Медина вернулся к полуночи. Увидев нас, он с сияющей улыбкой воскликнул:

— Еще не спите?

— Нет, — ответил я. — Слишком интересной оказалась вечерняя телепрограмма.

Улыбка мгновенно слетела с его лица. Ее место заняла привычная маска.

— Так вы видели?.. — неопределенно произнес он.

— Ну конечно, я вас видел.

— Я выглядел не слишком неуклюжим?

— Напротив, вы были просто великолепны! Вряд ли я смог бы выглядеть лучше, окажись перед камерами.

— Не нужно издеваться, Жеф. Мне было страшно неприятно все это, но не удалось отвертеться…

— Ну естественно! Слава требует жертв. Я помню это еще по старым временам.

Сидя на том самом диване, где незадолго до этого мы с такой страстью занимались любовью, Эмма с беспокойным видом смотрела на нас. Медина растерялся, не зная, как себя вести. Он чувствовал мой гнев и мучительно искал способ его усмирить или, по крайней мере, ослабить. Внезапно ему на глаза попался чемодан, о котором я совершенно забыл. Чемодан стоял посреди комнаты и выглядел весьма многозначительно.

— Это еще что такое, Жеф?

Я рискнул ухмыльнуться.

— Сами видите: мой чемодан.

— А почему он здесь?

— Дожидается меня. Я уезжаю, Медина. Мне осталось лишь поблагодарить вас за гостеприимство…

Медина, вероятно, побледнел бы, если бы уже не был белым, как мел. Его и без того тонкие губы вытянулись в ниточку.

— Что вы хотите этим сказать, Жеф?

— Природа обделила меня даром заниматься журналистикой с помощью посредника. Это абсолютно не соответствует моему характеру. Поэтому я предпочитаю все бросить!

Медина выглядел раздавленным. Судя по всему, я нанес ему страшный удар, разрушив его уже начавшие осуществляться планы коротким словом: кончено!

Намерение уехать было полной неожиданностью и для меня самого. Оно пришло мне в голову внезапно при виде этого лукавого существа и моего чемодана. Возникшую между ними причинно-следственную связь я расценивал как знак судьбы. Более того, отъезд представлялся единственным способом прекратить эту постоянную эксплуатацию, жертвой которой я стал.

Я старался не смотреть на Эмму, так как ее полные отчаяния глаза могли бы поколебать мою решимость и заставить еще раз изменить свои планы.

Медина молча снял пальто, бросил его на спинку кресла и направился к бару, чтобы налить себе коньяка в пузатый бокал. Этому славному парню требовалось взбодриться!

— Послушайте, Жеф, черт бы меня побрал, если я что-нибудь понимаю в вашем поведении!

Его голос дрожал. Он изъяснялся ворчливым и неуверенным тоном, словно человек, переживающий большое горе, но пытающийся держать себя в руках.

— Мне казалось, что вам хорошо в моем доме, что вы почти счастливы, — продолжал он.

— Я тоже так думал, Фернан, но, как выяснилось, это далеко не так!

— Неужели на вас так подействовало мое выступление по телевидению?!

— Возможно. Хоть я вас и видел каждый день, но потребовался свет юпитеров, чтобы понять, что вы из себя представляете в действительности.

— Жеф, вы слишком честолюбивы и не можете мне простить, что я сыграл перед камерами вашу роль!

— Вы сыграли вовсе не мою, а свою собственную роль! Неужели вы думаете, что я стал бы с такой претензией распускать перья перед ведущим? Лишь закомплексованный неудачник может вести себя подобным образом!

Медина застыл. Его глаза провалились в глубь глазниц, словно пытались спастись бегством.

— Вы не в состоянии связать на бумаге пару слов. Единственное, что вы можете хорошо делать, — это написать свое имя под моими статьями.

— Я умею также прятать, кормить и давать возможность работать человеку, находящемуся вне закона.

Медина сбросил маску любезности, показав свое истинное лицо, на котором отпечатались низость и коварство. Вся гнусность, которая накапливалась в глубине его души, готова была выплеснуться наружу.

— Я для вас — пишущая машинка, Фернан. Вас вполне устраивает, что я вне закона. Что ж, пусть со мной случится самое страшное, но я не желаю больше создавать вам имя, оставаясь в тени! Я не копировальный автомат, вы слышите?!

Рассмеявшись, я продолжал:

— Карьера Фернана Медины оказалась слишком короткой! В вашей газете долго будут гадать, почему у вас столь внезапно пропал писательский дар!

Эти слова пронзили его прямо в сердце. Срывающимся голосом Медина завопил:

— Вы останетесь и будете писать, если дорожите своей шкурой!

Этот выпад, как ни странно, подействовал на меня успокаивающе. Стало ясно, что приютивший меня человек — самый настоящий подонок. Я правильно сделал, что высказал ему все в глаза, а самое главное, слова Эммы оказались чистой правдой. Я подошел к чемодану и, наклонившись, взялся за ручку.

— Прощайте, Эмма, — произнес я, тяжело вздохнув. — Желаю вам поскорее расстаться с этим убожеством!

Медина рванулся в мою сторону и в ярости пнул чемодан ногой.

— Если вы сейчас уйдете, я позвоню в полицию и добьюсь, чтобы вас арестовали, а затем организую кампанию против вас. Ваши враги обязательно вас разыщут и пришьют!

Он забился в самой настоящей истерике: топал ногами, брызгал слюной, яростно размахивал руками, производя жуткое и нелепое впечатление. Поставив чемодан, я схватил его за галстук и притянул к себе.

— Ах ты, ничтожество, жалкая бездарь, болван из породы стукачей и воров чужих мыслей! Беги звони легавым, если у тебя хватит смелости! Но помни, что меня арестуют под твоей крышей, мразь!

Я подтащил его к столику, на котором стоял телефон. Медина несколько раз судорожно сглотнув слюну и, сорвав с себя галстук, схватил телефонную трубку. Трясущейся рукой он набрал номер полицейского управления. Я отчетливо слышал гудки, но не шевельнул пальцем, отдавшись на волю Провидения. Решалась моя судьба, судьба, которая, как я чувствовал, была заранее предначертана. Тринадцать летя бродил по ее лабиринтам, приведшим меня к этому белому телефонному аппарату. Я смотрел на него как завороженный. На другом конце провода сняли трубку, и низкий густой голос рявкнул:

— Да?!

— Полиция? — спросил Медина.

В этот момент Эмма нажала на рычаг, оборвав связь. Медина, продолжая прижимать к уху трубку, бросил на жену полный бешенства взгляд.

— Ты потерял голову, Фернан, — примиряюще произнесла Эмма. — Глупо ссориться из-за пустяков. Все еще образуется…

Ее нежный и мелодичный голос подействовал успокаивающе на нас обоих.

— Жеф! Я не хочу, чтобы вы уезжали! — сказала Эмма, подойдя ко мне вплотную. — Вы доверяете мне, я надеюсь. В таком случае, останьтесь! Останьтесь, я на коленях прошу вас об этом!

Слезы струились по ее щекам. Она напоминала маленькую заблудившуюся девочку, одинокую, потерянную, у которой никого в жизни не осталось, кроме меня. Обо всем этом кричали полные отчаяния глаза.

— Вы больше не будете писать, Жеф! Я хочу, чтобы вы продолжали жить в вашей комнате… Я не могу допустить вашего ареста! Фернан импульсивен, но он незлой человек. Вы больно ранили его, отсюда столь подлая реакция…

Ее взгляд говорил о другом. Он молил: «На помощь! Не покидай меня! Я тебя люблю!» Ее взгляд проникал в мои жилы, словно молодая кровь, возвращая мне силы и вкус к жизни.

— Жеф, вы будете делать только то, что пожелаете. Завтра вы можете уехать, если не передумаете. Но только не сегодня. В этот вечер вы принадлежите мне, Жеф!

Она осмелилась сказать подобное в присутствии собственного мужа! Какие еще доказательства ее любви мне были нужны?! Я протянул руку к ее нежному лицу, залитому слезами, осторожно коснулся пальцами мокрых щек, бархатного ушка, завитков волос на висках.

— Хорошо, Эмма, я остаюсь…

— О, благодарю вас, благодарю!

Взяв мою руку, она поднесла ее к губам. Передо мной был восхищенный ребенок.

— Фернан, если у вас появится желание звякнуть вашим дружкам-легавым, не стесняйтесь, я буду в своей комнате и всегда к вашим услугам!

С этими словами я подхватил чемодан и покинул гостиную. В эту ночь я не сомкнул глаз!