Прохладный свежий вечер, сыро, бесприютно, ранние сумерки. По крутой улице, затем по глинистой лощине я спустился с горы и, наконец, озябший, одиноко застыл на берегу озера. Туман сползал с холмов, дождь прошел, капали лишь отдельные капли, еще гонимые ветром.

У берега лежала лодка-плоскодонка, наполовину вытянутая на гальку. Она была в хорошем состоянии, свежеокрашенная, сухая внутри, и весла казались совсем новыми. Рядом стояла сторожевая будка из еловых досок, она была не заперта, внутри не было никого. У дверного косяка висел старый латунный рожок, прикрепленный тонкой цепочкой. Я попытался подуть в него. Послышался жесткий, сердитый звук и тут же лениво увял. Я подул еще раз, сильнее и дольше. Затем сел в лодку и стал ждать, не придет ли кто.

Вода в озере чуть заметно колыхалась. Редкие волны с легкими шлепками бились о тонкие борта лодки. Я несколько озяб, мне пришлось плотно завернуться в широкий, промокший под дождем плащ, я сунул руки под мышки и стал смотреть на озерную гладь.

Небольшой остров, похожий на застывшую в середине озера скалу, чернел, выступая из свинцовой воды. Будь он моим, я бы соорудил на нем квадратную башню с несколькими комнатами. Спальня, общая комната, столовая и библиотека.

Потом бы я поселил там сторожа, чтобы он следил за порядком и каждую ночь в верхней комнате держал свет зажженным. А я бы продолжал странствовать, но знал бы всегда, что в любое время где-то меня ждут убежище и покой. В дальних странах я стал бы рассказывать молодым женщинам о своей башне на озере.

— А сад там есть? — спросит, возможно, одна из них.

И я отвечу:

— Даже не знаю — давно там не был. Хотите, вместе туда поедем?

Она засмеется, и взгляд ее светло-карих глаз вдруг изменится. Хотя, возможно, глаза у нее будут голубыми или черными, лицо и шея — загорелыми, а платье — бордовым с меховой отделкой.

Если бы только не было так прохладно! Во мне все больше поднималась досада.

Что мне до этого черного скалистого острова? Он до смешного мал, немногим больше кучки птичьего дерьма, и на нем вообще ничего не построишь. Да и зачем, простите? И какая разница, будет ли юная дама, придуманная мною, и которой я, возможно, если бы она вдруг появилась, показал бы мой замок на острове, обладай я им в самом деле, какая разница, будет ли эта девушка блондинкой или брюнеткой, и станет ли она носить платье с меховой отделкой, с кружевами или самой обычной каймой? Или, может, обычная кайма — слишком просто?

Боже упаси, я бы отдал все оборки из меха, башню и остров, лишь бы обрести покой. Картины угрюмо теснились в моем воображении, досада не покидала меня, только росла.

— Скажи-ка, — спросила бы она снова, — зачем ты, собственно, сидишь здесь, в этом сыром, Богом забытом месте, мерзнешь у озера?

Тут захрустела галька, и низкий голос окликнул меня. Это был лодочник.

— Долго ждали? — спросил он, когда я помогал ему столкнуть лодку на воду.

— Достаточно долго, так что теперь пора в путь!

Мы закрепили две пары весел, оттолкнулись, развернули лодку, постарались войти в ритм и стали молча грести сильными толчками. Я согрелся и с размеренными движениями ко мне вернулось доброе расположение духа, мое зябкое уныние наконец окончательно унялось.

Лодочник с седой бородой был высок и худощав. Я вспомнил его, много лет назад он уже перевозил меня, и не раз, но сейчас меня не узнал.

Через полчаса полностью стемнело, а мы все еще были в пути. Мое левое весло при каждом взмахе скрипело в своей ржавой уключине, носовую часть лодки колыхала слабая волна и временами с глухим шумом билась о днище лодки. Сначала я снял плащ, затем куртку и положил их рядом, и, когда мы достигли другого берега, я уже слегка вспотел.

Теперь огни берега играли на темной воде, вздрагивали, искрясь ломаными линиями, и больше слепили, чем освещали.

Мы пристали к причалу, лодочник набросил лодочную цепь на толстый столб. Из черной арки ворот вышел таможенник с фонарем. Я заплатил лодочнику его невеликую мзду, позволил таможенникам ощупать мой плащ и расправил закатанные рукава под курткой.

Уходя, я вдруг вспомнил, как зовут моего лодочника.

— Доброй ночи, Ганс Лейтвин, — бросил я ему на прощанье, в то время как он, поднеся ладонь ко лбу и что-то бормоча, с удивлением глядел мне вослед.