Так, защищая Еву Идберг, — естественно, по причинам сугубо принципиальным, — я шел, не обращая особого внимания, куда ведет нас тропинка. Но вот тропинка сузилась до дыры в решетчатой изгороди, а за ней приняла вид ухоженной садовой дорожки с ровно подстриженными краями. Оторвав от дорожки взгляд, я посмотрел чуть выше и обнаружил, что мы с Министром приближаемся к дому профессора Хаммарстрема. Прямо перед нами сияло свежей зеленой краской стройное и солидное здание бесспорно впечатляющих размеров. Еще более сильное впечатление производил разбитый вокруг здания сад, или, вернее, парк. Газоны и фасонно подстриженные кусты на них, правильно чередуясь, подчинялись приятному и ненавязчивому ритму. Повсюду на точно выверенных расстояниях друг от друга располагались клумбы и грядки. Мы пришли на виллу в самую пышную пору цветения роз. Везде, куда бы мы ни бросали взгляд, он встречался с радужным сиянием лепестков и пламенеющими красками раскрытых и трескающихся бутонов. Но и это было не все. От здания вниз к заливу сбегал фантастической красоты сад камней, любовно разбитый на бугристом неровном склоне.

На берегу в кресле сидел хозяин этого вертограда. Увидев нас, он с видимым усилием поднялся и двинулся навстречу. Садоводческие деяния такого, как у него, размаха, конечно, не проходят бесследно.

— Пожалуй, я впервые не застаю тебя на четвереньках! — развязно приветствовал хозяина Министр.

Четырехугольное массивное лицо профессора осветила слабая улыбка. Но глаза его были усталыми и серьезными, а кожа — натянутой на лице и бледной под загаром, как у не спавшего всю ночь человека. Несмотря на куртку и защищающую от ветра и от холода беседку, профессор поеживался.

— Да, работа сегодня не идет, — сказал он. Мышца в уголке его глаза подрагивала и ритмично дергалась.

— Не могу сказать, чтобы я ощущал боль потери, но все это очень грустно, — добавил он. — Я ведь привык к ней и видел ее каждое лето в эти последние годы, когда постоянно живу здесь в сезон. Но, будьте добры, присаживайтесь!

Я опустился на стул, сделанный, очевидно, из остатков корней, большая часть которых пошла на изготовление скамейки в саду Евы Идберг. Кристер Хаммарстрем и Министр со скорбными улыбками пустились в воспоминания и легко сошлись на том, что в дни своего здравия Беата Юлленстедт отличалась завидной волей.

— Но вчера она выглядела неважно. На кофе у Сигне, — поторопился добавить Министр, словно опасаясь, что слова его будут поняты превратно.

В сказанном заключался вопрос, и врач понял это.

— А она и была плоха, очень плоха, — он немного поколебался. — Я, естественно, никому об этом не говорил. Она была против. Но сейчас, полагаю, нет больше никаких причин скрывать, что фру Юлленстедт страдала от рака желудка, от запущенного рака желудка в неоперируемой стадии. В любом случае, это было бы ее последнее лето на Линдо — как, впрочем, и на земле. И, конечно, она это понимала и страшилась неминуемых и бессмысленных страданий, которые ее ожидали.

Я заметил, что подрагивание века у него прекратилось. Наверное, ему стало легче, когда он выговорился. Теперь он выглядел менее напряженным, чем в момент нашего появления.

— Она была вашей пациенткой?

— Нет, в общем-то, нет. Но прошлой весной врач, который лечит ее в городе, попросил меня присматривать за ней, пока она на Линдо. Ему, конечно, не нравилось, что она проводит здесь лето. Но старуха отличалась редким упрямством и была верна старым привычкам.

— И вчера вечером вы навестили ее, чтобы посмотреть, как она себя чувствует? — невинным тоном спросил Министр.

— Ну нет, конечно же, нет! — пылко возмутился Кристер Хаммарстрем. — Я посещал ее только в тех случаях, когда она сама об этом просила. Она не любила, чтобы с ней нянчились. Последний раз я был у нее две недели назад, на следующий день после ее 83-летия. Вчера вечером к ней меня затащила Ева Идберг. Фру Юлленстедт просила ее прийти, но по какой-то причине Ева не хотела навещать ее одна. Поэтому она попросила меня — я, наверное, первым попался ей на глаза — сопровождать ее. Я не хотел, но под конец, чтобы отвязаться, согласился. Хотя после ужина собирался наплевать на все и никуда не ходить. У меня нет никакого желания носиться по округе в качестве гувернера придурковатых особ. Ровно в половине девятого — я должен был зайти за ней точно в это время — я, конечно, все-таки отправился к ней. Одна бы она не пошла, а я не мог допустить, чтобы фру Юлленстедт, больная и несчастная, сидела до полуночи и понапрасну ждала ее.

— Ты не заметил по дороге ничего подозрительного. Ни крика, ни выстрела, ни зашумевшего мотора? — Министр для наглядности продемонстрировал все эти звуки.

— Нет, не заметил ничего, но, когда мы вошли через калитку, в саду определенно кто-то был. Кто-то побежал от двери вдоль стены и пропал за углом.

— Ты видел, кто это был?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро и уверенно.

— Было темно. Деревья там стоят тесно. Тень отделилась от темноты. Если бы он стоял тихо и не шевелился, я бы его не заметил.

— «Он»? Ты все-таки заметил, что это — мужчина?

Профессор неотрывно глядел на Министра. Несколько мгновений он молчал, он как будто был сбит с толку.

— Разве я это сказал?.. Я просто предположил, часто ведь говоришь автоматически, не имея ввиду чего-то определенного… Нет, рассмотреть, кто это был — мужчина или женщина, было невозможно, я видел только фигуру, тень.

— А потом вы вошли в дом? Вместе?

— Да. Я подумал, что лучше нам войти вместе, может, в доме побывал вор? Входная дверь оказалась незапертой… Остальное ты знаешь..

— В котором часу вы ее обнаружили и долго ли она, как вы считаете, была мертва?

Министр с удивлением и одобрением взглянул на меня. Могу сказать в свое оправдание, что задавать вопросы — неотъемлемая часть моих служебных обязанностей.

— Она была мертва к этому времени минут пять-десять. Часы показывали одиннадцать минут десятого. Я хорошо это помню, потому что запись точного времени наступления смерти и обнаружения мертвого тела входит в кодекс действий врача, когда он оказывается в такой ситуации.

Кристер Хаммарстрем едва ли не стыдился точности своего свидетельства.

Мы еще немного поговорили о Беате и постигшей ее судьбе, после чего разговор перешел на людей еще здравствующих. На хрупкость их существования на земле, а потом на переменчивость погоды и направления ветров в эту пору года. Мы поднялись, чтобы откланяться.

Но Кристер Хаммарстрем не отпустил нас.

Он пошел с нами вдоль берега и стал рассказывать о своем саде, уделяя больше внимания своим будущим планам, чем тому, что уже совершил. В момент, когда он говорил нам, что зарезервировал для работ в саду все свободные дни на многие годы вперед, в голосе его зазвучала настоящая одержимость идеей, настоящая страсть.

Хотя порыв длился недолго, через миг перед нами снова был усталый и потерянный человек, убежденный в том, что ему никогда не осуществить свои блестящие планы.

Он хотел проводить нас обратно до дома, но Министр остановил его.

— Посиди здесь, дай спине отдохнуть! Мы найдем дорогу, — заботливо заверил он, и мы пошли одни по ухоженной дорожке между рядами густой обрезанной сирени. Но едва мы миновали дом, как Министр в три огромных прыжка оказался у входной двери.

— Пошли, дверь открыта! — прошептал он.

— Уж не собираешься ли ты?..

— Нужно осмотреться. К чему разговоры и все эти допросы. Пора браться за дело. Если боишься пойти со мной, разбери мусор вон из того бака! — И он показал мне на пузатую железную бочку. Из щели между ее крышкой и корпусом, как из беззубого, не держащего слюну рта, сочилась какая-то жидкость. Вокруг жужжали и носились мухи… Я содрогнулся, ощутил во рту вкус малинового сока и шагнул вслед за Министром, успев подумать, что если бы имел подобных Министру соседей, то никогда бы не оставлял дверей дома незапертыми.

Он крался по комнатам, заглядывал во все углы, беззастенчиво открывал шкафы и ящики и даже порылся кочергой в золе камина. Свои действия он комментировал:

— Результата можно добиться, только действуя — действуя быстро и решительно! Сколько же здесь пивных бутылок! То, что я сейчас делаю, называется криминально-техническим дознанием. Пойдем, я покажу тебе зал трофеев!

Несмотря на мои протесты, он повел меня вверх по лестнице.

Мы вошли в большой зал. Вдоль стен рядами стояли стеклянные ящики, заполненные кубками и медалями, а между стеллажами висели чучела звериных морд и всевозможного вида ветвистые рога. Я тут же вспомнил: в молодые годы профессор Хаммарстрем считался одним из лучших в стране мастеров стрельбы из охотничьего ружья. Впрочем, он и теперь еще сохранял очень хорошую спортивную форму.

— Твердая рука и зоркий глаз, — пробормотал Министр и похлопал рукой по носу чучела, когда-то бывшего оленем.

После этого он исчез в стене.

Я схватился рукой за стеллаж, чувствуя, что тоже созрел для набивки и готов пополнить собой выставленную в зале коллекцию.

— Иди сюда! Ты только посмотри! — Министр высунул голову справа из хорошо замаскированной панелью двери.

Я приблизился и в нерешительности остановился у того, что, очевидно, было входом в спальню профессора. Там царил полумрак, фронтонное окно было занавешено темно-зеленой скатывающейся шторой.

У другого окна, выходящего на залив, стоял Министр. Согнувшись над бюро, он изымал из него пачки писем.

— Наш герой — большой педант! Он хранит всю свою переписку. Вот еще одно письмо, датированное аж 1959 годом. Чтобы разобраться во всем этом, нужно время. Загляни пока в платяной шкаф! Черт! Как здесь темно! Будь добр, подними штору!

Пока я, оцепенев от подобной наглости, стоял и рассматривал эту живую картину, являющуюся, по моему мнению, самой доходчивой иллюстрацией к крылатым словам, гласящим, что любая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, внизу хлопнула входная дверь.

Еще через мгновение мы услышали звук тяжелых шагов профессора, поднимавшегося по лестнице.

— Черт побери! — Министр у бюро засуетился. — Как не вовремя! Быстро под кровать! Быстрее, быстрее!

Я до сих пор не могу понять, как я все-таки на это пошел? Наверное, виной тому малиновый сок. Должно быть, это он полностью подавил все механизмы сопротивляемости моего организма — и физические и психические. Помню, ноги у меня подкосились, я опустился на пол и безвольно дал увлечь себя под кровать, где Министр уже облюбовал для себя место у стены.

Свисавшее до пола покрывало еще покачивалось, когда в комнату вошел профессор Хаммарстрем. Ругаясь и кряхтя, он снял туфли. — «А спина-то, видно, побаливает», — не испытывая никакого сочувствия к нему, подумал я, — после чего начал ходить по комнате, как мне показалось сначала, бесцельно. Однако скоро я понял, что он что-то разыскивает — по всей видимости, шлепанцы. Вот он вернулся к кровати, сунул под нее ногу и пошарил голой ступней по остававшемуся свободному пространству. Наткнувшись на мою руку, он сначала нерешительно пнул ее, а потом отдернул, словно наступил на горячие угли. Все так же кряхтя, он опустился на колени и откинул край покрывала. Я никогда не забуду выражение его лица, вплотную приблизившегося к моему. На нем были нарисованы изумление, страх и ярость, смешанные в самой невообразимой, ужасной пропорции. И каким бы глупым и нестерпимым ни было мое собственное положение, я профессора понял. Человек, разыскивающий под кроватью свои шлепанцы и вместо них находящий престарелого адъюнкта, за которым смутно виднеется министр внутренних дел, несомненно имеет право на самовыражение в самом широком диапазоне. Конечно, настоящий хирург должен быть готов ко всему. Однако вряд ли можно требовать от него хладнокровия в ситуации, когда он, немало потрудившись над черепушкой больного, вскрыв ее, находит внутри вместо неизвестно куда улетучившегося мозга две старые, не годные к работе селезенки.

Я молча выполз наружу. Я просто-напросто посчитал, что говорить в подобном положении какие-то слова совершенно бессмысленно. Министр, однако, обычно за словом в карман не лазящий, спокойно отряхнулся и сказал:

— Ты никогда не подметаешь под кроватью? Что мы там делали? Видишь ли, адъюнкту Перссону захотелось полюбоваться на залив из окна твоей спальни, а потом его свело судорогой, и я положил его на жесткое — на пол, и, чтобы никто ему не мешал, затолкал его под кровать. А потом и сам залез под нее, чтобы составить ему компанию. Как-никак он — мой гость.

— Не горячись! Конечно, он нам поверил!

Я еле тащился по Тайной тропе, тяжело опираясь на мою трость. Оптимизма Министра я не разделял. Естественно, у человека, регулярно два дня в неделю обманывающего парламент своей страны и тем не менее каждый раз побеждающего при голосовании, чувство реальности притупляется. Он теряет способность правильно оценивать реакцию людей на те или иные свои поступки. Профессор Хаммарстрем, конечно, не поверил нам. При поспешном отступлении через сад, оборачиваясь, я видел его мелькавшее рядом со шторой перекошенное лицо. На нем было нарисовано все, что угодно, но никак не доверие.

Я был зол и подбирал подходящие слова — убийственные, глубоко разящие, ранящие слова, которые бы мучили и жгли его стыдом всю оставшуюся жизнь.

— Ничего удивительного, человек, занятый каждый день преобразованием нормального общества в социалистическое, конечно, считает своим естественным правом врываться в чужие дома, совать свой нос в чужую переписку, кататься по чужим кроватям и… и…

Тут голос изменил мне.

— Не по кроватям! Мы лежал под! Что касается социализма, то не надо понимать его слишком буквально. Знаешь, что сказал на днях премьер-министр? Параграф о построении социализма мы оставили в программе только для молодых, штурмующих небеса радикалов и наших заслуженных ветеранов. С социализмом дело обстоит точно так же, как с товаром, на этикетке которого написано: «Со скидкой — для детей и престарелых». Как ты думаешь, может, убийца — Кристер Хаммарстрем?

Я ничего ему не ответил.

— Ладно, не сердись! Сваливать все на тебя и в самом деле было не вполне честно. Да и несправедливо тоже. У тебя никогда не было судорог? Не знаю, откуда это я взял? Просто меня осенило, как это обычно бывает в риксдаге. Извини!

Я не принял протянутую мне руку.

— Обещаю в дальнейшем вести себя лучше! Я не буду больше без ордера входить в чужие дома. Конечно, за исключением тех случаев, когда это станет абсолютно необходимо!

Он остановился.

— Понимаю, тебе это неприятно, мучительно. Ты так мало знаешь его. Как называется то общество, о котором иногда ты заводишь речь? То самое, что не сводит концы с концами? Кажется, Историческое? Положим, что я, так сказать, в качестве примирительной жертвы, выделю им деньжат? Сотни тысяч хватит? Конечно, от «спонсора, пожелавшего остаться неизвестным», чтобы их не компрометировать?

Я взглянул на него. Раскаяние, по-видимому, было чистосердечным.

— Ты не должен… впрочем, никому от этого хуже не будет. Только не больше, чем пятьдесят тысяч крон.

Ни одним эре больше! Перекармливать общества так же опасно, как и людей.

— Я считаю, он вел себя, как типичный убийца, — с энтузиазмом и знанием дела заявил Министр. — Перед убийством он нервничал и помалкивал. Я наблюдал за ним у Магнуса и Сигне. А сегодня, когда дело сделано, он стал не в меру словоохотлив. Он, должно быть, застрелил Беату в половине девятого, а потом через десять минут появился у Евы Йдберг, ему даже не пришлось бежать. Ты же помнишь, они договорились встретиться незадолго до половины девятого. А он-то пришел к ней без двадцати девять! О том, что Беата умерла через несколько минут после половины девятого, мы знаем только с его собственных слов. Судебный же врач дал более широкие временные рамки. По его мнению, она умерла в промежутке от без четверти восемь до без четверти девять. Конечно, нужно учесть, что он осматривал труп на час позже, чем Кристер. Если убийство совершил Кристер, то у него есть все причины отнести его на как можно более позднее время. Тогда у него есть алиби, которое готова подтвердить Ева. Тень в саду, по-видимому, вещь реальная, потому что тут показания их обоих совпадают. Но тень могла оказаться человеком, попавшим туда случайно. Или, может быть, Беата пригласила к себе не одну только Еву?

— Какая ему от убийства польза?

— Может, он — ее наследник? Старые больные дамы иногда оставляют деньги своим врачам.

— В таком случае зачем ему убивать человека, все равно обреченного на смерть? А? Он ведь знал о болезни.

— Или, может, роковую роль здесь сыграло письмо Беаты Еве Идберг. Кроме них двоих, Кристер, наверное, единственное лицо, знавшее о его существовании. Может, Беата пронюхала о Кристере что-нибудь неблагородное, и он опасался огласки — того, что она захочет довериться Еве Идберг? Может, он кого-нибудь отравил и боялся разоблачения?

— Она бы доверилась врачу, подозреваемому в отравительстве?

— Как знать. Здесь на острове привередничать не приходится.

— Если она хотела о чем-то сообщить, почему она обратилась к Еве Идберг, которую едва знала, а не к племяннице, Магнусу или Сигне — своим старым друзьям?

— Но если она хотела рассказать об этом как раз постороннему человеку?

— И еще учти, ружье похитили раньше, чем профессор узнал о приглашении Евы к Беате.

— Убийца — предусмотрительный и методичный человек.

Я вздохнул.

— Сколько еще дачников здесь живет? Семь или восемь? Скоро ты наверняка докажешь, что каждый из них совершил убийство. И следующим летом будешь жить здесь один-одинешенек на пустынном пляже в компании только твоих собственных детей. Впрочем, и их общества больше чем достаточно. Но если говорить серьезно, — продолжал я, — в поведении профессора в вечер убийства тебя ничто не настораживает? Подумай как следует! Он — врач-хирург. Каких бы успехов он ни достиг, ему, наверное, не раз доводилось видеть смерть под скальпелем на операционном столе. Он сам признался, что не испытывает в связи со смертью фру Юлленстедт особенного горя. Заметь, кстати, он всегда называет ее фру Юлленстедт, а не тетя Беата! Тем не менее — и это самое удивительное! — смерть ее, когда он находит ее мертвой, производит на него такое сильное впечатление! Ева Идберг сказала нам, как он мертвенно побледнел, упал на стул и чуть было, по ее словам, не потерял сознания. Даже если она преувеличивает, есть все основания полагать, что он был глубоко потрясен. Чем?

Министр присвистнул:

— Ты хочешь сказать, это было убийство, совершенное из милосердия? Возможно! Кристер знал, что Беата проживет всего несколько месяцев и что они будут для нее мучительными. Может, она сама попросила его об этом?.. Мне показалось, он свободнее и легче заговорил о ней после того, как сказал, что теперь она избавлена от боли. Ты это тоже заметил? Но зачем он сказал, что знал о ее болезни? Правда, это все равно выплыло бы на свет и стало бы известно от ее врача в городе или как-то иначе. А потом, когда он опять пришел к ней, на этот раз уже с Евой Идберг, он вдруг понял, что наделал и чего это будет стоить ему самому. И тут — бац! — у него нервный срыв.

— Нет, — сказал я, — вряд ли дело происходило именно так. Врачу, хочешь не хочешь, приходится становиться свидетелем страданий и мук, со временем он привыкает к ним. И потом, его и Беату не связывали тесные отношения. Его реакция объясняется другим.

— Чем же?

— Может, — пробормотал я, — может, он увидел в саду не просто тень? Вспомни, он — один из лучших стрелков страны! «Твердая рука и зоркий глаз», ты сам говорил. Я считаю: он хорошо рассмотрел человека или узнал по характерным движениям, возможно по походке. Когда он затем обнаружил мертвую Беату, он тут же понял, кого видел несколько минут назад. Нервный срыв произошел с ним не оттого, что он обнаружил убитую. Он открыл для себя в этот момент, что знакомый, которого он только что видел, — убийца!