Мы долго молчали, охваченные безмерным, внезапно свалившимся на нас счастьем. Мы были как в дурмане. Обстоятельства сделали нас любовниками, и, откровенно говоря, мы к этому не были готовы.

Я смотрел на женщину с беспокойством. Она лежала на кровати, руки за голову, уставив опустошенные глаза в потолок.

— Жермена…

Она слабо шевельнулась.

— Ты сердишься на меня?

Почему двум существам, которые только что стали любовниками, так необходимо сразу же переходить на «ты»? Это одно из многих таинств любви.

— Скажи, любовь моя, ты сердишься на меня?

— Почему я должна на тебя сердиться?

— Ну… Когда женщина не любит мужчину и взята им силой, мне кажется, что ее безразличие превращается в ненависть…

— У меня нет ненависти к тебе, Блэз… Возможно, я даже люблю тебя…. Да, это так и есть. Ты мне понравился, и сейчас я считаю, что люблю тебя. Только это совсем не похоже на то… то, что я об этом знаю. Это совершенно другое, ты не поймешь!

Я и не пытался понять. Ее слова приносили мне счастье, новое, более яркое, чем раньше.

— Хорошо, не говори больше ничего, Жермена. Зачем уточнять? Главное, что мы счастливы друг с другом и больше не хотим расстаться, не так ли?

— Я не знаю…

— А я знаю!

День был спокойным и тихим. Мы начинали все снова и снова… И с каждым разом исчезала наша скованность.

Когда Кастэн вечером вернулся из Парижа, наши опустошенные лица могли бы привлечь его внимание, не будь он так счастлив.

— У меня ничего серьезного! — восторженно заявил он, переступая порог магазина. — Начинающаяся язва и печень не в порядке, вот и все.

Он настоял на том, чтобы я ужинал у них. Весь вечер он нам рассказывал о своих анализах с такой клинической точностью, что это действовало мне на нервы.

Признаться ему? Я был жестоко разочарован. Моя решимость укрепилась еще больше: Жермена будет только моей! Если у этого печального человека появится будущее, мы уедем.

— Одно плохо: я каждую неделю должен буду ездить в Париж продолжать лечение. Но я рассчитываю на вас, Блэз!

Я постарался заглушить иронию, звучавшую в моем ответе:

— Можете положиться на меня, месье Кастэн!

Два дня я не находил случая побыть с Жерменой вдвоем. Возродившаяся страсть томила меня. Когда я видел женщину, снующую по квартире, я едва сдерживался, чтобы не схватить ее в свои объятия. Если бы могильщик вмешался, я бы разбил графин о его голову!

Наконец, через день после своей поездки в Париж он отлучился по службе, и мы смогли опять отдаться друг другу. Едва тщедушный силуэт Кастэна, как никогда забавный в своей униформе, завернул за угол улицы, я запер лавчонку и заявился в спальню к Жермене. Мы не обменялись ни единым словом, дрожа от нетерпения. Это были самые торопливые и самые жаркие из наших объятий…

Затем я вернулся в магазин и стал ждать ее. Она пришла, непреодолимо влекомая той тягой, которую мы испытывали друг к другу.

— Жермена, когда мы уедем?

Она вздрогнула.

— Уедем?

— Ты считаешь, что мы все время будем любить друг друга втихомолку, за его спиной?

— Я не хочу уезжать, Блэз.

Я яростно стукнул кулаком по столу.

— Черт побери, вот оно, женское непостоянство! Два дня назад я должен был чуть не силой удерживать тебя, чтобы ты не уехала, а сейчас ты отказываешься!

— Потому что два дня назад я уезжала одна…

— А ну-ка, объясни мне, я не понимаю этих тонкостей!

— Я тоже не очень их понимаю, но они есть, эти тонкости, я это чувствую. В тот день я уезжала к своим воспоминаниям, к прошлому. А если я уеду сейчас, то буду выглядеть как шлюха, сбежавшая с работником своего мужа.

— Тебя беспокоит мнение людей?

— Нет, мое собственное.

Я чувствовал ее непоколебимость и не настаивал, но глубокая печаль стерла во мне все радости жизни…

С тех пор как он почувствовал возможность прожить сто лет, Кастэн стал слишком самоуверенным и начал забывать о своих добрых намерениях. Однажды утром я заметил, что у Жермены пылает щека. Я догадался, что ее муженек отвесил ей пощечину. Взгляд женщины горел ненавистью.

Кастэн смущенно насвистывал. Я подумал, что он боится меня, опасаясь, как бы я опять не вмешался и не задал ему новую взбучку. Потому-то он и велел мне быстро идти к новому клиенту.

Я сжал зубы и повиновался, стараясь избежать скандала. Я не мог рисковать и потерять Жермену: это могло кончиться тем, что он бы меня выгнал, а она отказалась бы уйти со мной.

Я сгреб портфель с каталогами и отправился по указанному адресу. Покойник, к которому я направился, был богатым торговцем. Он умер после короткой болезни, как раз перед тем как развестись, чтобы начать «новую жизнь».

Его вдова, бабенка лет сорока, экстравагантно одетая, была иностранкой, кажется, румынкой, и говорила с акцентом, из-за которого перед нею закрылось немало дверей в городе.

Она приняла меня в вычурном черном платье с оборками, уместном, скорее, для вечера в «Максиме», чем для траура. В энергичных выражениях она пояснила, что Господь покарал ее ветреного муженька, что существует высшая справедливость, в которую она всегда свято верила, и заявила, что я должен сотворить почившему «оригинальные» похороны, именно так она и выразилась.

Вдовушка колебалась между совсем простым гробом, который понесут на своих плечах мужчины, и огромным катафалком на пушечном лафете. Использовав всю свою дипломатию, я наставил ее на путь разума и навязал ей помпезную службу с органом, хоровой мессой и катафалком, освещенным свечами.

Мадам Креман, так звали мою клиентку, настояла, чтобы тело положили в гроб как можно быстрее и увезли в церковь. Она считала, что от этого в доме беспорядок.

Я наобещал ей все, что она пожелала, и ушел, удовлетворенный выгодной сделкой.

На следующее утро Кастэн попросил меня помочь уложить в гроб тело торговца, так как его служащий, специализирующийся на этом, был занят.

Мы отправились в дом умершего в фургоне, загруженном шикарным гробом. Там нас поджидал комиссар полиции. Наше появление вырвало его из лап вцепившейся в него экстравагантной дамочки. Мы попросили у нее разрешения приступить к работе и скрылись в комнате.

Поставив гроб на пол, мы подошли к ложу. Кастэн чертыхнулся и отвел меня в сторону.

— Вы сделали глупость, дорогой мой Деланж.

— Глупость?

— Да. Вы разве не видите, что этот гроб слишком велик для Кремана? В него можно сложить двоих.

Мы положили тело в гроб, закрепили винтами крышку и отвезли усопшего в церковь, попрощавшись с комиссаром.

Месса только что кончилась, и церковь была пуста. Погода в этот день стояла грозовая. Небо нависало над городом набухшими серыми тучами. В церкви, и особенно в часовне, где проводились отпевания, царил полумрак, как под водой. Разложенные кругом цветы источали дурманящий запах.

Кастэн суетливо уложил клиента в часовне, словно заботливый хозяин постоялого двора.

— О чем вы думаете? — вдруг спросил он меня. Его тоненькие хмурые бровки сошлись в горизонтальную полоску.

Я не ответил ему. Да и мог ли я это сделать? Думал-то я о его замечании по поводу слишком большого размера гроба.

«Туда можно положить двоих…»

Руки в боки, могильщик злобно разглядывал меня, недовольный непонятно почему. А я измерял его взглядом… Он еще меньше, чем покойник… Я думал, что он составил бы хорошую компанию торговцу… Я думал, что это уникальная возможность, о которой можно только мечтать, неожиданная, сказочная… возможность убрать его с нашего пути.

Тишина в церкви давила на нас.

— Что с вами? — пробормотал Кастэн.

Мне хотелось завыть от этой мерзкой морды, от его голоса, от его жалкой агрессивности.

Я слегка отступил в сторону, потом, прежде чем он смог предугадать мой жест, я обрушил на него мощный крюк в подбородок. От беззвучно опрокинулся в цветы. Досталось ему крепко. Взгляд его блуждал. Я схватил черное покрывало, сложенное в восемь раз, приготовленное для накидывания на гроб, бросил ему на голову и навалился сверху. Держал я его, казалось, бесконечно. Если бы кто-нибудь вошел, я был бы захвачен врасплох, как крыса… Чем можно было бы объяснить мое поведение? Но церковь была пуста.

Кастэн слабо дергал руками, потом пальцы его разжались, и он перестал шевелиться, я почувствовал, как его тело поникло под покрывалом. Я опустился на колени, открыл его лицо и понял, что он мертв… Странное чувство освобождения наполнило мне грудь. Я был спокоен, как будто отдохнул.

Труп я протащил под козлы и накрыл его тяжелым черным покрывалом. Вдохнул сладковатый запах цветов. Я плохо соображал, что же все-таки только что произошло, и понимал, что на это мне потребуется еще немало времени.

Безмятежным шагом я пошел к фургону, стоявшему возле паперти, за отверткой. Спрятав ее под пиджаком, я вернулся в часовню.

Остальное плохо запомнилось. Я только помню, что отвинтил винты с крышки гроба, снял саван с «клиента», засунул Кастэна в гроб и вновь закрыл крышку. Видя, что она плохо соединяется с гробом, Я на миг почувствовал страшную панику. Не хочу вдаваться в погребальные тонкости, скажу только, что оба трупа я положил лицом друг к другу. Затем я сделал так, как будто передо мной был набитый чемодан: просто сел на крышку. Винты точно вошли в гнезда. Я завинтил их до конца, со всех сил налегая на рычаг отвертки. Установив крышку, я почувствовал себя счастливым. Она навсегда захлопнулась на прошлом…

На прошлом Жермены, по крайней мере… А это единственное, что меня интересовало.