Гегель так же, понимая, что объективный мир не мог образоваться сам по себе, но, не представляя «механизма» его образования, приходит волей-неволей к самому простому объяснению, что «… реальность есть та идеальность, в которой он (субъективный дух) познает самого себя» [16, с. 216-221].

Таким образом, Гегель, так же как и религия, использует неопределенное и даже пустое выражение «идеальное», противополагает его материальному, тогда как «идеальное» ровно ничего не значит, кроме того, что это есть нечто бесплотное, совершенное, универсальное, завершенное, абстрактное. Все эти определения никакого отношения к объективной реальности не имеют, а о внешнем по отношению к данности нам ничего не известно, и если даже предположить, что там существует нечто совершенное, то оно для нас является ничем, поскольку находится вне времени, то есть не существует в отдельности.

Мах и Авенариус так же выразили сомнения относительно существования вещей за пределами ощущений. Например, Мах эту мысль сформулировал так: «Ощущения – не «символы вещей», скорее «вещь» есть мысленный символ для комплекса ощущений, обладающего относительной устойчивостью» [14, с. 173]; а Авенариус отразил данную идею словами: «… ощущение дано нам достовернее, чем субстанциальность» [3, с. 33].

Что же касается материального, то оно в некотором роде противоположно идеальному, поскольку объединяет в себе все виды и формы того, что имеет плотность, занимая место; имеет энергию, связывающую все вещи; а также подчиняется тем или иным закономерностям. В нем, как кажется, можно жить и развиваться, поскольку оно находится во времени, являющемся условием для пространственного распределения вещей в их изменении. Однако откуда же берется время и сознание, если понимать под ним некое активное начало, в отличие от прочей пассивной материи?

Любая вещь в этих материальных мирах и измерениях, как и сами эти миры, конечна в своем существовании, кроме той «вещи», которая относится к активной, а не к пассивной материи. Активное – конечно (временно) лишь в «комбинации» с пассивным, но бесконечно в своем существовании через дискретное обновление, так как само формирует вещные миры. Об этом более обстоятельно будет сказано ниже.

Каждое индивидуальное сознание в известном нам мире довольствуется имеющимся проявленным, но, в отличие от сознания просто живого – от бактерий до приматов – сознание человека способно углубляться в сущность проявленного, хотя оно и не имеет возможности попасть в иные измерения с иными проявлениями и иными закономерностями.

Однако потенциально, у каждого индивидуального человеческого сознания как участка голограммы есть доступ к любому другому участку голограммы и охвату всей голограммы. Возможность реализации подобного доступа означает преодоления барьера ощущений носителей сознания, на непреодолимость которого указал Беркли.

И если мы здесь обсуждаем указанные проблемы, то такого рода барьер не является полностью непреодолимым, что само по себе доказывает голографическую основу явленного нам мира.

Бестелесное – это нечто без признаков хоть какой-то основы, то есть – ничто, или небытие. «Ничто» может «уклониться» от небытия, если только оно же есть всё, как вечное и бесконечное Единое, и вместе с тем является во времени как конечное в бесконечности.

Каждый человек понимает, что он любой момент своей жизни волей-неволей обращается вовне, которое вряд ли является пустым, но что же это тогда и откуда же появляется всё, что мы ощущаем, чего «касаются» наши органы чувств?

По-видимому, ощущения соприкасаются с какой-то основой, а не просто «Ничто», хотя доказать это нельзя имеющимся у нас средствами; но всё же сама эта основа проявляется в пограничных ситуациях для человека, например, в момент его гибели в случайных обстоятельствах в виде автокатастрофы, падения кирпича на голову и т. п.

Стало быть, основа всё же есть и ощущения человека обращаются к ней и воспринимают это нечто, и оно совсем не обязательно должно быть таким же, как сам человек, как его сознание, и вместе с тем предметом, существующим независимо от сознания. Возможна ли тогда довольно странная ситуация, когда вещи и существуют, и вместе с тем не существуют?

Такая возможность появляется только в том случае, если всё слито воедино в бесконечности, в которой отсутствует время. В принципе, предметный мир может быть «выведен» в существование из бесконечного, которое представляет собой как всё, так и ничто, однако предметы, слитые воедино в вечном, в оригинале «вытащить» оттуда нельзя, если даже удается их распознать.

Тем не менее проблема возникновения предметного, меняющегося мира решается, если безвременное бесконечное Единое, оставаясь вечным и неподвижным, может вместе с тем существовать как конечное, временное, но реальное, поскольку без временного само вечное есть небытие.

Однако для подобного «сосуществования» бесконечного и конечного необходимы два условия.

Одно из них видно сразу: в бесконечном Едином есть всё, кроме времени. Значит, там потенциально есть и нечто активное, мыслящее, а также есть пассивное в нем, над которым и в котором, в принципе, можно «поработать» этому соображающему и активному, и лишить пассивное некоторым образом вневременной неподвижности.

Второе условие состоит в том, чтобы обеспечить, оставив вечное Единое таковым, формирование некоего переменчивого, конечного, что мы определяем как существующее, выражающее длительность и последовательность событий, или время.

Это конечное и переменчивое может формироваться из пассивного только активным – больше некому – так, как оно может, раз оно обладает пониманием себя, и поэтому суть активного – это стремление к изменениям. Однако для достижения этой цели активное должно как-то «выбраться» из бесконечности и вместе с тем остаться там.

Из этой ситуации для активного есть только один выход: иметь копии себя же во множественности отдельных частиц, которые, тем не менее сохраняют единство, и это единство совпадает с единством активного в бесконечном.

Для достижения этой цели подходит голографическое образование: в голографической картине каждая частица активного не теряет единства со всей бесконечной совокупностью активных частиц и поэтому может, в частности, с помощью этого единого распознавать, считывать и копировать имеющимися у него средствами необходимые для собственного существования вещи в их связи, распознавая их в соответствии с имеющимся у него разумением из Единого так, как хочет и может, обновляя каждый «момент», то есть дискретно, но бесконечно голографическую проекцию как основу для собственного существования.

Частицы-копии активного, или частицы-копии сознания, таким образом, «получают» из бесконечного «нужные» им копии вещей (пассивное) для замены ими имеющихся в проекции Единого копий вещей. Сами же вещи остаются в бесконечном Едином в слитном состоянии, так же как и сознание, и вместе с тем посредством копий частиц сознания проявляются в итоге в виде среды, окружающей частицы сознания снаружи и изнутри. То есть в проявленной реальности объекты из Единого не появляются, как таковые, но они все же присутствуют в этой реальности в виде копий, которые постоянно обновляются.

Сама голографическая картина всего явленного во времени не может не быть материальной. По определению, она является частотной. Сами множественные копии единого сознания, которые обладают самосознанием, имеют одну частотную структуру, другой частотный спектр имеет просто живое, а распознаваемые частицами сознания вещи из Единого в виде их информационных копий формируются сознанием как наиболее простые частотные структуры, которые мы полагаем неживой материей и которые составляют вещные миры. При этом в сумме эта волнообразная структура должна быть в противофазе, то есть равна нулю.

Любопытно, что данный процесс подпадает под гегелевскую триаду, поскольку тезис в виде вечного и бесконечного Единого переходит в антитезис в виде конечного в бесконечном обновлении (проекции Единого), то есть во времени, завершаясь как синтез в образовании равновесного единства временного, конечного в бесконечности и бесконечного, вечного, неподвижного, что удерживает всю систему в существовании, несмотря на то, что ее по материальному балансу как бы и нет.

Формируемая сознанием голографическая проекция не имеет движения, но, как это ни парадоксально, является изменяющейся, точнее, последовательно обновляемой картиной, вследствие неразрывной связи сознания в своем множественно-едином выражении в проекции с безвременным Единым, в котором всё слито вместе, но может быть «выделено» в виде неподвижных копий каждый момент обновления.

Сознание получает возможность жизни в последовательности этих вещных обновлений, возможность меняться, а вечное, бесконечное Единое «выходит» тем самым в реальное бытие, как бы оживая во времени и удерживаясь от падения в небытие, в котором ничего происходить не может.

Таким образом, движения нет ни в вечном и бесконечном Едином – и это понятно для вневременного, – ни в его голографической, обновляющейся проекции – и это тоже можно понять: копии вещей из Единого перемещать, двигать сознанию не нужно, – их достаточно лишь обновлять в информационном процессе распознавания в необратимой последовательности на основе Единого, в которое у сознания есть доступ, как бы просматривая его, на что обратил внимание в свое время Фихте: «Я рассматриваю некоторое не-Я, и ему при этом не присуще ничего более, кроме рассматривания. Оно полагает себя в рассматривании, как таковом, совершенно независимо от не-Я; оно созерцает по собственному почину без самомалейшего принуждения извне… оно полагает их как отображения чего-то вне его сущего. – В этом вне его наличном нечто отображенные признаки должны обретаться действительно, и притом не в силу положенности их в сознании, а совершенно независимо от Я, согласно своим собственным, в самой вещи обоснованным законам. Не-Я не порождает в Я созерцания, Я не порождает природы не-Я, но оба они должны быть совершенно независимы друг от друга; и всё же между ними должна существовать глубочайшая гармония» [17, с. 325].

Подобное представленному Фихте соотношение сознания и пассивного из Единого может быть реализовано только в голографической картине, которая формируется единым сознанием на основе пассивного из безвременного Единого.

Только в этом случае формообразующие способности сознания могут найти себе применение, чему в определенной степени соответствует и тезис Фихте: «… я сам для себя объект, свойства которого при известных условиях зависят только от мысли, но бытие коего всегда должно предполагаться» [17, с. 416].

Никакой бесплотный дух в качестве производящей причины движения, стало быть, не нужен; но без отнюдь не бесплотного активного обойтись не удается – без него некому осуществлять процедуру обновления, формируя время, и значит, в конечном итоге события.

Проблемой для многих мыслителей является как раз сущность сознания: что это – нечто материальное или идеальное?

Например, Декарт относил сознание к некоей субстанции: «Всякая субстанция имеет преимущественный атрибут: для души – мысль, подобно тому как для тела – протяжение» [18, с. 445-451]. И он прав, если его слова отнести к сознанию в голографической проекции.

В отличие от Декарта Гуссерль не считал сознание субстанцией. Он полагал, что сознание не вещь, не часть мира, а конституирующая мир синтетическая спонтанность интенциональных актов не физической или психической природы: сознание – это область сущностных (априорных) отношений и сущностных усмотрений: «Осознанное интенциональное отношение Я к своим предметам я не могу понять иначе, как то, что к феноменологическому совокупному составу единства сознания принадлежат как раз такие интенциональные переживания, где интенциональным объектом выступает Я как одушевленное тело, Я как духовная личность и, таким образом, весь эмпирический Я-субъект (Я-человек). Такие интенциональные переживания должны составлять одновременно сущностное феноменологическое ядро феноменального Я» [19, с. 333-334].

Тем самым Гуссерль пытается исключить сознание из системы причинных отношений, которым подчинены вещи мира – физического или психического.

И тут Гуссерль в определенной степени прав, поскольку сознание само и, как кажется, без какого-либо давления формирует копии вещей из Единого в виде являющегося так, как оно может их распознать в соответствии с имеющимся у него на данный момент и на данном уровне развития разумением: в это являющееся само единое сознание уже в качестве каждого индивидуального сознания может углубиться в дальнейшем. Тем самым единое в своем множестве сознание само устанавливает порядок вещей.

Однако сознание тут же подпадает под этот, им же установленный порядок. «Спасает» ситуацию от дурной бесконечности то, что единое сознание «работает» с конечным и может начать свою работу заново, так же как и любое индивидуальное сознание может попытаться исправить содеянное в последующих жизнях.

Таким образом, сознание как единое, так и в качестве каждого индивидуального и выпадает из порядка, и вместе с тем следует ему. Сознание для собственного развития само «заключает» себя в рамки порядка, необходимости, но, только для того, чтобы преодолевать этот порядок, освобождаться от него, в чем в его высшем выражении проявляется свобода сознания, всегда стремящегося куда-то и всегда «недовольного» как сущим, так и собой.

Как бы то ни было, сущность сознания в каждом его высшем индивидуальном выражении, в отличие от вещей, не позволяет ему находиться в «русле» этого порядка, а напротив, требует нарушать его в поисках нового себя в иных сущностях, что исходит от перманентной неудовлетворенности сознания собой, или свободы.

С Гуссерлем можно согласиться и в том, что сознание не вещь в смысле пассивного предмета, поскольку оно само формирует копии вещей на замену, точнее, для обновления прежнего. Но, тем не менее, сознание не может быть бесплотным в голографической проекции, то есть – совершенно беспредметным.