Надо вдоволь натерпеться перед телефонной будкой, занятой женщиной, чтобы по-настоящему понять, до какой степени болтлив прекрасный пол.

Вот уже добрых десять минут я ждал своей очереди в этом провинциальном почтовом отделении под сочувствующим взглядом телефонистки, когда, наконец, дама окончила свою болтовню.

Поскольку телефонная кабина была с непрозрачными стеклами, я мог составить представление о ней только по ее голосу. И, не знаю почему, я ожидал, что оттуда выйдет маленькая нескладная толстушка. Но, когда она появилась, я понял, насколько нелепо представлять себе человека по его голосу.

В действительности это была женщина лет тридцати, стройная блондинка с голубыми, чуть навыкате глазами.

Живи она в Париже, она обладала бы тем, чего ей так не хватало, — чувством элегантности. Надетая на ней белая блузка, а особенно черный, английского покроя костюм, сшитый какой-нибудь старой портнихой, скрадывали в ее фигуре восемь десятых ее эффектности. Надо любить женщин так, как я, чтобы видеть, что эта под плохо сшитой одеждой имела талию с кольцо от салфетки и великолепные формы.

Я смотрел, как она удалялась, когда раздался ликующий голос телефонистки: — «Ваш Париж»…

«Мой Париж» в данном случае — это надтреснутый голос моего друга Фаржо, сопровождаемый непереносимым шорохом и треском. От телефонистки он уже знал, что это я.

— Привет, Блэз! Я ждал твоего звонка. Ну, что?

Я ответил не сразу. В кабине витал необычный запах духов, странно взволновавший меня. Я вдыхал его, прикрыв глаза. Он напоминал мне что-то неопределенно-хрупкое… Что-то туманное, из прошлого, которое не повторится никогда, что-то, от чего хотелось плакать…

Голос Фаржо трещал, как пончик в кипящем масле.

— Ну, что, отвечай! Алло! Я тебя спрашиваю…

— Нет, старина, дело не выгорело. Место уже занято.

Его удрученное молчание свидетельствовало об участии в моей судьбе. Фаржо был молодчина… Он мне ссудил денег на дорогу, сообщив об этой вакансии.

— Что ты хочешь, — утешил я его, — я же из тех парней, которые всегда опаздывают к раздаче…

Он обругал меня:

— С такими рассуждениями ты никогда ничего не добьешься, Блэз! У тебя психология побежденного. Чем больше пинков получаешь ты от жизни, тем ты довольнее. Мазохист, вот ты кто…

Я подождал, пока этот импульсивный тип выскажет все накипевшее.

— Ты считаешь, что это самый подходящий момент для психоанализа, старина?

Это заставило его сменить тон:

— Ты когда возвращаешься?

— Как можно раньше. Эта местность похожа на болото…

— У тебя еда-то есть?

— Не беспокойся, у моего желудка появились скрытые резервы.

— Ладно, я жду тебя сегодня вечером, к ужину. Не вешай нос, Блэз! Ты слышал о законе Азаиса?

— Да, это когда пополам наслаждений и неприятностей. Если это верно, так же как то, что мне тридцать лет, это значит, что я имею шанс дожить до шестидесяти.

После этого я повесил трубку, так как в ней раздался зуммер, извещавший об окончании заказанных трех минут.

Повернувшись, чтобы выйти из кабины, я почувствовал что-то под ногами. Это был бумажник из крокодиловой кожи. Я поднял его, говоря себе, что в нем может быть все, кроме денег. Судьба уже подбрасывала мне под ноги бумажники в те минуты жизни, когда найти их составляло особое удовольствие, но до сих пор все они содержали только какую-нибудь религиозную дребедень, пуговицы от штанов или ничего не стоящие иностранные марки.

Тем не менее прежде чем выйти, я сунул его в карман и пошел к телефонистке оплачивать заказ, прикидывая в уме содержимое моей находки.

Я быстро вышел с почты. Вокзал был недалеко. Поскольку он мне и был нужен, я направился прямо туда быстрым шагом. Я умышленно оттягивал удовольствие от того момента, когда обследую свою находку, давая себе несколько минут надежды. На вокзале, вместо того, чтобы купить билет, я поспешил к туалетам.

Я лихорадочно открыл бумажник и первое, что там увидел, была пачка из восьми банкнот по тысяче франков, сложенная вчетверо.

«Ну, малыш Блэз, — подумал я, — вот тебе маленькое утешение».

Я продолжил исследование. Из других отделений я вытащил удостоверение личности на имя Жермены Кастэн, куда была вклеена фотография той блондинки. На ней она была более молодой и менее красивой, чем нынче. Я смотрел на нее, плененный печальным взглядом женщины.

Кроме того, я нашел в кармашке для билетов крошечную фотографию мужчины моего возраста с крупными чертами лица. Вот и все, что было в бумажнике. Я уже хотел выбросить его в унитаз, взяв, конечно же, деньги, но вспомнил большие грустные глаза женщины…

В своей жизни я не всегда был честен, и угрызения совести никогда не мешали мне спать, однако я всегда считал себя галантным.

Я вышел, уборщик подметал пол в туалете. Я обратился к нему:

— Скажите-ка, вы знаете даму по имени Жермена Кастэн?

— На Верхней улице?

Действительно, этот адрес был на удостоверении. Я легко кивнул.

Опершись на свою метлу, уборщик ждал продолжения. Он явно скучал.

— Она… она живет одна? — спросил я после краткого колебания.

Этот вопрос его, казалось, удивил.

— Да нет — обронил он таким тоном, будто в чем-то меня упрекал. — Она замужем за похоронным бюро.

— За кем? — спросил я оторопело.

— За похоронным… Ну, за Кастэном, его директором. Вы не знаете Кастэна? Грязный тип, тот еще…

Он уронил это «еще», явно намекая на что-то. Я понял, что для этого работяги мир был полон «грязных типов».

— А как пройти на Верхнюю улицу?

— Перейдите привокзальную площадь, дальше направо по главной улице. И по ней до тех пор, пока она не пойдет в гору. Там она уже называется Верхней.

Я поблагодарил его и пошел, чувствуя за спиной подозрительный взгляд.

* * *

Когда на каучуковой фабрике мне ответили, что место, на которое я рассчитывал, уже занято, моей первой реакцией было чувство огромного облегчения. Провинция меня не манит, а угнетает.

Шагая по улочкам города, я чувствовал, будто опускаюсь в туннель, и мысль о том, что придется жить здесь, приводила меня в ужас. И только потом, оставшись без средств, без будущего, я по-настоящему пожалел о том, что появился здесь слишком поздно.

Я смаковал свою горечь, идя неспешным шагом к Верхней улице. Какой черт подтолкнул меня возвратить этот бумажник? Восемь тысяч франков были для меня удачной находкой, и в то же время они не должны подорвать бюджет этой скверно одетой дамочки. Но напрасно я рассуждал, я и сам не мог понять свое поведение. Счастливый случай соблаговолил дать мне возможность продержаться несколько дней, а я отбрасываю эту счастливую находку. И все это только для того, чтобы удивить ту женщину в скверном черном костюме? Или же…

Через некоторое время главная улица круто полезла вверх, и эмалированные дощечки на стенах известили меня, что я уже на Верхней улице.

Я увидел маленький магазинчик, дверь которого украшал, если можно так выразиться, погребальный венок, выкрашенный тусклой зеленью. Белые буквы гласили: «Похоронное бюро».

Я в нерешительности остановился… Было еще время развернуться и спокойно уйти к своему поезду.

В это время я заметил сквозь стекло выглядывающего, как из засады, невысокого мужчину, какого-то грязного и желтого, который смотрел на прохожих, как на оживших покойников, что, наверное, так и было.

«Муж», — подумал я.

Он походил на старую больную крысу. С таким сожителем той блондинке навряд ли было очень уж весело…

В мужчине было что-то злое. Это, как я сейчас понимаю, все и решило. Возможность щелкнуть по этому утиному носу, проникнуть в это логово и увидеть там милую, покорившуюся судьбе женщину стоила восьми тысяч франков.

Переходя улицу, я вспомнил о фотографии из бумажника и сказал себе, что блондинке навряд ли захочется, чтобы муж ее оттуда выудил. Я вытащил фотографию и сунул себе в карман. Потом я направился к двери, оттеснив желтого человечка внутрь магазина. Там было еще более тягостно, чем снаружи: тесно, темно, мрачно и веяло смертью. На стенах висели ленты с надписями, стояло несколько гробов, распятия из металла с бисером, мраморные надгробия и искусственные цветы. Все это странно напоминало ярмарочный тир. Я остановился, разглядывая желтого человечка. У него были седые, гладко зачесанные волосы, утиный нос с красным кончиком и быстрые глазки. Его тонкие губы сложились в гримасу, наподобие доброжелательной улыбки.

— Месье?

— Я могу поговорить с мадам Жерменой Кастэн?

Это его ошеломило. По всей вероятности, никто никогда не приходил к его жене. Я подумал, что он потребует у меня объяснений, но он спохватился и пошел к маленькой двери.

Когда он ее открыл, запах жареного мяса защекотал мне нос.

— Жермена! На секунду!

По его голосу я почувствовал, что он не очень-то нежен со своей женой. С бьющимся сердцем — Бог знает почему! — я уставился на дверь…

Она сменила свой черный костюм на набивную юбку, которая ей шла гораздо больше. Поверх был повязан маленький голубой передник размером с два носовых платка. В таком виде я находил ее в сто раз красивее.

— Этот господин хотел бы поговорить с тобой! — проворчал Кастэн.

Женщина покраснела и пугливо взглянула на меня. Я догадался, что моя персона чем-то смущала ее, и ей не удавалось определить, кто я.

— Я нашел ваш бумажник, — пробормотал я, вытаскивая его из кармана.

Она слегка побледнела.

— Боже мой! Так, значит, я его потеряла…

Торговец гробами злобно вмешался:

— Решительно, ты никогда не изменишься, бедная моя Жермена!

Он становился красноречивым…

— Как отблагодарить вас, месье? Там были деньги? — Да.

Он буквально вырвал бумажник из рук своей жены. Та побледнела еще больше. Я подумал, что я верно поступил, вытащив оттуда фото толстомордого парня. Пока что ему было лучше находиться в моем кармане, чем в бумажнике мадам Кастэн. И действительно, могильщик обыскал весь бумажник из крокодиловой кожи.

— Восемь тысяч франков, — вздохнул он. — Ну, что же, можно сказать, что вы честный человек, месье.

Этот крик, идущий из самого сердца, рассмешил меня.

— Ты могла бы поблагодарить месье! — воскликнул Кастэн.

— Спасибо, — пробормотала женщина.

Похоже, она была близка к обмороку.

— Право же, не за что, это так естественно…

— Где вы его нашли? — поинтересовался муж. Голос его был полон подозрения. Жена бросила на меня отчаянный взгляд.

«Ясно, — подумал я, — ты не хочешь, чтобы я рассказывал о телефонной кабинке, милашка».

Тотчас же я мысленно связал маленькую фотографию и телефонный звонок.

— Я не смогу вам объяснить, — ответил я, — я не знаю города. И дополнил эти слова неопределенным жестом: — Там, на улице…

Я никогда не забуду полный признательности взгляд, которым она меня наградила. Я возродил в ней вкус к жизни…

Кастэн стал настойчиво предлагать мне аперитив. Я не заставил себя долго уговаривать. Давненько я не совал свой нос в стакан со спиртным и здорово нуждался в этом.

Из магазина мы прошли узким, освещенным тусклой лампочкой коридором в столовую, такую убогую, хоть вой!

— Садитесь, прошу вас!

Вначале мне захотелось убраться отсюда. Эта столовая походила на могилу. Она была длинная, узкая. И свет проникал только через форточку, выходящую во двор. Мебель была не лучше и не хуже той, что обычно встречается в домах мелких провинциальных лавочников. Но в этих стенах, оклеенных желтоватой, цвета неизлечимой болезни бумагой, каждый предмет казался каким-то элементом похоронных украшений. Как, черт подери, женщина могла жить здесь!

Кастэн усадил меня и налил стаканчик какой-то желтушной жидкости, которую он мне представил под претенциозным названием «домашний аперитив». Это было горько и сладко одновременно, я никогда не глотал такой ужасной микстуры.

В душе я ругал себя за свою честность, а эта кладбищенская крыса славила меня за этот поступок.

— Так вы не здешний?

— Нет. Из Парижа…

— Вы работаете?

— Я хотел бы. Поэтому я и приехал в ваш город. Друг сообщил мне, что каучуковая фабрика искала коммивояжера. Я раньше уже работал в химической промышленности.

В его голосе слышался интерес, когда он спросил меня:

— Одним словом, вы сейчас без работы?

— Одним словом, да. Два года назад я оставил работу в Париже и связался с одним мошенником, который собирался организовать предприятие в Марокко. Туда ушли и те небольшие сбережения, что были у меня. Два года я томился в маленьком бюро в Касабланке. Там была жуткая жара, и я никогда не видел у нас никого, даже своего компаньона.

Я вернулся в прошлом месяце. Хотел найти работу там, но в ту пору французу в Марокко устроиться было непросто. Короче, я снова во Франции, без единого сантима, без работы. Это совсем не смешно.

— Вы женаты?

— По счастью, нет.

Это я сказал от чистого сердца, при этом живо повернулся к молодой женщине, неподвижно стоявшей у косяка двери.

— Я хочу сказать, по счастью для женщины, которая могла бы за меня выйти.

Она улыбнулась мне. Это было первый раз, и мне показалось, что луч света осветил комнату.

— Здесь у вас с работой не вышло? — спросил могильщик.

— Меня опередили.

— А вам хотелось бы работать в наших местах?

— Все равно где. Ну а здесь… Местность мне нравится. Я и сам из провинции.

Это, конечно же, было «липой», я это сказал только затем, чтобы понравиться им.

Он схватил свою проклятую бутылку с домашним аперитивом.

— Еще слезинку?

Поистине у него был профессиональный жаргон.

— Нет, право, вообще-то я не пью.

Он одобрительно поморгал.

— Вы правы. Мой папаша был алкоголиком, а за разбитые горшки платит Ашилл Кастэн. — И добавил с гордостью: — Ашилл — это я.

Наступило время прощания. Жена вернулась к плите.

— Ну, что ж, месье Кастэн, рад был познакомиться…

— Еще раз спасибо.

Мы пожали руки перед тем, как выйти за порог магазина. Его рука была сухой и холодной. Он не отпустил меня. Его пальцы были, как когти хищной птицы.

— Скажите-ка, месье…

Я вспомнил, что еще не представился.

— Блэз Деланж.

Я ожидал продолжения, но он, казалось, колебался. В его быстрых маленьких глазках читалось раздумье, что для него было непривычным.

— Вы хотите что-то сказать?

Он внимательно оглядел меня с ног до головы без всякого стеснения. Я едва сдержался, чтобы не послать его.

— А если я сделаю вам одно предложение?

— Мне?

— Вас это удивляет?

— Господи, это зависит от того, о чем пойдет речь.

Блондинка вернулась из кухни, где она добавляла воду в телячье жаркое.

— Вы уходите? — спросила она.

В ее голосе был немой укор, а большие голубые глаза казались еще более встревоженными.

— Мне надо на поезд и…

Но муж прервал меня:

— Ты знаешь, о чем я подумал, Жермена?

На самом деле он обращался ко мне, просто разговаривать с женой было для него проще. Гробовщик прочистил горло.

— Мне нужен помощник, чтобы заменять меня, так как мое здоровье оставляет желать лучшего. Поскольку месье ищет работу… Мне кажется, что…

Клянусь, я чуть не расхохотался. Это было самое необычное предложение, какое мне когда-либо делали. Я — могильщик… Я представил себя в треуголке, в туфлях с пряжками, с черной накидкой на плечах, идущим впереди похоронной процессии. Нет, это уж слишком похоже на фарс. Однако я удержался от смеха.

— Заменять вас в чем? — спросил я. — Я совершенно не знаю вашу профессию, месье Кастэн, кроме того, это не слишком веселое занятие.

— Вы ошибаетесь, оно не хуже других.

Ну вот, я его завел. Как и все люди, страдающие желудком, он был крайне чувствителен.

— Я этого не отрицаю, однако считаю, что оно требует некоторых… э-э-э… качеств, которыми я не обладаю.

— Но которые вы сможете приобрести. Конечно, речь не идет о том, чтобы вы организовывали похороны, но наше ремесло включает в себя и другие стороны, которые меня утомляют. Наша работа, видите ли, начинается с каталога… А вы, месье Деланж, боитесь мертвых?

Я прокрутил в голове всех своих умерших знакомых.

— Страх — это не то слово. Я… Они у меня вызывают робость.

— От этой робости легко избавиться, поверьте мне. Вначале и я был, как вы… А потом привык.

Кастэн пожал плечами.

— Я знаю, профаны городят всякое о нашей профессии. Им трудно представить, что это нормальная работа. Однако я могу вас уверить, что хлеб могильщиков имеет тот же вкус, что и хлеб людей других профессий.

В это время в магазине зазвонил телефон, и он вышел. Оставшись наедине с женщиной, я вытащил из кармана фотографию и незаметно протянул ей.

— Возьмите.

Она сунула ее за вырез блузки и прошептала:

— Спасибо.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, Жермена была из тех женщин, которых хочется видеть немного несчастными, чтобы иметь возможность их утешить.

Раздался щелчок, извещавший о конце телефонного разговора.

— Оставайтесь, — выдохнула она.

Произнесла ли она на самом деле это слово, я не знаю. Теперь я спрашиваю себя, а не почудилось ли мне?

Кастэн вернулся с удовлетворенным видом.

— Звонили по поводу клиента, — ликующе сказал он. — Безработица нам не угрожает. Конечно, пенициллин и сульфамиды у нас кое-что отнимают, но… Что вы решили?

Я чувствовал на себе взгляд его жены, не осмеливаясь посмотреть на нее.

— Можно попробовать, — вздохнул я.