Единственный раз в жизни я последовал совету Мюуса. Я решил отдохнуть.

Усаживаясь в машину, я никак не мог поверить, что приехал сюда сегодня утром, а не полвека тому назад.

Я спустился в город с Нурднесбаккена, проехав квартал, чудом уцелевший во время бомбежек в войну, переживший не только взрыв 1944 года, но и послевоенную экспроприацию. Один-единственный дом здесь сгорел во время пожара в 70-е годы. Остальные же стояли, как и прежде, только еще более заброшенные.

Я проехал по улицам Страндгатан и К. Сюнда на Рыбную площадь. Это могло быть совершенно обычное субботнее утро. Если бы не две вещи. Сияло солнце. И только что умер человек.

Рыбные торговцы, щурясь на солнце, уже выстроились на площади. Молодые родители с детьми важно шли мимо. Вокруг, как в заколдованном танце, кружила влюбленная пара. Около парапета у края причала компания молодых людей лет пятидесяти ела креветки и делала вид, что им всего пятнадцать. Красавицы на любой вкус — от семнадцати до семидесяти — проплывали мимо, наслаждаясь солнцем и возбуждая внимание у представителей своего поколения.

По идее, застряв в пробке, я должен был бы сейчас очуметь от счастья, которое я всегда испытываю при виде весеннего солнца в ноябре. Мне надо было бы распахнуть дверь машины, сделать на крыше впереди стоящего автомобиля сальто-мортале, сорвать дворники с лобового стекла остановившейся рядом машины и запеть дуэтом с первым попавшимся голубем. Но ведь умер человек. Человек, с которым я договорился встретиться. Так что в сердце у меня бушевала гроза, а на лбу собирались морщинки.

Я свернул наверх к Хеддену. Рядом со стадионом «Мюлебанен» мне удалось найти свободное место между двумя машинами и припарковаться. С футбольного поля раздавались радостные крики, звуки удара по мячу и топот бегущих ног.

Собственно, ноябрь — самое неподходящее время года для игры в футбол. Все финальные игры уже сыграны, все серии матчей закончены. Только возрастные группы продолжали свою вечную борьбу и были сами для себя звездами английской лиги. «Мяч! Мяч!» — кричали они и занимали самые безнадежные позиции. И если уж кому-нибудь из них удавалось завладеть мячом под носом у нападающего, то он тут же с энтузиазмом попавшего на мировой чемпионат выделывал такие па, что заставили бы Марэдонну умереть от стыда, но вызывали восторженные вопли у завистливых игроков своей команды.

— Отлично! Прекрасно сделано, Пидди! — орали они.

В сине-красных формах все выглядели как близнецы. Я шел вдоль высокой ограды, отделяющей стадион от дороги, и пытался отыскать Томаса. Недавно ему исполнилось пятнадцать. Он был как раз в том возрасте, когда руки слишком длинны, ноги мешают друг другу, а сердце при беге бьется у тебя в руках.

Но я никак не мог его найти.

Не играл же он в другой команде, зеленых?

Нет.

Наконец я увидел его. Он сидел «на скамье» — на нижней скамейке дальней северной трибуны, вместе с двумя мальчиками и мужчиной, по всей видимости тренером. Он что-то сказал Томасу, и тот кивнул. Тренер выкрикнул чье-то имя. Один из игроков споткнулся и ушел с поля. Томас занял его место. Он хотел выйти на поле неторопливым размеренным шагом, но ноги заплелись, как всегда, и мальчику пришлось приложить максимум усилий, чтобы не упасть.

Я остался за оградой под деревом, чтобы не смущать его.

Игра продолжалась. Томас бежал к мячу. Но его противник оказался проворнее, и мяч полетел в противоположную сторону. Томас полетел за мячом. Этой осенью он был коротко пострижен, и волосы его заметно потемнели. Он уже становился взрослым, вырастая из светлого времени детства, которое его родители умудрились сделать для него таким трудным. Он уже выносился на просторы жизни. Стригунок в табуне ему подобных. Через несколько лет я сам, Беата и ее новый муж потеряем свое влияние на него. Он будет жить своей собственной жизнью, найдет себе кобылку и, может, захочет жить в зеленых лесах или высоко в горах.

Но сейчас он все еще был жеребенком.

В его манере игры не было ни смысла, ни цели. Он все время бегал за мячом, но на протяжении тех пятнадцати минут, что он носился по полю, я ни разу не видел, чтобы он хоть раз находился хотя бы в относительной близости к мячу. Но он все время бежал и бежал вперед, участвуя в личном марафоне, следуя своим собственным, совершенно отличным от других, правилам.

В конце концов ему вновь пришлось выйти из игры. Тот, кого он подменял, вылетел на поле, и не прошло и пяти минут, как был забит гол. Томас вытирал пот со лба, а тренер трепал его по плечу, приговаривая:

— Хорошая работа, Томас! Отлично, Томас!

Он оставался на скамье до окончания матча. А потом направился вместе с другими в раздевалку. Он почти не разговаривал с товарищами.

Внезапно он что-то вспомнил и стал оглядываться. Я уже направлялся к нему.

Мы помахали друг другу.

Он улыбался.

Мы решили отдохнуть. Вместе.

В Аквариум в ту субботу мы не пошли. Кроме того, он уже стал слишком взрослым для такого похода.

Вместо этого мы заехали в видео-салон, где каждый выбрал себе фильм по вкусу.

Он взял «Mad Мах II». Я же хотел отыскать «Casablanca». Напрасно. Мне пришлось удовольствоваться «Кровь льется на Западе», которому уж никогда не получить довесок «И».

Дома мы пожарили два бифштекса и приготовили в качестве гарнира печеный картофель и брокколи. Мясо мы запили минеральной водой «Фаррис», а потом перешли на травяной чай. Мне была оказана необходимая помощь, и в результате я смог победить шахматный компьютер. Наши сердца забились, когда на экране вспыхнули надписи «Black» и «I lose». Мы завопили еще громче, чем юные болельщики сегодня утром на стадионе. Я осторожно спросил:

— Ну как у тебя идут дела с футболом?

Он помедлил.

— Нууу — хорошо.

— Тебе нравится?

Он только кивнул.

Мы включили «Mad Мах II», который тут же унес нас по автобанам к конечной точке на горизонте, вспыхнувшей на вечернем небе надписью: «The End».

«Кровь льется на Западе» показалась Томасу слишком длинной, но он вежливо продолжал смотреть на экран и старательно прикрывал зевающий рот рукой, которая стала уже почти такой же большой, как и моя.

Первый — и последний — стаканчик водки я выпил уже после того, как Томас лег спать. Как обычно, я зашел к нему в комнату, чтобы посмотреть, как он спит. Присутствие еще одного человека в доме, где мне приходилось почти всегда бывать наедине с собственными тяжелыми мыслями и снами, давало своего рода уверенность.

В воскресенье погода начала портиться, не успев установиться. Так всегда бывает в доме после предпраздничной уборки, когда уже на следующий день в углах серебрятся нити паутины. Ветер сменился с северного на западный и в течение нескольких часов бился в Людерхорн, пока наконец не перешел к традиционному натиску с юго-запада и не приволок с собой грязную завесу облаков.

Мы отправились на прогулку в горы, но, когда перешли Видден, начался дождь. Когда же мы дошли до Хаукеландской больницы, он разошелся по-настоящему. Мелкий холодный осенний дождь, которому удалось-таки загнать в крошечную будку остановки троллейбуса грустных медсестер с мягкими формами и раздражительных посетителей с острыми зонтами. Время посещения прошло, в буквальном смысле.

Мы вышли из автобуса у старой Ратуши. Когда автобус отъехал, на другой стороне улицы я внезапно увидел Александра Латора.

Он тоже обратил на меня внимание. Наши взгляды встретились. Он сделал неопределенный жест рукой и открыл рот.

Я помахал ему, приглашая подойти к нам.

Он посмотрел по сторонам и ступил на мостовую.

Из-за поворота с улицы Кафедрального собора с визгом вылетела машина, несущаяся со скоростью не меньше восьмидесяти километров в час. Это был «форд-скорпио» с затемненными стеклами.

На мгновение время остановилось.

Томас крикнул что-то совершенно непонятное.

Я сам сделал два шага, как бы пытаясь остановить машину.

Латор стоял и смотрел на меня — на меня!

Но одновременно он знал…

Медленно, бесконечно медленно повернул он голову в сторону машины.

Еще бы одна десятая секунды — и он был бы сбит машиной, но как раз в этот момент он успел отпрыгнуть назад на тротуар.

Машина пронеслась дальше, проскочив два раза на красный свет, и свернула налево на улицу Улафа Кирре. На передних сиденьях мне удалось заметить силуэты двух мужчин, но если бы меня попросили описать их, то я с успехом мог бы сказать, что это папа римский или Клинт Эствуд.

Латор приземлился на тротуар цепко, как кошка. Наши взгляды опять встретились. В его глазах я увидел страх, упрек и — недоверие?

Я сделал еще шаг по направлению к нему.

— Алекс… я…

Он посмотрел на меня, потряс головой, внезапно сорвался с места и уже через несколько секунд скрылся за Ратушей.

Я замер на месте, решая вернуться ли мне на тротуар или броситься в погоню.

Томас потянул меня назад.

— Папа…

Я медленно подошел к нему, но все время оглядывался на улицу, по которой убежал Латор.

Я схватил Томаса за руку, мы внимательно посмотрели во все стороны и перешли улицу. Затем почти пробежали по Мусегатан, на которой расположились Бергенская тюрьма и новая Ратуша. Довольно трудно понять, в каком именно здании сидят сильные мира сего.

— Что случилось, папа? Кто это был? — спросил Томас.

— Один мой знакомый, — пробормотал я и потащил его дальше к набережной.

Но мне так и не удалось найти ни Латора, ни «форд» с обтекаемыми формами. Какого цвета он был? Серо-голубого. Он плавно и величественно проплыл мимо нас, как самолет-камикадзе.

Набережная была пуста. Кристиан Микелсен по-прежнему стоял на своем восемнадцатиметровом постаменте, по понятным причинам повернувшись спиной к новой Ратуше. Как всегда, на его голове сидел величественный белый голубь, а на лбу красовалось собрание визитных карточек от предыдущих голубиных визитов. Ангел с потекшим нимбом. Ну что ж, в этом он был не одинок. Нимбы сейчас не в моде.

Мы отправились домой, промокшие до костей, приняли душ, переоделись, съели омлет с ветчиной и хлеб из муки грубого помола, запив это горячим шоколадом.

Вечером я повез Томаса домой.

Беата встретила нас в дверях. Она никак не выглядела на свои сорок, но может быть, это всего лишь мое предвзятое мнение. Кроме того, я всегда предпочитал зрелых женщин.

Будучи уже двенадцать лет в разводе, мы давно нашли верный тон в общении. Кроме того, она дольше была замужем за другим, чем за мной, а я…

Меня удивило, что седина совершенно не тронула ее волос, но ведь у женщин есть свои способы скрывать это. Она была в домашних брюках и вязаной кофте. Из гостиной доносилась знакомая мелодия начала Спортивного ревю. Томас обогнул ее, как бакен в море, так, как это всегда делают пятнадцатилетние, когда боятся, что матери внезапно захотят приласкать их.

— Ну? — сказала она и улыбнулась. — Как прошли выходные?

Я кивнул.

— Мы развлеклись культурно и уделили внимание спорту. Прогулка через Видден и вестерн по видео.

Она чуть-чуть помолчала:

— Может быть, выпьешь чашечку чая?

Мой взгляд метнулся вглубь дома.

— Лассе нет сегодня дома. Он на семинаре в Стурде.

Я задержал на секунду дыхание, сердце ушло в пятки и начало медленно возвращаться на место.

— Спасибо, — ответил я и осторожно прошел мимо нее в дом. Фактически, дальше чем в прихожей я не был.

Она повесила мой плащ и прошла вперед, показывая дорогу.

Запах в доме был мне не знаком, как это всегда бывает в гостях у чужих людей, но ее запах был все тот же, что и двадцать лет назад. Хотя ставангерский диалект с годами стал мягче, в голосе по-прежнему были слышны низкие нотки контрабаса.

Мебель в гостиной была, как и у всех учителей или социальных работников, — нечто среднее между магазинами «Икеа» и «Сетесдален». Сказки Асбьернсена и Му в постановке Ингмара Бергмана. Белые книжные шкафы, мебель светлого дерева, домашней вязки ковры на стенах, собрание пластинок их молодости и набор книг, с которыми приятно стареть.

Томас с удивлением уставился на меня, полностью утратив интерес к совершенно лишенным смысла спортивным новостям. С репортерами в этой передаче что-то не в порядке. Они тоже находятся где-то между «Икеа» и «Сетесдален».

Беата приготовила чай на кухне и принесла его в зеленых керамических чашках. После Спортивного ревю начался концерт камерной музыки. Четверо пингвинов, каждый со своей стиральной доской.

Мы сидели и разговаривали. Томас листал журнал, время от времени пронизывая нас пристальным взглядом, как будто он не верил собственным глазам. Да и я сам с трудом верил собственным.

— Я опят пошла работать, Варг, — сообщила Беата.

— Куда же? — вежливо улыбнулся я.

— Туда, куда я собиралась пойти в тот раз…

Значит, в… наше прошлое.

Внезапно вернулось то время — где-то на границе 50-х и 70-х, как будто показывали фильм задом наперед. Кадры из времен работы в Комитете по защите детства. Когда по делам ты ночью должен был часами торчать на темных дождливых улицах, а та, на которой ты был женат, лежала в одиночестве без сна дома и думала, что ты нашел другую.

И еще раньше — Ставангер, школа социальных работников, где мы познакомились друг с другом, сидя на жестких деревянных скамьях, склонившись над книгами. Выходные дни, солнечные и дождливые; неистовые, полные темной страсти ночи с привкусом красного вина на губах, догоравшие свечи, заткнутые газетами щели в стенах и хозяйки квартир с ушами, настроенными на волны скандалов…

С ужасающей скоростью ты отмотал пленку назад, и можешь наслаждаться счастливыми годами, переживать заново трудные годы, годы озлобления и непримиримости.

И вот, наконец, мы сидим в гостиной во второй половине 80-х и уже прошло полжизни. Моя чашка пуста. Томас все поглядывает и поглядывает на нас. Беата рассказывает. Мне пора домой. Но я продолжаю сидеть.

— Значит, ты тоже начала работать в Комитете по защите детства?

Она смеется.

— Нет-нет. Со взрослыми. По-моему, мне это больше подходит.

Томас потягивается, смотрит на нас с удивлением и говорит:

— Я пойду спать.

Он явно ждет, что я тоже пойду. Но я не ухожу. Сердце болтается у меня где-то между ног.

Он уходит. Она предлагает мне еще чая. Я отказываюсь, или все-таки согласиться?

Она слабо улыбается и уходит на кухню. Она бесконечно спокойна, что особенно заметно по сравнению с тем осенним штормом, что бушует во мне. Мы как две акварели, выставленные друг рядом с другом: она — спокойное горное озеро, я — риф в бушующем море.

Уже почти полночь. Я думаю о предстоящем тяжелом дне. Она приносит чай и присаживается на ручку моего кресла. Чашка наполнена наполовину, как будто она хочет, чтобы я побыстрее выпил чай.

Я смотрю на нее, и она улыбается одной из тех загадочных улыбок, что всегда бывают у женщин, когда они знают наперед, что произойдет.

Прежде чем мы направляемся в спальню, я снимаю ботинки. Простыни холодные, и мы быстро стаскиваем с себя одежду, как гимназисты во время устроенной дома в отсутствие родителей вечеринки.

Даже после двенадцатилетней разлуки наши тела не забыли друг друга. Просто мы стали чуть другими, чуть более мягкими или жесткими в некоторых местах. Но совсем чуть-чуть. Ее родной диалект слышится все сильнее, когда она шепчет ласковые слова, раскрывшись навстречу и запустив мне в волосы пальцы.

В два часа она провожает меня до дверей.

Она говорит:

— Не спрашивай меня ни о чем… Я не знаю, что со мной произошло. Мне просто так захотелось…

Я пытаюсь найти ответ в ее глазах, но мне это не удается. Я провожу рукой по лицу, слабо улыбаюсь и спускаюсь по дорожке из гравия к машине.

Я оборачиваюсь на дом. Она уже ушла. Я осторожно завожу машину и медленно еду домой, как будто пьян. Но никто не останавливает меня для контроля. Никто не просит меня дунуть в трубку или пройти по проведенной на асфальте прямой черте. Никто даже не хочет взглянуть на мои водительские права.

Вероятно, это не имеет никакого особого значения. Просто случайная реприза, эпизод из фильма, который ты смотришь в темном кинотеатре, где никто не интересуется, кто ты и откуда. И никто не говорит, чем закончится фильм. Ты можешь только гадать. А когда ты угадал, тебе остается просто уйти.