ВОЛНА СЛУХОВ О ПРЕДСТОЯЩЕМ АКЦИОНИРОВАНИИ ВСЕРОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ТЕЛЕРАДИОКОМПАНИИ (ВГТРК) ДОСТИГЛА СВОЕГО АПОГЕЯ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВЛАДИМИР ГУСИНСКИЙ, ГЛАВА И СОВЛАДЕЛЕЦ ГРУППЫ «МОСТ», ОБЪЯВИЛ О РЕШЕНИИ ПОЛНОСТЬЮ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ БИЗНЕСУ, СВЯЗАННОМУ СО СМИ.

КОНКУРЕНТЫ В БОРЬБЕ ЗА КОНТРОЛЬ НАД ЕДИНСТВЕННЫМ ТЕЛЕКАНАЛОМ (А ИМЕННО КАНАЛ РТР ЯВЛЯЕТСЯ НАИБОЛЕЕ ЛАКОМЫМ КУСКОМ В СТРУКТУРЕ ВГТРК), ОСТАВШЕМУСЯ В СОБСТВЕННОСТИ ГОСУДАРСТВА, НАРЯДУ С ГЛОБАЛЬНЫМИ ЦЕЛЯМИ РЕШАЮТ ТАКТИЧЕСКИЕ ЗАДАЧИ. А ВДРУГ АКЦИОНИРОВАТЬ ТЕЛЕКОМПАНИЮ НЕ УДАСТСЯ? ТОГДА ЖЕЛАТЕЛЬНО ПОСТАВИТЬ ВО ГЛАВЕ ЕЕ СВОЕГО ЧЕЛОВЕКА.

Последующие несколько дней я провел в постели. Когда я просыпался, в комнату входил незнакомый мне мужчина. Он приносил поднос с едой, а после того как я, не чувствуя вкуса, съедал что-нибудь, делал мне укол, и в течение десяти минут я засыпал.

Постепенно я пришел в себя. Апатия спала. Нормальное физическое самочувствие восстановилось полностью. В том, что спала апатия, главную роль сыграли «крутые». Я чувствовал, что жажда мести не утихла, и мне хочется их убивать снова и снова. Никаких угрызений совести я не испытывал.

Меня никто не беспокоил. Еду и газеты приносили исправно. Я не выходил из комнаты, которая была оборудована как гостиничный номер, с туалетом и ванной. Желания покинуть это место, где еще несколько дней назад я искупался в крови, творя месть, и отправиться домой я не испытывал. Более того, сама мысль о том, что я рано или поздно должен буду переступить порог своей квартиры, приводила меня в ужас.

За время, пока я валялся в постели, газет накопилось внушительная кипа. Я начал их просматривать.

Все газеты публиковали аналитические статьи, посвященные победе Темной Лошадки на референдуме о введении неограниченного президентского правления. Я отметил, что количество мнений и прогнозов последствий наступления диктатуры явно превышало норму, которую средний российский обыватель мог переварить. Несколько раз на первой полосе одной из крупнейших московских газет мне попадались статьи, подписанные В. Дубковым. Пинкертон был ярым противником диктатуры, но в отличие от большинства демократически настроенных журналистов, не сыпал ярлыками и не пугал россиян Апокалипсисом, который в ближайшее время обрушится на страну в результате «победы Антихриста на президентских выборах и референдуме».

К разгону парламента и запрету на политическую деятельность я отнесся с полным равнодушием. Логический конец социальной вакханалии. Любой мало-мальски грамотный историк должен был предвидеть такой конец. А вот Временный уголовный кодекс мне понравился. Хотя и слабоват для современной обстановки. В решительности Темная Лошадка явно уступал своим предшественникам. Свод законов 1649 года предусматривал смертную казнь в двухстах случаях, в то время как ВУК — только в сорока восьми. Интересно только, как новый режим будет приводить в действие этот механизм при существующей судебной практике. Вряд ли диктатор осмелится ввести в действие «сталинские тройки», а нынешние суды не в состоянии воплотить ВУК в жизнь в необходимых масштабах. Нет, здесь нужно что-то другое.

«Президентский вестник» состязался с демократической прессой в описании ужасов российской действительности. Только события описывались настоящие и прошлые. Убийства, убийства, зверства, мерзость.

Во мне вновь заговорил историк. Я пытался осмыслить российскую историческую действительность, но она не подпадала ни под один из известных мне исторических законов. Феодализм в России — кровь и нищета. Капитализм в России — кровь и нищета (в сказки о благоденствии русского народа в 1913 году я не верил). Социализм — кровь и нищета. Новый капитализм — кровь, нищета и мерзость.

Постсоциалистический период вообще не поддавался объяснениям. Какая-то дикая смесь всех экономических формаций, включая первобытнообщинную и рабовладельческую. В памяти почему-то всплыли слова Сталина из моих галлюцинаций о психическом заболевании нации.

«В ЦЕЛОМ ПО РОССИИ КАЖДЫЙ ПЯТЫЙ ВЕРДИКТ ПРИСЯЖНЫХ — ОПРАВДАТЕЛЬНЫЙ. А ПО МНЕНИЮ НЕКОТОРЫХ АДВОКАТОВ, ЧУТЬ ЛИ НЕ КАЖДЫЙ ВТОРОЙ ПРОЦЕСС ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ОПРАВДАНИЕМ ПОДСУДИМЫХ. ПРИ ЭТОМ ИСКАТЬ ЛОГИКУ В ДЕЙСТВИЯХ ПРИСЯЖНЫХ СОВЕРШЕННО БЕСПОЛЕЗНО».

«Megapolis Express», № 1, 1997

Я включил телевизор. «Президентский канал» показывал интервью с премьер-министром нового правительства. Он был единственным известным стране политиком эпохи президента Ельцина. Набрав приличный рейтинг в предвыборной гонке, он за несколько дней до выборов неожиданно снял свою кандидатуру и, объявив о готовности возглавить правительство в случае победы Темной Лошадки, призвал своих сторонников голосовать за кандидата в диктаторы.

— Григорий Александрович, — обратился к нему ведущий. — Вы, что называется, демократ первого призыва. Каким образом Вы оказались в команде диктатора? Что заставило Вас, политика демократической ориентации, примкнуть к диктатуре?

Умное лицо премьера стало насмешливым. Он некоторое время смотрел на ведущего, как учитель на бестолкового ученика, не понимающего десятичной дроби. Стиль и эмоциональное оформление его речи меня всегда немного раздражали. Раздражали и сейчас, но, тем не менее, я признавал, что это первый человек в российском правительстве за последние десять лет, чье лицо носило признак интеллекта.

— Во-первых, я не политик. Я — экономист. То, что я занимался политикой и даже возглавлял политическое движение, было ни чем иным, как актом гражданского отчаяния. К сожалению, путь к руководству экономикой России всегда лежал не через профессионализм, а через политику.

Во-вторых, я ни к кому не примыкал. Я занял государственный пост. Я это подчеркиваю. Государственный, а не политический. Так что, если я и примкнул к кому-либо, так это к государству.

— Но, насколько я помню, Вам предлагались высокие посты и в прежнем, скажем так, демократическом правительстве. Почему же вы отказались примкнуть к государству в период демократии?

— Вопрос с подвохом?

— Ни в коей мере… Я действительно хотел бы разобраться в трансформации Вас из сторонника демократии в сторонника диктатуры.

— Я не сторонник ни демократии, ни диктатуры. Я сторонник экономики и правильного ею управления. Если бы на выборах победили коммунисты, реставрировали коммунистическую диктатуру и предложили мне возглавить правительство, я бы отказался. По той простой причине, что не видел бы никаких перспектив к радикальным изменениям в системе управления. Потому что экономике продолжали бы диктовать свою волю политики, только уже представляющие интересы других финансовых и коммерческих структур. Хотя не исключаю, что и прежних. И, в конечном итоге, интересы конкретных физических лиц, которые не светятся в прессе и на телевидении. В ход продолжали бы идти различные по форме, но одинаковые по содержанию трюки для получения конкретными структурами, а точнее личностями, сверхприбыли, которая по-прежнему перекачивалась бы за рубеж. Всякие квотирования, лицензирования, КНО, налоговые и таможенные льготы, институты уполномоченных банков Минфина и так далее, и так далее. Диапазон достаточно широк. При полном отсутствии какой-либо ответственности этих политиков на должностях вице-премьеров и министров и подвластных им чиновников.

— Почему вы думаете, что теперь это невозможно?

— Сами увидите. Во-первых, о безнаказанности, как вы уже, видимо, догадались, теперь речи быть не может. Но не это главное. Главное, что создана новая система управления, и решения правительства будут направлены исключительно на экономические интересы государства. Это во-вторых.

— Вы имеете в виду, на интересы общества?

— Нет. К сожалению, из-за сложившейся ситуации мы вынуждены на первом этапе разделить интересы государства и общества. Но интересы общества — это второй этап, который наступит автоматически после того, как интересы государства будут удовлетворены.

— Это мы уже слышали от коммунистов в период социализма.

— Верно. Они провозглашали приоритет интересов государства. Но, увы, интересами государства они считали сохранение созданной ими идеологии. И когда вставала дилемма — идеологический догмат или экономическая целесообразность, они отдавали приоритет первому. Если бы они действительно создавали сильное экономически, а не идеологически государство, то интересы общества удовлетворялись бы автоматически. Это альфа и омега любой экономики. Сильное государство, я имею в виду экономику, а не вооруженные силы, — богатое население. Но я продолжаю о будущем, после экскурса в прошлое. Правительство, которое я возглавил, получило полную свободу действий. Кроме того, мне предоставлено право монопольно решать все кадровые вопросы, касающиеся правительства, и я получил гарантии президента, что в ближайшие два года ни он, ни один из членов его команды не вмешаются ни в один вопрос, находящийся в компетенции правительства. Фактически я — экономический диктатор России. Естественно, на мне лежит вся ответственность.

— К какой же ответственности Вас могут привлечь, если вы провалите экономическую политику?

— Почитайте Временный уголовный кодекс. Там Вы найдете по меньшей мере пять статей, по которым меня можно будет приговорить к расстрелу.

— И Вы согласились на такие условия?

— Я не согласился. Я их выдвинул, а президент их принял.

— Когда Вы говорите «правительство», Вы имеете в виду и силовые структуры?

— За исключением министерства обороны.

— Какова же роль президента и его команды?

— Их роль будет заключаться только в обеспечении работы правительства и выполнения его решений. Самыми жесткими методами. Когда я подал президенту экономическую программу вывода российской экономики из кризиса, он отказался ее читать и сказал: «Я в этом ничего не понимаю. Об эффективности Вашей концепции я буду судить по результатам. Но помните. Мы будем быстро и жестко устранять все препятствия к ее реализации. Как, это уже моя забота. В этом Вы ничего не понимаете. Но Вы ответите за свою программу головой».

— Вас это устраивает?

— Я не вижу другого выхода.

— Вы будете привлекать иностранных советников?

— Безусловно. Но только для анализа ситуации. К выработке решений они допущены не будут.

Премьер посмотрел на часы.

— К сожалению, время, выделенное мною вашему каналу, истекло. Можете задать последний вопрос.

— Скажите, какое министерство станет ключевым в управлении экономикой? Министерство финансов? Министерство экономики?

— Министерство внутренних дел.

В дверь постучали. Вошел Тарасов. Я выключил телевизор и протянул ему руку.

— Привет. Присаживайся.

— Некогда. Тебя ждет Сидоренко.

— Где?

— В городе.

По дороге мы молчали. Я ни о чем его не спрашивал, так как в целом мне была понятна их связь с Котом. Тарасов же молчал, видимо, считая, что я еще не отошел от того состояния, в котором человека не следует беспокоить.

Мы подъехали к Пяти Углам. Машина свернула на Разъезжую и заехала в арку, над которой висел номер дома — 1. У меня защемило сердце. В этом доме до нашей женитьбы жила Нина с родителями. И именно сюда я пришел в семидесятом знакомиться с будущими тестем и тещей. Отец Нины, интеллигент далеко не в первом поколении (в дальнейшем он сыграл большую роль в формировании моих взглядов на историю СССР, из-за которых я чуть не загремел на Колыму), был человеком очень своеобразным, о чем меня предупредила моя невеста. Было необходимо понравиться ему с первого захода. В противном случае, утверждала Нина, отношения будет строить очень сложно.

Я решил прийти на первую встречу с подарком. Причем подарок, по моему мнению (сыграла роль совковая психология), должен был представлять какой-нибудь дефицит. Я позвонил своему приятелю, который работал продавцом в «Пассаже», и потребовал в течение дня достать мне дефицит. «Какой?» — спросил приятель. «Любой, но к вечеру», — ответил я.

За тридцать минут до конца рабочего дня мне позвонила Нина и предупредила, что задерживается, но чтобы я ехал к ней домой, так как родители предупреждены и ждут. Следом раздался звонок приятеля, оповестивший меня о том, что я мог приехать за дефицитом. Я помчался в «Пассаж», который оправдал свое название. Дефицитом оказалась связка пипифакса, именуемого в Советском Союзе «сральной бумагой». Победное лицо моего приятеля, гордого выполнением поручения точно и в срок, что поднимало его социальную значимость в его собственных глазах, удержало меня от облечения моих эмоций в словесную форму. Накинув на плечо связку, я поехал на Разъезжую. Настроение повысили несколько теток интеллигентной наружности, которые подходили ко мне в метро и на улице с вопросом: «Где вы это купили?»

Мать Нины, сдерживая улыбку, провела меня в кабинет мужа, где последний сидел в вольтеровском кресле прошлого века, уткнувшись носом в какие-то бумаги.

«Витя, это жених Ниночки. И с подарком», — представила она меня главе семейства. Тот посмотрел поверх очков сначала на меня, потом на пипифакс и торжественно произнес: «Молодой человек, если бы вы принесли мне ящик коньяка, я бы сказал — упиться можно!» Очень скоро мы стали друзьями.

«Выходи», — прервал мои воспоминания Тарасов. Мы направились к одному из трех подъездов, который располагался напротив подъезда, где когда-то жили родители моей жены. Поднялись на второй этаж. Дверь сразу же открылась. «Проходи», — сказал Тарасов, а сам повернулся и пошел на выход. Я прошел в квартиру, которая сильно смахивала на гостиничный номер. В одной из трех комнат на диване и в кресле расположились Кот и брюнет лет сорока пяти, который с момента моего появления не спускал с меня больших темных глаз. Под его взглядом было немного не по себе.

На журнальном столике стояла бутылка «Отборного» коньяка и три рюмки. Рядом с бутылкой — блюдечко с дольками лимона и коробка шоколадных конфет.

Кот рукой указал мне на второе кресло и, после того как я сел, представил мне незнакомца: «Николай Иванович. Доктор медицинских наук. Профессор». Брюнет протянул мне правую руку, левой наполняя мою рюмку: «Давайте за знакомство. Коньяк отличнейший».

Завязалась неторопливая беседа, в которой Кот участия не принимал, но внимательно слушал. Голос у Николая Ивановича был очень ласковый и навевал покой, даже как-то убаюкивал. При этом, обращаясь ко мне, он употреблял всякие ласковые слова типа «голубчик», «дорогуша моя», «дружочек». Вопросы сыпались на меня один за другим: какой я цвет больше всего люблю, а какой мне неприятен; какой запах мне нравится; какая музыка меня волнует, а какая раздражает; кто меня больше притягивает, блондинки или брюнетки, полные или стройные; какое мое любимое блюдо; когда я себя лучше чувствую, в жару или в холод. При этом вопросы были не сами по себе, а как-то плавно вписывались в беседу.

— Вы ведь историк, — вдруг перешел на другую тему профессор, — мне было бы интересно узнать взгляд профессионального историка на развитие ситуации в России в период: середина восьмидесятых — настоящее время.

— Вряд ли я смогу Вам что-нибудь сказать на эту тему, — ответил я, — поскольку от прежних взглядов я отказался, а новые еще не сложились. Слишком много исторических абсурдов, не поддающихся анализу.

Кот и Николай Иванович переглянулись.

— Скажите, голуба моя, что Вы брали за основу, какой подход использовали при проведении исторического анализа какого-либо периода, скажем, нашего государства?

— Ну, долгое время основой был постулат Маркса о том, что бытие определяет сознание. То есть поведение масс, определяющее ход исторического развития, диктовалось уровнем экономики и системой распределения материальных благ. После падения коммунистического режима, насколько я знаю, единого подхода не существует. У некоторых историков сейчас популярен подход Тойнби. У других — культурологический подход Шпенглера. Да мало ли…

— Меня интересует ваш подход.

Профессор внимательно смотрел на меня, и по его лицу я видел, что все основные методики исторического анализа ему известны не хуже, чем мне. Краем глаза я видел, что Кот пристально меня изучает. В душе появилось некоторое беспокойство. Пока Николай Иванович задавал мне вопросы, касающиеся моего индивидуального восприятия окружающего нас мира, мне была понятна цель беседы. Он просто тестировал меня как психолог. Резкий поворот к истории государства российского был мне не понятен.

— Я не могу признать правильным ни один подход из ныне существующих. А своего у меня нет. Еще не создал.

— Ну, все-таки, — продолжал допытываться профессор, — что определяет ход исторических событий?

— Разумеется, поведение масс.

— О! — профессор с удовлетворением поднял указательный палец. — Маркс был абсолютно прав. В его время сознание определялось бытием, а следовательно, люди не имели практической возможности управлять им. История развивалась естественным путем.

— История не может развиваться искусственным путем.

Кот и профессор опять переглянулись.

— Ошибаетесь. А если имеются более эффективные средства управлять сознанием масс, нежели экономика и система распределения материальных благ? И если это средство находится в руках конкретной группы людей? Как в таком случае развивается ход истории, естественно или искусственно?

— Средства массовой информации?

— Ну что вы. Средства массовой информации только средство доставки оружия массового поражения к месту применения, как сказал бы военный человек. Все средства массовой информации СССР десятилетиями убеждали нас в том, что мы живем превосходно. Сытно и весело.

— Сколько ни повторяй слово «халва», во рту слаще не станет, если нет халвы.

— Верно. В обычном состоянии. Но, например, в состоянии гипнотического транса вам скажут «халва», и будет очень сладко.

— Массы невозможно погрузить в транс.

— А если можно?

— Тогда — катастрофа.

— А что же будет определять ход исторического развития?

— Нравственный уровень людей, имеющих средство погружать массы в гипнотический транс.

Кот и Николай Иванович в очередной раз переглянулись. Затем наступила пауза. Наконец заговорил Кот.

— Как ты собираешься жить дальше?

— Не знаю, — ответил я.

— Ты будешь продолжать свой бизнес?

— Нет. Это исключено. Я уже не тот, что был раньше.

Кот задумчиво жевал губами, внимательно разглядывая ладонь своей правой руки.

— А чего бы ты хотел? Чем бы хотел заниматься?

— Мстить, — ответил я жестко.

— Ты уже отомстил, — спокойно сказал Кот.

— Нет. Я не чувствую удовлетворения.

— Хорошо, — кивнул он головой, — хочешь быть с нами? Мы дадим тебе возможность мстить.

Он помолчал и добавил:

— До полного удовлетворения.

— А кто вы? Опять тайный орден?

— В некотором роде. Вообще-то мы команда президента.

— Я не занимаюсь политикой. И, честно говоря, меня она не интересует.

— Тебе никто не предлагает заниматься политикой.

— Тогда чем же?

— Мы предлагаем тебе вступить в ГОН.

— Что такое ГОН?

— Группа особого назначения. Вот, почитай.

Он вынул из кейса, который стоял рядом с креслом, в котором он сидел, лист бумаги и протянул его мне. Я взял бумагу.

УКАЗ

Президента Российской Федерации от 20 июня 19… года № 4 г. Москва

1. В связи со сложившейся в Российской Федерации криминальной обстановкой и в целях оказания содействия органам правопорядка в деле обеспечения безопасности граждан сформировать в городах: Москва, Санкт-Петербург, Ростов-на-Дону, Екатеринбург, Краснодар, Ставрополь, Калининград, Владивосток, Воронеж, Волгоград, Новосибирск, Сочи группы особого назначения (ГОН) из добровольцев.

2. Директору Научного центра при Президенте РФ в двухнедельный срок разработать проект Указа Президента Российской Федерации о правах и обязанностях агентов ГОН и Положение по ГОН, включающее систему подбора и расстановки кадров, направления их деятельности и структуру.

3. Министру обороны РФ, Министерству внутренних дел РФ и Федеральной службе безопасности РФ обеспечить обучение и деятельность ГОН путем передачи в распоряжения Командующего ГОН объектов, для обучения личного состава, необходимого вооружения и техники, а также инструкторов в соответствии с необходимостью, определенной Командующим ГОН.

4. Подчинить ГОН непосредственно Президенту Российской Федерации.

5. Министерству финансов РФ выделить средства, необходимые для формирования ГОН.

Президент Российской Федерации

Я отложил бумагу и посмотрел сначала на Кота, потом на профессора, потом опять на Кота. Оба молчали.