О моей выходке никто не вспоминал. Люсия вела себя внешне так, словно ничего не произошло. Но я чувствовал, что ее отношение ко мне изменилось. Она обращалась со мной, как с собакой, которую дрессируют. Мне приходилось выносить сухой высокомерный тон, бесконечные придирки, как будто она била меня линейкой, наставляя на путь истинный. Я превратился в мальчика для битья. Никогда, даже будучи статистом, я не испытывал подобного унижения.

Работа над фильмом, проходившая в последние дни в атмосфере зверинца, завершилась. Во мне практически отпала нужда. Люсия вплотную занялась монтажом и микшированием «Добычи». Она заказала очень модному композитору весьма специфическую музыку, которая должна была создавать контраст с немногословным действием. По мнению Люсии, лучше всего для этого подходили ударные и трубы, звучащие в синкопическом ритме.

Наступившее затишье стало для меня настоящими каникулами, которые я проводил в обществе Мов. Теплые деньки близились к концу. Стоял сентябрь, и в изумрудной листве уже мелькала желтая гниль осени. В воздухе как будто чувствовался последний зов умирающей природы.

Наша невинная юность завершалась на берегах Сены, где до сих пор бродят тени Мопассана и Золя… Мы катались на лодке или гуляли по осеннему лесу. Говорили мало, в основном о пустяках. Не было нужды выражать нашу любовь словами или действиями. Я почти никогда не целовал Мов, а если это случалось, то ограничивался лишь легким, целомудренным прикосновением к ее щеке. У меня недоставало смелости говорить с ней о будущем… Я боялся говорить с ней и о прошлом. Мы словно были заключены в скобки, и наша любовь оставалась без движения, как водяная лилия на поверхности болота.

Но однажды вечером, возвращаясь домой, я все-таки решился.

— Мов, теперь я абсолютно уверен, что хочу, чтобы ты была моей женой.

— Я тоже, Морис.

— Мы созданы друг для друга.

— Я это знаю.

— Рядом с тобой я чувствую себя совершенно счастливым.

— Я тоже.

— Если нас разлучат, я… я умру!

— Я умру вместе с тобой, Морис!

— Итак, пора сказать об этом Люсии!

Она задумалась. Я в напряжении смотрел на ее прекрасные, с тонкими длинными пальцами руки пианистки, сжимавшие руль.

— Да, ты прав, пора.

— Когда?

— По возвращении.

Всю дорогу мы не проронили ни звука: принятое решение ужасало своей неотвратимостью, но никто из нас не мог бы признаться в этом. Мне даже кажется, что мы оба тайно надеялись, что Люсии не окажется дома. Но наши надежды не оправдались.

* * *

Феликс предупредил нас, что «мадам» работает в своем кабинете и просила ее не беспокоить. Решив, что этот запрет на нас не распространяется, мы направились в небольшую комнату, служившую ей кабинетом. Его стены были сплошь увешаны фотографиями знаменитых людей с лестными посвящениями мадам Меррер. Люсия едва обратила внимание на наше появление. Она установила у себя кинопроектор и была погружена в просмотр киноленты. Рядом со столом стояли корзины, куда складывалась просмотренная пленка. Совсем как в настоящей лаборатории. Кабинет освещался одной маленькой лампочкой, висевшей в противоположном углу от двери. Люсия водрузила на нос большие квадратные очки в золотой оправе, делавшие ее похожей на американскую учительницу, Заметив нас, она поспешила снять их и выключила аппарат.

— А, это вы, дети! А я гадала, куда это вы запропастились…

Естественно, ничего подобного она не думала, так как голова ее целиком была занята фильмом.

— Мы ездили на прогулку за город.

— Что вы говорите! — восторженным тоном воскликнула актриса. По всему было видно, что ей глубоко наплевать, вернулись мы из пригорода или из Гватемалы. Таким же восторженным тоном она позвала меня:

— Иди-ка сюда, Морис, — она встала, чтобы уступить мне место перед стеклянным экраном размером с почтовую открытку. — Посмотри-ка эпизод с убийством.

Актриса включила аппарат. Звук был отвратительным, но сама сцена оказалась настолько захватывающей, что мне перестали мешать даже микроскопические размеры экрана.

Героиня Люсии находилась в огромной гостиной. Каминный огонь отбрасывал танцующие блики на потолок. Люсия прошла к камину. Я располагался в кресле, где просидел весь вечер. Она не заметила меня. Я медленно поднялся с перекошенным от напряжения лицом, достал револьвер из кармана и направил ей в затылок. Мы оба были показаны анфас: она очень крупным планом, я — несколько сзади, с наставленным на женщину оружием. Зритель мог видеть одновременно наши лица и следить за их выражением. Несколько секунд длился момент высшего напряжения. Эту сцену можно было считать несомненной режиссерской удачей Люсии. План, который дорогого стоит, как говорят киношники.

Глядя на экран, я забыл, что это всего лишь фильм, выдранная история, которая закончится, как только в зале зажжется свет. Мои чувства были настолько созвучны происходившему на экране, что я на мгновение решил, что галлюцинирую. Едва эпизод закончился, Люсия включила свет.

— Фантастика, не правда ли?

— Да.

— Ты ведь видел мое лицо, когда я почувствовала твое присутствие и поняла, что…

Разумеется, я не видел ее лица, я смотрел только на свое собственное, ведь мы, актеры, ужасные эгоцентристы. Нас интересует лишь собственная игра и то место, которое мы занимаем на экране.

— Да, вы просто уникальны, Люсия.

— Ты тоже ничего, мой мальчик. Думаю, у нас будет прекрасный показ. В «Колизее-Мориво», например. Мы отлично находим общий язык с публикой, посещающей эти залы…

Мов кашлянула. Фильм перестал для меня существовать. Я вспомнил, что мы пришли вовсе не для того, чтобы смаковать гениальные куски из нашего творения.

— Люсия, мы должны вам что-то сказать.

Она с изумлением поочередно бросила на нас взгляд, переспросив:

— Вы?

— Да, Мов и я.

Чтобы скрыть удивление, граничащее с беспокойством, актриса использовала свой излюбленный прием: хохотнула, изображая наигранную веселость.

— Хорошо. Я… слушаю вас.

Я бросил отчаянный взгляд на Мов. Мне казалось, что будет лучше, если она возьмет инициативу в свои руки, так как ее положение было прочнее со всех точек зрения.

— Мама…

Люсию передернуло. Она нахмурилась и открыла было негодующе рот, но, увидев мое решительное лицо, поняла, что я знаю истину, и решила промолчать.

— Мама, Морис и я любим друг друга и пришли просить у тебя разрешения на нашу женитьбу.

Ух, слава Богу, дело было сделано! Мов говорила степенно, не отводя глаз, вместе с тем без излишней бравады, то есть именно так, как должна была говорить послушная дочь в менее сложной ситуации. Я боялся, что Люсия закатит одну из своих коронных истерик, которые она разыгрывала как пьесу из трех актов. Но она ограничилась своим излюбленным смешком.

— Вам, жениться? Но, дети мои, вы бредите! В вашем возрасте!

— В конце года мне исполнится восемнадцать, мама!

Упоминание о возрасте Мов ранило самолюбие Люсии.

— Я знаю, Мов…

— Все, что я могу в этой жизни, — это попытаться сделать счастливым мужчину.

Люсия покачала головой, затем посмотрела на меня. В ее глазах я не прочел ничего, кроме материнской заботы, и решил, что мы выиграли. Признаюсь, я был уверен, что в это мгновение Люсия перечеркнула наше совместное прошлое. Во всяком случае, я очень на это надеялся.

— А ты, Морис, что об этом думаешь?

— Я люблю Мов, Люсия, и искренне верю, что мы будем счастливы!

Люсия махнула рукой, словно отгоняя мух…

— Ну что ж, увидим. Нет необходимости в спешке, вы согласны со мной?

Мов обняла мать за плечи и, глядя ей прямо в глаза, прошептала:

— Действительно, мама, нет никакой необходимости торопиться. Главное, у нас есть твое согласие…

Сделав над собой видимое усилие, Мов сухо поцеловала Люсию в лоб и вышла. Я знал, что она это сделала нарочно, чтобы дать нам возможность объясниться наедине. Но она ошиблась. Люсия вновь нацепила свои очки.

— Морис, — тихо сказала она. — Я думаю, о таких серьезных вещах нужно говорить на свежую голову в спокойном месте. Жди меня в твоей комнате на улице Обсерватуар.

— В моей комнате?

— Да. Там мы сможем спокойно все обсудить. Отправляйся туда немедленно. Мне нужно кое-что доделать, и я к тебе присоединюсь.

Я взял такси до бульвара Монпарнас и уехал, не повидав Мов.