Пару часов спустя, ближе к вечеру, после долгой ходьбы, я заблудился на частых поворотах узкой, тенистой лесной тропинки, и чем темнее и прохладнее становилось, тем с большим нетерпением я искал выход. Пробираться напрямик через лиственный лес не было смысла, лес был густой и почва местами болотистая, кроме того, постепенно надвигалась темнота.

Спотыкаясь от усталости, в крайнем волнении я ощупью пытался выйти из ночного леса. Часто я останавливался, чтобы позвать на помощь, и долго прислушивался, ожидая отклика. Но все было тихо, прохладная величавость и темная безмолвная чаща окружали меня со всех сторон, словно занавес из плотного бархата. Все казалось глупым и тщетным, и все же мне нравилось думать, что ради встречи с почти забытой возлюбленной неведомо где я продираюсь сквозь лес, ночь и прохладу. Я принялся напевать старинные любовные песни:

И ради этого я скитался по городам и весям, приобрел себе в долгих борениях шрамы на теле и в душе, чтобы теперь напевать старые глупые стишки в погоне за давно забытыми ребяческими глупостями! И все-таки это доставляло мне радость, и, с трудом отыскивая в зарослях извилистый путь, я продолжал напевать, сочинял и фантазировал, пока окончательно не выдохся и дальше пошел уже молча. Пытаясь найти выход, я ощупывал увитые плющом толстые стволы буков, чьи ветви и кроны таяли в темноте. Так я, совершенно потерянный, шел еще около получаса. И тут случилось нечто незабываемое.

Внезапно лес кончился, и я очутился на горе у крутого обрыва, деревья вокруг меня поредели. Внизу в ночной синеве дремала широкая лесистая долина, а в ее центре, у самых моих ног, словно спрятавшись от посторонних глаз, лежала деревенька, а в ней — то ли шесть, то ли семь маленьких, светящихся окон. Невысокие домишки — в дымке мне были видны только их широкие, крытые дранкой крыши — сгрудились, тесно прижавшись друг к другу, образуя небольшую дугу, между ними тянулся узкий, темный переулок, в конце которого виднелся большой деревенский колодец. На склоне, почти на середине горы, среди сумеречных кладбищенских крестов одиноко стояла часовня. Возле нее по крутому склону холма спускался человек с фонарем.

А в низине, в деревне, в одном из домиков девушки пели песню сильными, звонкими голосами.

Я не знал, где нахожусь и как называется эта деревня, но решил никого об этом не спрашивать.

Тропинку, по которой шел, я потерял еще на подъеме, на опушке леса, и теперь спускался в деревню по склонам пастбищ, осторожно, без дороги. Спустился в сад по каменным уступам и наткнулся на стену, мне пришлось перелезть через забор и перескочить через ручей, и вот я очутился в деревне, прошел мимо первого двора по кривому, спящему переулку. Скоро я нашел гостиницу, она называлась «У вола» и была еще открыта.

На нижнем этаже было темно и тихо, из прихожей с каменным полом в коридор и в комнату для гостей вела старинная, расточительно роскошная лестница с пузатыми колоннами по бокам, освещенная висящей на шнуре лампой. Комната для гостей была довольно большой, у печи, под подвешенным светильником стоял стол, за которым сидели три крестьянина и пили вино, стол этот казался островком света в полутемном, просторном помещении.

Печь топилась, она была кубической формы, выложена темно-зеленым кафелем, в котором отражался матовый свет лампы, у печи лежала черная собака, она спала. Когда я вошел, хозяйка сказала: «Дай вам Бог здоровья», и один из крестьян сердито посмотрел на меня.

— Это еще кто такой? — спросил он.

— Не знаю, — ответила хозяйка.

Я присел к столу, поздоровался и заказал вина. Мне подали молодое вино, светло-красное, оно уже перебродило и сразу меня согрело. Я спросил о ночлеге.

— Тут вот какое дело, — пожав плечами, ответила женщина. — У нас, конечно, есть одна комната, но как раз сегодня ее уже занял мужчина. Можно бы поставить туда еще кровать, но тот господин уже спит. Может, вы сами с ним договоритесь?

— Мне бы не хотелось. А другого нет места?

— Место есть, но нет кровати.

— А если я лягу здесь, у печи?

— Ну, если хотите, пожалуйста. Я дам вам одеяло, и мы еще подбросим дров — не замерзнете.

Я заказал себе сосиску и пару вареных яиц и, пока ел, расспрашивал об этих местах и как мне добраться до цели моего путешествия.

— Скажите, как далеко отсюда до Ильгенберга?

— Пять часов. Господин, что спит наверху, собирается утром туда же. Он из Ильгенберга.

— Вот как. И что он здесь делает?

— Дрова покупает. Он приезжает каждый год.

Трое крестьян не вмешивались в наш разговор. Я решил, что они лесовладельцы и возчики, у которых торговец из Ильгенберга покупает дрова. По-видимому, они принимали меня за дельца или чиновника, и мне не доверяли. Я тоже не обращал на них внимания.

Едва я закончил ужин и откинулся в кресле, как вдруг снова послышалось пение, громко и совсем близко. Девичьи голоса пели о прекрасной жене садовника, на третьем куплете я встал, подошел к кухонной двери и тихо потянул ручку. Две девушки и пожилая служанка сидели за белым еловым столом перед огарком свечи и пели, перед ними была целая гора фасоли, которую они лущили. Как выглядела пожилая, я уже не вспомню. Из молодых одна была светло-рыжая, крупная и цветущая, а вторая — красивая шатенка с серьезным лицом. Коса у нее была закручена вокруг головы в так называемое гнездо, она пела самозабвенно, высоким детским голосом, и мерцающее пламя свечи отражалось в ее глазах.

Когда они увидели меня в дверях, пожилая улыбнулась, рыжая скорчила рожицу, а шатенка какое-то время меня разглядывала, затем опустила голову, слегка покраснела и запела еще громче. Они как раз начали новый куплет, и я попытался подпеть, стараясь не фальшивить. Затем я принес себе вино, подвинул табуретку-треногу и, подпевая, подсел к ним за кухонный стол. Рыжая подвинула ко мне кучку фасоли, и я стал помогать им ее лущить. Допев четвертый куплет, мы взглянули друг на дружку и засмеялись, что оказалось особенно к лицу шатенке. Я предложил ей бокал вина, но она отказалась.

— Так вы, оказывается, гордячка, — сказал я, притворившись обиженным, — вы случайно не из Штутгарта?

— Нет. Чего ради из Штутгарта?

— Потому что так поется:

— Да он шваб, — сказала старая шатенке.

— Так оно и есть, — согласился я. — А вы из нагорья, где терн растет.

— Может быть, — ответила она и захихикала.

Но я больше смотрел на шатенку, составил из фасоли букву М и спросил, не с этой ли буквы начинается ее имя. Она покачала головой, и я составил букву А. Тут она кивнула, и я стал отгадывать.

— Агнес?

— Нет.

— Анна?

— Ничуть.

— Адельхайд?

— Тоже нет.

Какое имя я ни называл, все было невпопад, ее же это очень развеселило, и, наконец, она воскликнула:

— Какой вы недотепа!

Тогда я попросил ее назвать наконец свое имя, она несколько застеснялась, а потом произнесла быстро и тихо: «Агата» — и при этом покраснела, как будто выдала какую-то тайну.

— Вы тоже торгуете дровами? — спросила блондинка.

— Ни в коем разе. Я что, похож на торговца?

— Тогда вы землемер, не так ли?

— Тоже нет. Почему вдруг землемер?

— Почему? Потому!

— Ты, наверное, хотела бы выйти замуж за землемера?

— Почему бы и нет.

— Споем еще одну напоследок? — предложила красотка, и, когда почти вся фасоль была уже очищена, мы запели «Темной ночкой я стою». Когда песня закончилась, девушки поднялись, и я тоже.

— Доброй ночи, — сказал я им и каждой подал руку, а шатенку назвал по имени: — Доброй ночи, Агата.

В комнате для гостей те три нелюдима собирались в дорогу. Они не обратили на меня никакого внимания, допили медленно остатки вина, но платить не собирались, значит, они, во всяком случае в этот вечер, были гостями торговца из Ильгенберга.

— Доброй ночи и вам, — сказал я, когда они уходили, но ответа не получил и закрыл за ними дверь. Тут же появилась хозяйка с попоной и подушкой. Из печной скамейки и трех стульев мы соорудили некое подобие лежанки, и в утешение хозяйка сообщила, что за ночлег я могу не платить. Это было мне очень кстати.

Полураздетый, укрывшись плащом, я лежал у печи, от которой еще исходило тепло, и думал об Агате. На память мне пришли строки из старинной духовной песни, которую я слышал в детстве от матери:

Агата была как раз такой — прекрасней, чем цветы, и все же в родстве с ними. Такие особенные красавицы встречаются повсюду, во всех странах, но все-таки бывает это не так часто, и, если мне доведется увидеть такую, на душе всегда становится хорошо. Такие девушки, как большие дети, боязливые и доверчивые, в их ясном взгляде есть что-то от прекрасного дикого зверя или лесного родника. На них приятно смотреть и любить их без вожделения, и кто смотрит на них, не избежит грустных мыслей о том, что и этим нежным созданиям, этим цветам жизни, суждено когда-то состариться и увянуть.

Вскоре я заснул, и, возможно, из-за печного тепла мне приснилось, будто я лежу на склоне скалы, на каком-то южном острове, чувствую спиной горячее солнце и гляжу на девушку-шатенку, она одна в лодке гребет в сторону моря и постепенно уходит все дальше и становится все меньше.