Через пятнадцать минут Министр вылетел на вертолете в Харпсунд.

Рано утром из своей сермландской резиденции звонил премьер. Он требовал немедленной встречи и был серьезно обеспокоен донесениями о продолжающейся на Линдо стрельбе. «В самый ответственный перед выборами момент ты не находишь ничего лучшего, чем стрельба по бутылкам шампанского и профессорам медицины! Черт побери, я не знаю, что навредит нам больше, — шампанское или профессора. Оппозиция уже шумела, что мы жмемся с деньгами на науку! И перед решающими, судьбоносными выборами следует пить самогон! Это, по выражению Стрэнга, „вино простого человека“! Сейчас опаснее шампанского только цианистый калий! Не вздумай понять это как намек! Ты ведь намерен и дальше продолжать свою чистку! Тоже мне Сталин! Человеку с таким огромным состоянием следует вести себя осторожнее! Кстати, вышли, пожалуйста, две сотни тысяч. Нужно оплатить типографские расходы на брошюру „Раздавим гидру крупного капитала, или Четырнадцать богатейших семейств Швеции“. Она выходит в четырехцветной печати. И каждому семейству пришлось посвятить целую главу. Профсоюзы уже израсходовали все наличные на скупку акций, так что понимаешь. Деньги отправь прямо на адрес типографии Боньеров, он дается в конце главы „Гидра восьмая“, ох, что я говорю, „Семейство восьмое. Боньеры“. Да, да, конечно, я знаю, всего их пятнадцать, но о твоем мы расскажем в спецприложении. Будем распространять его только среди особо доверенных, закаленных партийцев. Ну конечно, что еще, по-твоему, нам остается делать? Да, да, ты в этот список не включен, я пошлю тебе приложение неофициально…»

Министр открывал сельхозвыставку в Норрчепинге, и по дороге туда решил заглянуть в Харпсунд к премьеру. Возможно, некоторые посчитают, что открывать подобные выставки прерогатива министра земледелия. Дело, однако, сложилось так, что министр, о котором идет речь, страдал от аллергии к самым распространенным видам домашних животных и, почесав свинью за ухом или похлопав корову по боку, надолго выбывал из строя. Эту его досадную слабость хранили в тайне, чтобы, не дай бог, оппозиционные газеты не пронюхали о ней и не представили ее как еще один лишний симптом неминуемого краха, который ожидает шведское сельское хозяйство.

— Сначала, — сказал Министр, — я думал, он — просто чистоплюй, не желающий мараться о животных, которых не переносит. Но сейчас-то я знаю подноготную. Представь себе, ты — почетный посетитель какой-нибудь выставки, и к тебе подводят упитанное, сияющее боками животное. Что ты будешь делать? Ты же не заговоришь со свиньей, которую к тебе подвели? А если просто стоять и тупо смотреть перед собой — это могут воспринять как проявление безразличия к животным и невежливости к устроителям. Тут поневоле будешь чесать и гладить. А если не можешь?

Прощались с отлетающим Министром на футбольном поле, куда сошлись все домашние. Когда высокое отбывающее лицо залезло в кабину вертолета, сразу же разразилась настоящая оргия воплей. Кричали все. Кричала моя сестра Маргарета, чтобы ее муж не забыл приземлиться в Стокгольме и купил там сыра, кричал Министр с просьбой, чтобы я проверил алиби министра юстиции и поговорил со стариком Янссоном, пронзительными тонкими голосами пищали дети, упрашивая папу привезти с собой из командировки теленка, овцу, пони и ламу, а потом снова заорал Министр, спрашивая, как правильно произносится слово «социализм», — он хотел вставить его я свою речь на открытии выставки, и я крикнул ему, чтобы он поостерегся это делать. Потом моторы вертолета взревели, и все снова стало тихо.

Но едва я успел удобно расположиться в гамаке, прибыл полицейский комиссар Петтерсон. Появление вертолета не на шутку встревожило его. И мне стоило немалых усилий убедить комиссара, что Министр отнюдь не собирается бежать за границу. Еще Петтерсон хотел получить кое-какие дополнительные сведения, касающиеся вчерашней драмы на берегу, и он их получил.

Бенни уже не был таким возбужденным, как вчера, когда, вернувшись после обеда из столицы, где он ознакомился с результатами криминалистической экспертизы, он вдруг попал из огня да в полымя. Он еще раз выразил свое резкое недовольство поведением Хюго Маттсона, раньше на допросах ни словом не обмолвившегося о своем переполненном ружьями гардеробе. «Это же настоящий тайный арсенал!» — восклицал комиссар неприятным фальцетом, а потом стал выговаривать всем дачникам за то, что сразу же после нового происшествия они не вызвали полицию. Вообще мы делали абсолютно все, чего делать в подобных обстоятельствах были не должны, и, по-видимому, не без злого умысла уничтожили все следы нового преступления. Особенно провинился в глазах полицейского министр юстиции, сразу же после стрельбы собравший и почистивший все ружья. Теперь определить стрелявших стало невозможно. Правда, практического значения это не имело, ведь пуля, пройдя навылет через руку профессора, ушла в воду. В чем опять-таки, по-видимому, виноват был профессор, имевший слишком тонкие руки. Будь он настоящей порядочной жертвой, пуля осталась бы в теле, и можно было бы точно определить, из чьего ружья она вылетела. Но поскольку этот министр-диверсант методически стер с оружия все отпечатки пальцев…

Перед уходом Бенни подтвердил, что Беата действительно болела раком желудка, и сообщил две дополнительные подробности о завещании. Кроме губернатора и его жены, Беата завещала большие суммы двум старым девам, живущим в Стокгольме, а Барбру Бюлинд получала свои полмиллиона в неделимую собственность — иными словами, в случае расторжения ее возможного брака эти деньги отходили только ей и даже частично не могли перейти к бывшему мужу.

Под конец Бенни сообщил мне, что со вчерашнего вечера профессора Хаммарстрема и фру Идберг охраняет полиция.

* * *

После обеда я отправился допрашивать старика Янссона. Он сидел возле лодочных сараев и абсолютно точно соответствовал расхожим представлениям о том, как должен выглядеть старый деревенский рыбак. Это был худощавый, сгорбленный годами старик с характерным узким прищуром глаз и беззубым, хотя и неплохо функционирующим ртом. На голове у него была вязаная шапочка. Он чинил на причале сеть.

— Ты школьный учитель? Спрашиваешь, точно как полицейские, которые приходили ко мне. Ну да, я видел судью. Он сидел на берегу, где всегда сидит. Сразу после шести я проплывал мимо, да, да, вон там, примерно в полсотне метров от него. И он сидел там же, когда я шел на веслах обратно домой без четверти девять.

— И он оставался все на том же месте, пока вы, господин Янссон, рыбачили?

— Да, да, да, да. Я время от времени посматривал туда, а он все сидел там неподвижно, как пенек.

— Вы видели его так поздно вечером?

— У воды светло, света хватает.

— Вы перекликались?

— Перекликались? Кто же будет кричать и шуметь, распугивая рыбу? Раньше, помню, я иной раз махал ему рукой, но он, видать, слишком большой господин, чтобы ответить. Вот я и перестал. Нет, он все время сидит там, как мешком из-за угла напуганный, и смотрит на поплавок. Вот профессор другое дело, этот не корчит из себя большую шишку и здоровается со всеми. И разговаривает, если ему приспичит, хотя особо словоохотливым я его не назову. Такие, как он, свое дело знают. — Рыбак засмеялся. — Весной я наткнулся на него, когда он прибивал скворечники, работал он хорошо и делал все по-научному, по-настоящему, даже спилил все ветви вокруг, чтобы белки не добрались до птенцов. А вот губернатор — совсем другой человек. Сколько помню, он проводит здесь каждое лето, а словно только что приехал из Стокгольма, не знаю уж, как сказать по-другому. Сад у него совсем зарос. И он до сих пор не знает, где водится рыба, хотя бегает здесь со спиннингом каждый божий день. Я видел, как он стоял среди лодок и хлама и закидывал свою удочку, да, да, это было как раз в тот день, когда скончалась старуха Юлленстедт. Художник — мужик получше, он стреляет чаек и других паразитов, хотя тоже чудак. Прошлую осень просидел здесь аж до сентября, все, ждал, когда начнутся шторма, чтобы их написать. И как назло, море было тихое и гладкое, как в раю, и только на следующей неделе, как он уехал, задули ветра…

«Языкастый старичок, — неблагодарно подумал я, когда наконец отвязался от него. — Он даст сто очков вперед и Сигне, и Еве Идберг». Я торопился, спешил к деревенской лавке, куда меня гнал интерес к свежим сообщениям прессы. Заголовки не обманули моих ожиданий. Они были набраны какой-то неописуемой краской, слабое представление о которой может дать только следующая за рвотными испражнениями желто-зеленая слизь. Крупные заголовки буквально вопили, вылезая из газет, как глаза — из орбит.

«Министр стреляет первым: кровавая вакханалия на великосветской даче», — без стеснения визжала «Экспрессен».

«Покушение на убийство. Обеспокоен министр. Подозреваемый еще не задержан», — вторил ей конкурирующий орган, прибегая к более изощренным типографически методам очернительства.

Быстро просмотрев статьи, я убедился: единственное преимущество такой подачи материала — его можно читать без очков.

По дороге домой я остановился перед телеграфным столбом, с которого на меня благодушно взирал сам премьер. Под портретом стояла надпись: «Благоденствие в изменяющемся мире».

«Для человека, успевшего на своем посту послужить даже королю, крещенному невестой Наполеона Бонапарта, совсем неплохо, — подумал я. — Его благоденствие повидало на своем веку столько разных лозунгов!»

Когда я свернул на лесную дорогу к вилле Бьеркеро, сверху послышался рев шедшего на посадку вертолета.

Дома меня известили: Министр уже внизу, плещется в купальне, и я спустился к причалу.

Министр плавал в купальне животом вверх, как дохлая рыба.

— Ну, как дела в Харпсунде? — спросил я. Меня всегда интересовал мир большой политики.

Рыба ожила и перевернулась.

— Привет! Прекрасно! Когда я вошел в кабинет, премьер крикнул присутствующим: «Всем на пол! Он заряжает!» — Министр нырнул, как утка, и всплыл, держа в руке зеленые водоросли. — Потом он сказал, что, если это я стреляю на даче старушек, он будет вынужден через некоторое время просить меня об отставке. В любом случае он потребует ее, если высшая судебная инстанция решит не в мою пользу. Затем с явным интересом он спросил, правда ли, что я просидел целый час в темном туалете, а когда я подтвердил, что это правда, он пробормотал, что очень хорошо помнит это заведение в глухом лесу, дверь в котором заперта, когда оно свободно, и открыта, когда оно занято! «Почему бы тебе не завести что-нибудь посовременнее внутри дома?» Я, конечно, ответил ему, что привязан к старому туалету, которым пользовался еще в детстве, а он сказал на это, что радикальному преобразователю общества не подобает цепляться за старое. А когда я возразил, что вижу эту проблему несколько в ином, чем он, свете, премьер склонил голову набок и долго молча изучал меня взглядом. Наконец он нарушил молчание и сказал, что все эти годы всегда хотел задать мне только один вопрос: «В тот день, когда я вошел в твой кабинет, а ты стоял и рвал на части газету… — тут он оборвал сам себя в заговорил совсем о другом — о чем, я тоже не понял: Если мы проиграем выборы, ты — единственный, кто войдет в новое правительство. Конечно, если до той поры не угодишь на Лонгхольмен».

Закончив свою историю, Министр приступил к порче окружающей среды. Он стал плавать, описывая на воде какие-то замысловатые извилистые круги, — как оказалось, это была привычка, которую он пронес через всю свою жизнь: бассейн на вилле Юрсхольм, где прошло его детство, имел очертания человеческой почки.

— Потом мы с премьером обсудили вопрос, стоит ли мне выступить с опровержением на телевидении? Один из секретарей предложил, чтобы я при помощи плакатов и диаграмм объяснил общественности особенности моего кишечного тракта, и премьер тут же заметил, чтобы о передаче не забыли оповестить и его, ему тоже очень хочется посмотреть такую программу. Но потом он немного подумал и сказал, что дело лучше обсудить в риксдаге в порядке депутатского запроса. Тут второй секретарь премьера сообщил, что риксдаг соберется теперь только после выборов, и премьер ответил ему, что он совершенно прав и что он просто никак не может запомнить порядок созыва сессий, который так часто меняется. Вот что значит служить премьер-министром так долго, и секретарь тут же вставил, что он восхищен способностью шефа всегда выделять только самое главное и существенное. Третий секретарь тоже не упустил возможности вставить слово: он намекнул, что можно бы собрать риксдаг и на внеочередную сессию, правда, он тут же признал, что это отвлекло бы силы от предвыборной кампании. Ну, как там дела с алиби у министра юстиции? Что сказал старик Янссон?

Я передал ему рассказ рыбака. Бултыхаясь в воде, Министр с печальным выражением на лице слушал.

— Да. Опровергнуть его алиби нам, кажется, не удастся. Потому что, пока мы не…

Тут с громкими криками и воплями на причал высыпала вся его колония. Министр получил в голову громадным купальным мячом и продолжать серьезный разговор стало невозможно.

После ужина я сел перед телевизором посмотреть, не будут ли показывать Министра. Его показали. Растрепанный и радостный, он ходил среди свиноматок и сепараторов, в то время как ангел смерти, осваивавший, по-видимому, сельскохозяйственную ниву, вещал: «Министр внутренних дел открыл сегодня большую сельхозвыставку в Норрчепинге „От сохи и плуга“. В первый же день общественность Швеции проявила к ней огромный интерес. Уже утром все подъездные дороги в Норрчепинг были блокированы очередями автомобилей в несколько миль длиной. Число посетителей составило не менее 90 000, но устроители считают, что не меньшее количество желающих на выставку не попало. Министр прибыл в Норрчепинг на вертолете из Харпсунда, где вел переговоры с премьер-министром о положении на рынке труда наименее защищенных групп населения Швеции, и полиции с большим трудом удалось очистить от людей посадочную площадку. В своем обращении министр внутренних дел выразил глубокую благодарность за поддержку, которую оказывает выставке публика. „А это значит, — пояснил он, — что наше старинное земледелие, всячески сокращаемое и демонтируемое государством и находящееся в настоящее время при последнем издыхании, по-прежнему ценимо и любимо шведским народом“».

При последних словах лицо Министра показали крупным планом. Оно излучало простодушие и наивность.

Дальше следовали обычные дежурные фразы и славословия. Ораторское мастерство Министра явно приходило в упадок. В начале карьеры его речи отличались свежестью и абсолютной невинностью неискушенного в политике человека. Со временем, однако, в министерстве создали специальную группу по редактированию его речей и спонтанность из них исчезла. Я часто вспоминаю первое выступление Министра. Оно состоялось в Буртреске на праздновании 1 Мая, когда обычно отмобилизовываются все силы партии. Министр выступал перед горсткой детей и северных оленей, число слушающих голов не превышало тридцати. Вероятно, выступление это так бы и осталось незамеченным, если бы не оператор телевидения, возвращавшийся домой от какого-то лопаря-поэта, у которого брал интервью. По привычке он снял и детей, и оленей, и Министра, и все его выступление. В полном виде пленка в выпуск новостей не пошла, но редактор несомненно выбрал из нее самое интересное: «Пока в этой стране есть люди, живущие, или же, правильнее сказать, существующие на доходы в 70 000, 60 000 или даже 50 000 крон в год, у нас, у красных, остаются проблемы, решение которых мы считаем своим святым долгом!» При последних словах изображение Министра на экране стало размываться, наверное, в этот патетический момент он поднял вверх свою правую руку.

В тот вечер он удивил всю страну, и количество интересующихся политикой граждан резко возросло. Пресса единодушно потребовала объяснений: действительно ли он считает доход в 50 000 крон минимальным или же просто издевается над своими низкооплачиваемыми соотечественниками? И второе: не означает ли его выступление, что социал-демократическая партия отныне сливается с коммунистической?

Министра тут же оградили от всех нежелательных контактов. Узкую встречу с ним устроили только для избранных партийных функционеров, которым он прямодушно объяснил, что доход в 50 000 или в 70 000 крон он считает крайне низким заработком и что социал-демократов в доме его родителей никогда не называли иначе, как «эти красные». «И потом, мы же поем Интернационал и машем красными флагами на демонстрациях», — добавил он, доказывая, что отнюдь не лишен наблюдательности. Партия заседала за закрытыми дверями в течение пяти часов, выпустив в результате авторизованное толкование выступления Министра. О доходах, упомянутых в выступлении, было сказано: «Министр просто-напросто обмолвился, когда читал текст собственной речи, где стояло 7, 6 и 5 тысяч крон соответственно — вполне приличные цифры». Что же до выражения «мы красные», то объяснение ему давалось настолько пространное и тонкое, что уже на середине его слушатели невольно затосковали по обсуждению вопроса о взаимодействии коммунальных органов управления и их служб.

В результате Министра перевели в команду дублеров. Пока его коллеги ораторствовали на трибунах, он обычно обедал с каким-нибудь министром связи из Танзании, или же, делая умное лицо, сидел и представлял правительство на сессии парламента, или — и чаще всего — занимался текущими делами в Доме правительства, игнорировать которые тоже не следовало.

А премьер-министр в кругу самых близких своих друзей ухмылялся: «Партии не страшен никакой кризис, пока с речью, посвященной ему, не вздумает выступить наш министр внутренних дел. Сейчас у меня в правительстве есть один министр, которому я запретил улыбаться, и еще один, которому запрещено выступать. Если бы еще удалось заставить некоторых министров не думать, кабинет можно было бы считать блестящим».