— На прошлой неделе медь шла по сто три фунта за тонну, — Хеншоу прикусил мизинец. — Когда мы открыли Уил-Лежер, она была по восемьдесят. Какая жалость, что вам приходится продавать акции именно сейчас. Полагаю, из нее можно извлечь целое состояние, прежде чем она иссякнет. Если бы руда с Грейс имела хоть какую-то ценность... — он вытащил палец изо рта и уставился на него.

— Как там вчерашние пробы на семидесятом уровне?

— Медь, олово, свинец — всего понемногу, но недостаточно. Когда присутствуют все металлы, это, почитай, грязная руда. Медь там хуже и по качеству, к тому же ее совсем мало.

Росс поднял кусок рудной породы и покрутил его в руках то в одну сторону, то в другую.

— Мне кажется, здесь больше олова.

— Когда иссякает медная жила, она часто выглядит подобным образом.

— А что происходит потом, ниже? Ведь разлом в породе не исчезает. Разве нет вероятности, что на глубине снова появится медь?

Хеншоу покачал головой.

— Никто не знает, что нам приготовила земля. Некоторые говорят, что под землей море заходит далеко вглубь суши и создает родники, вода поднимается вверх, как кровь в человеческих венах. Так и медная жила — она, как кости или сухожилия, вдруг заканчивается по непонятным причинам... Это тяжелейшее разочарование, но на вашем месте я бы не выкидывал деньги на ветер.

Росс посмотрел в наполовину закрытое ставнями окно. Бледный и сероватый январский свет падал на прикрытый волосами шрам у уха. Сегодня на его лице отражались все былые невзгоды. Прежний вызов натиску бездушной природы, упрямый тайный гнев.

«Он никогда от этого не избавится», — подумал Хеншоу. — Это нечто врожденное».

— А если в этот последний месяц, — предложил Хеншоу, пытаясь отвести взгляд, — мы снова спустимся, не на восьмидесятый уровень, а последуем по слабым признакам, словно они стоящие, и посмотрим, что покажут следующие десять саженей? Я бы не стал возлагать на это больших надежд, но это бы утихомирило ваши душевные терзания.

— И как долго мы сможем продолжать без притока свежего капитала?

— Если следующая партия руды окажется такой же, как в прошлый раз, я бы сказал — недели три. Разумеется, если закроем более глубокие уровни, то еще недели две или три дополнительно.

— На кону и ваши деньги, как и мои. Я не могу решать за нас обоих.

— Ваша ставка в шесть раз больше моей, сэр. Я готов смириться с вашим решением.

— Горное дело у вас в крови.

— Сейчас ни о каком горном деле речь не идет. Это скорее чутье, и ваше чутье ничуть не хуже моего.

— Хорошо, — сказал через некоторое время Росс. — Спустимся ниже.

Когда Хеншоу ушел, Росс остался в старой библиотеке еще на час или дольше, сверяя цифры в учетной книге. Сейчас как раз был расчетный день, и снаружи выстроилась очередь шахтеров, они подходили по одному, ставили в книге отметку напротив своего имени и получали причитающееся жалованье. Почти все ставили подпись, и лишь некоторые довольствовались крестом. Все знали, что всего через несколько недель придут сюда в последний раз. У Росса нашлась пара слов для каждого, часто шутка или насмешливый комментарий. Они не были его друзьями, большинство Росс нанял при открытии Уил-Лежер, но за последний год они сблизились.

Когда ушел последний, Росс по-прежнему оставался в библиотеке, хотя уже давно перевалило за два часа. Он снова и снова взвешивал образцы руды, сравнивал более ранние с теми, что отобрали на этой неделе. Несколько раз он брался за молоток и откалывал куски. Один раз при этом чуть не пробил дырку в полу. Росс расположился в сторонке от тайника, сделанного в дальнем конце комнаты, под крайним окном. Там в полу вырезали люк и поставили два больших металлических сундука, чтобы прикрыть петли в половицах.

При взгляде на них он вспомнил, что нужно повидаться с мистером Тренкромом, потому что тот играл не по правилам. Кладовку сделали при условии, что товары будут храниться короткий срок, три или четыре дня самое большее, а потом их заберут. Но там до сих пор кое-что оставалось — рулон модного кружева и десять бочонков рома по пять галлонов каждая, а прошло уже три недели. Хорошего мало.

Тут через парадную дверь его позвала Демельза, Росс встрепенулся и ответил. Дом построили в форме буквы L, и Росс вышел из задней двери, повесил на нее замок и уже собирался пройти по саду, как увидел шагающего по долине Уилла Нэнфана.

Уилл был его старым другом. Он уже некоторое время как удачно отошел от дел, имел небольшой участок земли, пять повзрослевших детей и прелестную вторую жену. Это был крупный светловолосый мужчина сорока с лишним лет, еще привлекательный, и увлекающийся игрой на скрипке.

— Добрый день, сэр, рад вас застать, решил, что сейчас как раз подходящее времечко заглянуть.

— Входи, Уилл. У тебя есть для меня новости?

— Да, но я бы не пришел, кабы они не были такими важными. Я зашел сказать, что мы нашли Марка Дэниэла.

Росс резко повернулся к нему.

— Нашли? В Шербуре?

— Нет, сэр, не в Шербуре. Он в Ирландии.

Росс уставился на дымоход шахты на холме. Из него валил черный дым, а это означало недостаток жара. Росс молчал.

— Вот почему мы не могли отыскать его следов. Его знакомые говорили, что он уехал, но не знали куда. Девять месяцев назад в Шербуре бог знает что творилось. Все эти революционные беспорядки. Дом подожгли, да и много чего еще. Народ стал коситься на Марка – иностранец как-никак, вот он и решил попытать счастья в Ирландии и улизнул на ирландском кече, что перевозит время от времени товар. Говорят, живет он в Голуэе, или что-то в этом роде.

— И откуда ты всё это узнал?

— Поболтал с капитаном одного из кечей. Оказалось, он дружит с Марком. Время от времени мы ведем дела с ирландскими судами. Они ходят на острова Силли, как и мы, где оставляют товар, и мы тоже. Размер у них маловат, ясное дело, и часто они плывут, загруженные под завязку.

— Когда ты снова увидишь этого человека? — спросил Росс.

— О'Хиггинса? На следующей неделе, как пить дать. «Все как один» не отплывет до конца месяца, но в понедельник поведу на Силли куттер, если распогодится.

— Передашь ему сообщение от меня?

— Я уже ему сказал, что вы хотите повидаться с Марком Дэниэлом.

— Хорошо. Пошлю Марку записку. Кто-нибудь ему прочтет, да хоть бы и священник. Входи, — Росс отпер дверь библиотеки и снова прошел за стол.

В ожидании мужа Демельза кормила Джереми, она встала и подошла к окну, как раз когда Нэнфан покидал библиотеку. Когда появился Росс, он выглядел озабоченным, но довольным. Некоторое время супруги ели молча, болтал только Джереми, хотя понимал сказанное только он сам.

Росс рассказал, зачем приходил Уилл Нэнфан. Демельза произнесла лишь:

— Рада, что мы наконец узнаем.

— Да. Я боялся, что он погиб. Прошло столько времени.

— Ты попросишь его приехать?

— Попрошу его встретиться со мной на Силли. Для него это безопасней, и он наверняка приедет.

— А ты как туда доберешься?

— Могу заплатить рыбакам, чтобы доставили меня туда из Пензанса. Или с Тренкромом, когда тот поплывет в следующий раз.

— В таком случае ты не будешь настолько уверен, чем если бы привез Марка на шахту. Он наверняка с готовностью приедет.

— Приедет. Но это разговор на полчаса, если иметь при себе план шахты. Мне просто нужно знать, о чем он говорил и где это искать.

***

Лотти Кемпторн чувствовала себя намного лучше. Как сказал Чарли, «Сейчас она неплохо выглядит, оспа ее пощадила». Дуайт осмотрел другого ребенка, но не нашел пока никаких симптомов. И больше ни одного заболевания в деревне. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он зашел ближе к вечеру и совсем не обрадовался, увидев там Розину Хоблин и ее мать.

Чарли пребывал в приподнятом настроении, и вскоре Дуайт понял, по какой причине. Розина с благословения своего отца дала согласие выйти замуж за Чарли. Узнав об этом, Дуайт с удивлением посмотрел на Розину, и та вспыхнула. Ему никогда не приходило в голову, что она может влюбиться в престарелого ухажера, и сейчас Дуайт по-прежнему не был в этом убежден. Она пошла по пути наименьшего сопротивления, поддалась на его уговоры, а ее отца убедило то, что Чарли мог предложить девушке.

Брак вполне мог оказаться и счастливым. После переделки коттедж Чарли стал светлее и гораздо комфортабельнее того, в котором она жила. К тому же ей не придется целый день проводить с иголкой в руке. Даже сейчас, с миловидным личиком и прямой походкой, девушка могла рассчитывать лишь на предложение со стороны какого-нибудь незрелого юнца, зарабатывающего пять или шесть шиллингов в неделю и с полуразвалившейся хибарой в качестве дома.

Но все же, подумал Дуайт, у них будет молодость и любовь, и даже если этот всплеск продлится недолго, в нашем тусклом мире не стоит с такой легкостью от этого отказываться. Уж он-то знает.

— Подумываем пристроить в следующем году еще комнату, — сказал Чарли, — для Лотти и Мэй. К тому ж у нас с Розиной тоже может выйти прибавление, чтобы всё чин чинарем, как полагается.

Дуайт оглядел комнату. Он не был человеком наблюдательным в общепринятом понимании и вдруг заметил перемены, произошедшие в коттедже за полтора года, хотя посчитал, что те произошли только в последние недели. Новые занавески, хорошие глиняные чашки, коврик у порога, свечи в подсвечниках, стекло в окнах. Он посмотрел на Кемпторна, а Чарли, который в это мгновение инстинктивно посмотрел на доктора, быстро опустил взгляд.

— Надеюсь, вы будете счастливы, — сказал Дуайт.

— А мы надеемся, что вы придете на свадьбу, — быстро ответил Чарли. — Правда ведь, Розина? Мы ведь все обязаны доктору. Он вылечил хромоту Розины. И меня от чахотки. Если б не это, я бы никогда не смог вести пристойную жизнь, зарабатывая починкой парусов.

— А теперь и Лотти идет на поправку, — сказала миссис Хоблин.

— Когда вы собираетесь устроить свадьбу? — спросил Дуайт.

— В следующем месяце, сэр. Мы еще не объявляли, и нужно время, чтобы всё подготовить. К тому времени и Лотти поправится.

— О да, к тому времени она уже будет бегать.

Если случится чудо, и больше никто не заболеет. Чарли по-прежнему смотрел на него. Чарли был загадкой: добродушный, дружелюбный, как собака, вечно улыбающийся, всегда благодарный. Как слышал Дуайт, он никому не позволял забыть, что обязан доктору своим здоровьем. Но всё же Дуайт, особенно в последние месяцы, чувствовал себя в его присутствии несколько неловко. Во время недавних неприятностей он скорее готов был положиться на хмурый взгляд Джаки Хоблина, чем на не сходящую с лица желтозубую улыбку Чарли Кемпторна.

Приехав домой, Дуайт не увидел Боуна, а лошадь гостя была привязана за углом, так что ни о чем не подозревающий Дуайт прошел сразу в гостиную.

Она стояла у окна, высокая и прямая, как копье, и тут же с улыбкой повернулась к нему.

— Кэролайн... В чем дело?

— Во всем. Я поражена, открыв твою тайную жизнь! «От Розины с любовью». Так к тебе обращаются пациентки?

Она протянула сшитый Розиной шарф с еще приколотой запиской. Дуайт взял его, но тут же бросил обратно в кресло и взял Кэролайн за руки.

— Тебе следовало послать записку, любовь моя. Тебя отпустили без преданного конюха?

— Нет, я от него удрала. Я не смогу задержаться надолго...

— Я так рад тебя видеть. Дай на тебя посмотреть. Когда ты от меня далеко, я всегда...

— Возникло кое-какое осложнение, и я здесь, чтобы о нем сообщить. Дядюшка Рэй объявил о нашем отъезде в Лондон через неделю. Он намерен покинуть Киллуоррен третьего февраля.

Дуайт уставился на нее.

— Тогда перенесем наш собственный отъезд на пару дней. Вот и всё. Немного приготовлений, но мы сможем уехать первого.

— Есть новости от Пола Хардвика?

— Да. Он считает, что в городе откроется вакансия, когда доктор Маркис отойдет от дел. А до той поры, по его словам, будет несложно найти временную работу. Он считает, что мне не стоит открывать собственную практику.

— Не сомневаюсь, что аптекари защищают собственные интересы. Дуайт, я думаю, лучше назначить наш отъезд на второе число. Если предполагается, что утром третьего я отправляюсь в Лондон, то будет гораздо проще собрать вещи. Вместо того чтобы сбегать с узелком через окно, как мы собирались, я просто спущу вниз сундуки и благополучно погружу их в экипаж.

— Ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы ехать в собственном экипаже?

— Разумеется. Почему ты так против этого восстаешь? Потому что выглядит так, будто я с тобой сбегаю?

Он нахмурился.

— Не совсем. Но я... Что ж, я хотел бы сам оплатить поездку. Без сомнений, в будущем это неоднократно послужит поводом для споров, мне стоит привыкнуть к жене с собственной волей и собственным капиталом.

— Особенно с собственной волей.

— Но в первый раз я все же предпочел бы, чтобы мы путешествовали на мои средства и по моему разумению. Признаю, логики тут нет никакой, — улыбнулся он. — У тебя есть карета, так почему бы ей не воспользоваться? Но...

— В самом деле, почему бы нет? Как только мы покинем Корнуолл, никто не будет знать, что это не твоя карета. Я уж точно не скажу ничего подобного.

Снаружи послышались шаги Боуна по гравийной дорожке. Теперь разговор долго не продлится, и они спешили его закончить. Эта встреча могла оказаться последней перед их свадьбой, но Дуайт не стал ее целовать.

— Я не боюсь оспы ни в каком виде — ни ветрянки, ни коровьей, — сказала Кэролайн. — Но я чудовищно ревную тебя к Розине, тем более что она больше не хромает. Милый шарф, хотя и грубоватый для джентльмена. Я увидела ее лишь на прошлой неделе, когда была в Соле. Признаю, она милашка. Надеюсь, ты не бросишь меня, дорогой.

— Я довольно чувствителен к подобным шуткам, — сказал Дуайт, снова вырвав шарф из ее рук, — и надеюсь, что ты больше не будешь так шутить. Если кого и бросят, то ты меня, и ты прекрасно это знаешь. Я не буду чувствовать себя спокойно, пока не надену на твой палец кольцо.

— Если не собираешься продеть кольцо в мой нос, можешь надевать, и побыстрее.

Она стала натягивать перчатки. Дуайт отошел к боковому столику, пытаясь принять ее слова за шутку, хотя сам не считал их смешными. Кэролайн проследила за ним взглядом, слегка смущенная после собственной остроты.

— Ты сожалеешь об этом решении, Дуайт?

Он тут же развернулся.

— Боже, как я могу об этом сожалеть!

— С тех пор как мы решили уехать, я часто замечаю, что ты чувствуешь какой-то дискомфорт, неловкость, назови как хочешь, — она откинула волосы, чтобы завязать шарф. — Это идет вразрез с твоими принципами?

— Вовсе нет. Прошу, поверь, — Дуайт посмотрел на нее, а потом посмеялся сам над собой. — Ты неисправима, Кэролайн. На секунду я решил, что ты говоришь серьезно. Должно быть, ты бранишь меня за то, что я всё воспринимаю слишком буквально.

— Думаю, — тут же ответила Кэролайн, — что ты не воспринимал бы всё так буквально, если бы тебя не мучили серьезные сомнения.

— Полный вздор. Уверяю, — он крепко взял ее за локти. — Кэролайн, посмотри на меня. Я тебя люблю. Разве это ничего для тебя не значит? Разве это совсем ничего не значит?

— О да, много значит, поверь.

— Как-никак признание. Тогда не пытайся подгонять меня странными сомнениями, которые вселяешь в мою голову. С твоей стороны это озорство, но нечестное. Мы же обдумали всё до конца, и как я могу теперь сомневаться? Что же до способа, то эти сомнения я озвучивал гораздо раньше, теперь всё забыто.

Кэролайн положила руку в перчатке на шейный платок Дуайта, похлопала по нему, а потом рука скользнула к щеке, с нежностью.

— Прости, если причинила тебе страдания. Просто иногда я думаю, что когда всё свершиться и станет обыденностью, когда я буду сидеть рядом с тобой у камина, делить с тобой постель и стол, я думаю о том, не будешь ли ты вздыхать по своим корнуоллским пациентам и былому бессребреничеству.

— На это я могу ответить только «нет». Да как ты вообще можешь сомневаться? Ты, которая отказывается от тридцати или сорока тысяч фунтов ради захолустного доктора? Когда пройдут первый восторг и новизна и придется жить экономно, к чему ты не привыкла... Когда ты не в состоянии будешь сравниться с богатыми жителями Бата, охотиться, одеваться и развлекаться подобно им...

— Во-первых, как ты знаешь, я не считаю, что отказываюсь от тридцати или сорока тысяч фунтов, я могу уладить размолвку и оставить возможности для примирения. Мои дядюшки лают, но не кусаются, и больше им некому оставить деньги, разве что выводку племянников и племянниц, которые и так вполне обеспечены. Но если они останутся при своем мнении и завещают капитал Астрономическому обществу, я уж точно не буду жаловаться и считаю обмен справедливым. Я намереваюсь жить собственным разумением и не собираюсь их подкупать, оставшись их домашней кошечкой. Мне только принесет пользу, если я буду стоять на собственных ногах, Дуайт, и ты должен мне помочь.

— Я помогу тебе, дорогая. Думаю, мы должны помочь друг другу.