Пополняя время от времени записи о своей многолетней и близкой дружбе с мистером Шерлоком Холмсом интересными воспоминаниями и рассказами о новых любопытных происшествиях, я постоянно сталкиваюсь с трудностями, связанными с его отвращением к собственной славе. Его замкнутому и циничному характеру всегда претили известность и почитание, и, заканчивая очередное успешное дело, он был рад отдать свои лавры какому-нибудь недалекому полицейскому инспектору, чтобы потом с едкой усмешкой слушать хор поздравлений в его адрес. Лишь подобное поведение моего друга, а никак не недостаток интересного материала явилось причиной того, что в последние годы так мало моих рассказов было представлено публике. Участие в некоторых его приключениях я всегда считал для себя честью, обязывающей быть осмотрительным и сдержанным.

Поэтому я был порядком удивлен, когда в прошлый вторник получил от Холмса телеграмму (он никогда не писал писем, если можно обойтись телеграммой) следующего содержания: «Расскажите им о Корнуолльском ужасе, самом странном из моих дел».

Я не представляю, какой зигзаг памяти заставил вспомнить его это дело или какая причуда вызвала у него желание посоветовать мне рассказать о нем, но, опасаясь следующей телеграммы, на этот раз с запретом, я спешу разыскать в своих записях подробности этой истории и изложить ее своим читателям.

Итак, было это весной тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Постоянная напряженная, требующая полной отдачи сил работа, усугубленная, возможно, легкомысленным отношением моего друга к собственному здоровью, ослабила его железный организм. В марте того года доктор Мур Эйгар с Харли-стрит (о том, при каких драматических обстоятельствах произошло его знакомство с Холмсом, я, возможно, когда-нибудь еще напишу) в категорической форме потребовал от знаменитого частного сыщика отложить все свои дела и целиком предаться отдыху, если он не хочет довести себя до полного упадка сил. К состоянию своего здоровья мой друг не проявлял ни малейшего интереса, поскольку главным для него всегда была работа мысли, но, в конце концов, угроза того, что он может навсегда лишиться возможности заниматься своей работой, заставила его пойти навстречу требованиям врача, и он дал себя уговорить полностью сменить обстановку и климат. Таким образом, в самом начале весны того года мы с ним оказались в небольшом коттедже недалеко от бухты Полду на крайней оконечности полуострова Корнуолл.

Это было удивительное место, которое как нельзя лучше подходило мрачному настроению моего пациента. В окна нашего маленького домика с выбеленными стенами, стоявшего на вершине высокого поросшего травой холма, открывался вид на зловещий полукруг залива Маунтс, этой издавна известной ловушки для парусников, с его черными каменными утесами и омываемыми волнами рифами, на которых простилось с жизнью неисчислимое множество моряков. Когда дует северный ветер, он остается спокоен и безмятежен, маня в свои коварные объятия гонимые бушующим штормом суда, ищущие отдыха и защиты. Но потом следует неожиданная смена ветра, с юго-запада налетает бешеный шквал, якорь срывается, судно налетает на скалы, последняя битва посреди пенящихся бурунов… Опытные моряки держатся подальше от этого адского места.

Земля, окружающая нас, была так же угрюма, как море. Это край холмистых верещатников[46], серовато-коричневых и пустынных, редкие башни церквей указывали на месторасположение деревушек, которые стоят здесь испокон веков. Земли эти хранят множество напоминаний о той древней расе, которая некогда населяла эти районы и исчезла, оставив после себя причудливые следы в виде странных каменных сооружений, курганов, хранящих в себе обожженные людские кости, и странных земляных укреплений, воссоздающих в памяти суровую доисторическую жизнь. Загадочность этих живописных мест, в которых витал дух давно забытых народов, пришлась по душе моему другу, и он много времени проводил в одиноких прогулках и раздумьях на лоне природы. Древний корнский язык[47] также привлек к себе его внимание, и, я помню, у него появилась идея, что он близок к халдейскому[48] языку и имеет корни в том наречии, на котором разговаривали финикийские торговцы оловом, заплывавшие в эти края. Он заказал себе целую библиотечку книг по филологии и уже собирался засесть за изучение этого вопроса, когда неожиданно, к моему искреннему сожалению и его нескрываемой радости, мы даже в этой дикой местности оказались втянутыми в историю более волнующую, более захватывающую и бесконечно более загадочную, чем любое из тех дел, которые заставили нас покинуть Лондон. Наша простая и безмятежная жизнь и благотворный для здоровья покой были безжалостно нарушены, и мы с головой окунулись в череду событий, которые всколыхнули не только Корнуэл, но и весь запад Англии. Многие из моих читателей, несомненно, помнят о «Корнуолльском ужасе», хотя лондонской печати достигли лишь весьма искаженные рассказы о том, что на самом деле произошло. Теперь, спустя тринадцать лет после тех событий, я изложу читателю истинные невероятные подробности того дела.

Я уже говорил, что башни церквей указывали на разбросанные по этой части Корнуолла редкие деревушки. Ближайшим к нам поселением был Тридэнник-Воллес, небольшая деревушка, в которой коттеджи пары сотен его обитателей лепились к старинной поросшей мхом церкви. Приходской священник, мистер Раундхэй, был археологом-любителем, поэтому Холмс свел с ним знакомство. Этот средних лет мужчина, полный и добродушный, собрал довольно богатую коллекцию местных преданий и обычаев. Однажды он пригласил нас к себе на чай, и там мы познакомились с мистером Мортимером Тридженнисом, одиноким джентльменом, который несколько пополнял скудные доходы священника, снимая в его большом обветшалом доме комнаты. Поскольку священник был одинок, он был рад этому соседству, хотя не имел почти ничего общего со своим постояльцем, сухощавым брюнетом в очках, до того сутулым, что производил впечатление горбуна. Помню, когда мы пришли, священник удивил нас своей словоохотливостью, а жилец его, напротив, все то недолгое время, пока мы пробыли у них в гостях, сидел молча со скорбным лицом, его отсутствующий взгляд говорил о том, что он полностью погружен в какие-то свои мысли.

Во вторник, шестнадцатого марта, после обеда, когда мы с Холмсом курили, собираясь, как обычно, пойти на прогулку, эти двое ворвались в нашу маленькую гостиную.

– Мистер Холмс, – срывающимся от волнения голосом затараторил приходской священник, – ночью произошло нечто ужасное. Неимоверное! Мы можем только возблагодарить судьбу за то, что вы оказались в это время в наших краях, потому что во всей Англии вы единственный человек, который может нам помочь!

Не думаю, что взгляд, который я в ту секунду бросил на него, показался нашему нежданному гостю дружелюбным, но Холмс вынул изо рта трубку и подался вперед, как старая гончая, услышавшая крики охотников. Он махнул рукой в сторону дивана, и наши взволнованные гости сели. Мистер Мортимер Тридженнис держался спокойнее, чем его спутник, но по тому, как дрожали его худые руки и блестели карие глаза, было видно, что он охвачен тем же чувством.

– Я расскажу или вы? – спросил он у священника.

– Не знаю, с чем вы ко мне пришли, – сказал Холмс, – но, поскольку, похоже, вы первый с этим столкнулись, а священник узнал об этом от вас, думаю, будет лучше, если вы расскажете, что произошло.

Я окинул взглядом растрепанного священнослужителя и его аккуратно одетого спутника и улыбнулся, видя, какое удивление вызвала у них простейшая дедукция Холмса.

– Пожалуй, я вначале все же скажу пару слов, – предложил приходской священник, – а потом вы сами решите, что лучше, послушать рассказ мистера Тридженниса или сразу же отправиться на место этого загадочного происшествия. Я хочу пояснить, что он провел вчерашний вечер в компании двух своих братьев, Оуэна и Джорджа, и сестры Брэнды в их особняке Тридэнник-Ворта, это недалеко от старого каменного креста на торфяном болоте, и ушел от них в начале одиннадцатого. Когда он уходил, они продолжали играть в карты, сидя в гостиной за круглым столом, и были в прекрасном настроении и полном здравии. Встает мистер Тридженнис рано, и сегодня утром, еще до завтрака, он вышел погулять и, направившись в ту сторону, встретил на дороге пролетку доктора Ричардса, который сказал ему, что его только что вызвали по какому-то чрезвычайному делу в Тридэнник-Ворта. Разумеется, мистер Мортимер Тридженнис поехал туда с ним. То, что он увидел, приехав в Тридэнник-Ворта, иначе как кошмаром не назовешь. Два его брата и сестра сидели за тем же самым столом в гостиной, карты все еще были разложены перед ними, но свечи сгорели полностью. Сестра сидела на своем месте мертвая, а братья с двух сторон от нее хохотали, кричали и пели. Разум совершенно покинул их. У всех троих – и у мертвой женщины, и у двух обезумевших мужчин – на лицах застыло выражение неописуемого ужаса, такое жуткое, что на них страшно было смотреть. Больше в доме никого не было, кроме старой экономки миссис Портер, которая утверждает, что всю ночь крепко спала и ничего не слышала. Ничего не украдено, все находится на своих местах, и совершенно непонятно, что могло напугать их до такой степени, что женщина от страха умерла, а двое здоровых мужчин лишились рассудка. Вот вкратце что произошло, мистер Холмс, и если вы сможете разобраться в этом, мы будем вам очень благодарны.

До сих пор я еще надеялся, что мне удастся каким-то образом вернуть своего друга в то состояние покоя, ради которого мы с ним сюда и приехали, но одного взгляда на его сосредоточенное лицо и сошедшиеся над переносицей брови мне было достаточно, чтобы понять, насколько тщетны мои надежды. Какое-то время он сидел молча, обдумывая загадочное происшествие, которое столь неожиданно вторглось в наше мирное существование.

– Я займусь этим, – наконец сказал он. – На первый взгляд дело кажется очень необычным, даже исключительным. Вы сами были там, мистер Раундхэй?

– Нет, мистер Холмс. Мистер Тридженнис, вернувшись, рассказал мне о том, что случилось, и мы с ним сразу же бросились за советом к вам.

– Как далеко отсюда находится место, где произошла эта поразительная трагедия?

– Примерно в миле.

– Тогда пойдем туда пешком. Но прежде, чем мы направимся туда, я хочу задать несколько вопросов вам, мистер Мортимер Тридженнис.

Наш второй гость до сих пор еще не произнес ни слова, но я заметил, что, хоть и выглядел он спокойнее священника, внутренне был взволнован намного сильнее своего спутника. Он сидел, крепко сцепив тонкие пальцы, и не сводил с Холмса беспокойного взгляда, худое лицо его было бледным как полотно. Когда он слушал рассказ о том ужасном несчастье, которое постигло его семью, его бескровные губы дрожали, а темные глаза мерцали так, словно он опять оказался в той жуткой гостиной.

– Спрашивайте, мистер Холмс, – с готовностью воскликнул он. – Мне тяжело об этом говорить, но я отвечу на любые ваши вопросы.

– Расскажите мне про вчерашний вечер.

– Как уже сказал священник, я там поужинал, потом мой старший брат Джордж предложил сыграть партию в вист[49]. Начали мы часов в девять, а в начале одиннадцатого я встал из-за стола, чтобы идти домой. Когда я уходил, настроение у всех было прекрасное.

– Кто выпустил вас?

– Миссис Портер уже легла спать, поэтому я сам закрыл за собой дверь. Окно комнаты, в которой они сидели, было закрыто, но штора не опущена. Сегодня утром и дверь и окно выглядели точно так же, как тогда, и вообще нет никаких причин думать, что в доме побывал кто-то посторонний. Но они сидели там, в этой гостиной, совершенно безумные, а Брэнда умерла от ужаса. Голова ее свесилась с кресла… Эта комната будет стоять у меня перед глазами до самой смерти.

– Все это выглядит действительно очень и очень необычно, – сказал Холмс. – Вы, наверное, вряд ли сами можете как-то объяснить случившееся?

– Это дьявольщина, мистер Холмс. Дьявольщина! – не сдержавшись, перешел на крик Мортимер Тридженнис. – Что-то потустороннее! В ту комнату проникло нечто такое, что лишило их разума. Разве кто-то из людей способен на это?

– Я боюсь, что, если в этом преступлении замешаны потусторонние силы, – сказал Холмс, – то раскрыть его мне, разумеется, будет не под силу. И все же, прежде чем принимать подобную версию, мы должны рассмотреть все обычные объяснения. Что касается вас, мистер Тридженнис, насколько я понимаю, вы каким-то образом были отдалены от своей семьи, раз они жили отдельно, а вы снимаете комнату в другом доме?

– Верно, мистер Холмс, хотя это дело далекого прошлого и с ним давно покончено. Семья наша занималась добычей олова в Редруте[50], но мы выгодно продали свое предприятие крупной компании, и вырученных денег нам хватило, чтобы навсегда отойти от дел. Я не стану скрывать, что из-за раздела денег произошла ссора, и какое-то время мы не общались. Но затем обиды забылись, и у нас сложились прекрасные дружеские отношения.

– Вернемся к тому вечеру, который вы провели вместе. Вам на память не приходит ничего такого, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к трагедии? Хорошенько подумайте, мистер Тридженнис, любая мелочь может оказаться полезной.

– Нет, ничего необычного я не заметил, сэр.

– Родственники ваши вели себя, как обычно?

– Да, и настроение у всех было отменное.

– Они никогда не нервничали? Плохих предчувствий у них не было?

– Никогда.

– Значит, ничего такого, что могло бы помочь мне, вы добавить не можете?

Мортимер Тридженнис на минуту задумался.

– Ну вот разве что, – наконец заговорил он, – за столом я сидел спиной к окну, а мой брат Джордж (мы с ним были партнерами по картам) – лицом. И один раз мне показалось, что он как-то особенно внимательно смотрит мне за спину. Я обернулся. Штора была поднята, а окно закрыто. Кроме кустов, во дворе ничего видно не было, но мне на миг показалось, что я заметил в них какое-то движение. Я даже не смог определить, что это, человек или животное, мне просто показалось, что там что-то шевельнулось. Когда я спросил брата, что он там увидел, тот ответил, что у него тоже возникло ощущение, будто там что-то есть. Это все, что я могу добавить.

– И вы не стали проверять, что это было?

– Нет, мы не придали этому значения.

– Значит, когда вы их покидали, у вас не появилось никакого предчувствия беды?

– Ни малейшего.

– Расскажите подробнее, как вы узнали о случившемся так рано утром.

– Я всегда встаю рано и почти каждый день перед завтраком выхожу на прогулку. Сегодня утром не успел я выйти из дому, как меня догнал доктор на своей пролетке. Он сказал, что старая миссис Портер прислала к нему мальчика со срочной запиской. Я сел рядом с ним, и мы поехали дальше вместе. Когда приехали, заглянули в эту жуткую комнату. Свечи и камин погасли, наверное, за несколько часов до этого. Они просидели там всю ночь до утра. Доктор сказал, что Брэнда умерла шесть часов назад. Никаких следов насилия не было. Она просто лежала на ручке своего кресла с этим страшным лицом. Джордж и Оуэн что-то распевали и издавали какие-то нечленораздельные звуки, как две огромные обезьяны. О, это было ужасно! Я не мог на это смотреть, доктор тоже побледнел как мел. Он даже сам рухнул в кресло, еще немного – и нам бы и его пришлось приводить в чувство.

– Очень, очень любопытно! – воскликнул Холмс, встал и взял шляпу. – Думаю, теперь будет лучше без дальнейшего промедления отправиться в Тридэнник-Ворта. Признаюсь, я редко сталкивался с делами, которые при первом рассмотрении представлялись бы такими загадочными.

Наши дальнейшие действия тем утром мало чем помогли расследованию. Однако с самого начала они были отмечены происшествием, которое произвело на меня самое тягостное впечатление. Направляясь к месту трагедии по узкой и извилистой проселочной дорожке, мы услышали грохот едущей нам навстречу кареты и отошли в сторону, чтобы пропустить ее. Когда она проезжала мимо, я мельком заметил искаженное жуткой гримасой лицо, которое, скалясь во весь рот, смотрело на нас через закрытое окно. Эти широко раскрытые глаза и блестящие зубы проплыли мимо, как страшное видение.

– Это братья! – вскричал Мортимер Тридженнис, побледневший как смерть. – Их везут в Хелстон.

Мы провели взглядами удаляющуюся черную карету и продолжили путь к зловещему дому, в котором они встретили свою странную судьбу.

Это было просторное светлое здание, скорее вилла, чем коттедж, с довольно большим садом, который, благодаря корнуоллскому благодатному воздуху, уже был полон цветов. В этот сад и выходило окно гостиной, и именно в него, по словам Мортимера Тридженниса, должно было войти то зло, которое вселило в его братьев такой ужас, что они в один миг лишились рассудка. Холмс какое-то время молча, задумчиво походил между клумбами и по дорожке, ведущей к двери, и лишь после этого мы поднялись на крыльцо. Я помню, он был так поглощен своими мыслями, что споткнулся о лейку, да так, что ее содержимое выплеснулось прямо нам на ноги и залило садовую дорожку. В доме нас встретила пожилая экономка миссис Портер, которая со своей юной помощницей обслуживала семью. На все вопросы Холмса она отвечала с готовностью. Ночью она не слышала ничего. В последнее время хозяева все были в прекрасном настроении, более того, она даже не помнит, чтобы они когда-либо раньше были столь веселы и довольны. Зайдя утром в гостиную и увидев эту компанию за круглым столом, она лишилась чувств. Придя в себя, она первым делом открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, после чего выбежала на дорогу, где встретила сельского мальчишку и послала его за врачом. Леди лежит у себя в спальне, если мы хотим ее увидеть. Четверо сильных мужчин с трудом усадили двух братьев в карету психиатрической больницы. Она в этом доме и на день не останется и сегодня же уезжает к своей семье в Сент-Айвс[51].

Мы поднялись наверх и осмотрели тело. Мисс Брэнда Тридженнис была очень красивой девушкой, хоть и приближалась уже к среднему возрасту. Ее смуглое мягко очерченное лицо было прекрасно даже в смерти, единственное, что омрачало его, был отпечаток страха, последнего чувства, которое она испытала в жизни. Из ее комнаты мы спустились в гостиную, где случилась эта странная трагедия. В камине чернела свежая зола, на столе стояли четыре свечных огарка и лежали беспорядочно разбросанные карты. Кресла были отодвинуты к стенам, но все остальное с ночи осталось нетронутым. Холмс легкими шагами быстро обошел комнату, посидел по очереди во всех креслах, потом придвинул их к столу и расставил в том же порядке, в котором они стояли накануне вечером. Он проверил, какую часть сада было видно, осмотрел пол, потолок и камин, но я ни разу не заметил, чтобы вспыхнули его глаза или сжались губы, подсказав мне, что он увидел проблеск света в этой кромешной темноте.

– Зачем зажигали камин? – наконец спросил он. – Весной по вечерам здесь всегда топят?

Мортимер Тридженнис объяснил, что вчера вечером было холодно и сыро, поэтому, когда он пришел, решено было разжечь огонь.

– Что вы теперь собираетесь делать, мистер Холмс? – спросил он.

Мой друг улыбнулся и положил ладонь мне на руку.

– Знаете, Ватсон, я, пожалуй, возобновлю свою вредную привычку отравлять себя табаком, которую вы так часто и совершенно справедливо порицали, – сказал он. – С вашего разрешения, джентльмены, мы теперь вернемся в наш коттедж, поскольку, мне кажется, здесь ничего нового мы уже не найдем. Я обдумаю факты, мистер Тридженнис, и если у меня появятся какие-нибудь соображения, я обязательно свяжусь с вами и со священником. Ну, а пока всего доброго.

Когда мы вернулись в наш Полду-коттедж, Холмс надолго погрузился в глубокое молчание. Он сидел в своем кресле, окутанный густыми сизыми клубами табачного дыма, которые почти скрывали его осунувшееся сухое лицо. Черные брови его были сведены и низко нависали над глазами, лоб прорезала морщина, взгляд казался отсутствующим. Наконец он отложил трубку и порывисто встал.

– Нет, так не пойдет, Ватсон! – рассмеявшись, сказал он. – Давайте лучше походим по скалам, поищем кремневые наконечники стрел. По-моему, их найти проще, чем подобрать ключи к этому делу. Заставлять мозг работать, не имея достаточного материала, – все равно что заводить мотор вхолостую, от этого он может разлететься на части. Морской воздух, солнце и терпение, Ватсон. Все остальное добавится…

– Теперь давайте спокойно определим нашу позицию, – продолжил он, когда мы вышли на природу. – Сначала четко установим, что нам известно, чтобы, когда появятся новые факты, иметь возможность расставить их по местам. Во-первых, хочу сказать, что никто, разумеется, не верит во вмешательство дьявола в людские дела. Начнем с того, что выбросим эту мысль из головы. Хорошо. Итак, три человека стали жертвами чьих-то осознанных или неосознанных действий. Это наша незыблемая основа. Когда это случилось? Очевидно, если верить рассказу мистера Мортимера Тридженниса, сразу после того, как он покинул гостиную. Это очень важно. Полагаю, между этими событиями прошло всего несколько минут. Карты остались на столе.

Время было позднее, спать они обычно ложились раньше, и все же они остались сидеть на своих местах и даже не отодвигали от стола кресла. Я повторяю, трагедия произошла сразу после того, как он покинул этот дом, и не позже одиннадцати часов ночи.

Наш следующий очевидный шаг – выяснить по мере возможности, куда направился Мортимер Тридженнис после того, как вышел из комнаты. Это несложно, и, похоже, ничего подозрительного в его действиях нет. Хорошо зная мои методы, вы, думаю, раскусили мою довольно неуклюжую уловку с лейкой, при помощи которой я получил прекрасный четкий отпечаток его ноги. Сырой песок подходит для этих целей как нельзя лучше. Вчера вечером, как вы помните, тоже было сыро, поэтому вовсе несложно, имея образец следа, получить его отпечатки и проследить передвижения. Похоже, он торопливой походкой направился в сторону дома священника.

Значит, если Мортимер Тридженнис ушел, а кто-то посторонний все же оказал воздействие на игроков в карты, как мы можем узнать, что это за человек и каким образом ему удалось внушить им такой ужас? Миссис Портер вне подозрений. Очевидно, это совершенно безобидный человек. Есть ли улики, указывающие на то, что кто-то подкрался к окну, выходящему в сад, и каким-то образом сумел произвести такое впечатление, что люди лишились разума? Единственная зацепка – слова самого Мортимера Тридженниса, утверждающего, что его брат заметил в саду какое-то движение. Само по себе это довольно интересно, особенно если учесть, что все это случилось ненастной темной ночью. Любому, кто хотел привлечь к себе внимание этих людей, пришлось бы вплотную подойти к окну, чтобы его увидели. Прямо под этим окном находится цветочная клумба шириной три фута, но следов ног на ней нет. Поэтому трудно представить, как человеку, находящемуся снаружи, удалось произвести такое ужасающее впечатление на собравшихся в гостиной. К тому же, если это и было сделано, мотивы такого странного и продуманного преступления нам пока тоже не ясны. Вам понятны наши трудности, Ватсон?

– Даже слишком, – убежденно воскликнул я.

– И все же они не столь непреодолимы, – сказал Холмс. – Нам пока просто не хватает материала. Я думаю, что в ваших обширных архивах, Ватсон, вы найдете несколько не менее загадочных дел. Пока у нас не появится больше достоверных фактов, давайте лучше посвятим остаток дня поискам неолитического человека.

Я, может быть, уже рассказывал об удивительной способности моего друга переключать мысли, но никогда это не удивляло меня больше, чем в тот весенний день в Корнуолле, когда он два часа подряд говорил о кельтах, наконечниках для стрел и глиняных черепках так, будто и нет вовсе никакой жуткой загадки, ожидающей решения. Вернувшись в коттедж, мы обнаружили, что нас дожидается посетитель, который вскоре вновь вернул нас к насущному делу. Ни Холмсу, ни мне не нужно было его представлять. Богатырская фигура, грубые черты худого лица, глубокие морщины, пронзительные глаза, ястребиный нос, седеющие волосы, которые почти касались нашего потолка, борода, золотистая по краям и белая у губ с никотиновым пятном от вечной сигары, – эти приметы были одинаково хорошо известны и в Лондоне, и в Африке. Такой внешностью обладал лишь один человек – легендарный доктор Леон Стерндейл, выдающийся исследователь и знаменитый охотник на львов.

Мы слышали, что он жил тогда где-то неподалеку и пару раз даже замечали его высокую фигуру среди холмов. Но сам он к нам не подходил, а мы и подумать не могли потревожить его покой, зная, что именно любовь к уединению заставляет его проводить большую часть времени между своими экспедициями в небольшом бунгало, затерянном посреди леса Бьючем-эраэнс. Там, в окружении книг и карт, он вел совершенно уединенную жизнь, сам вел свое нехитрое хозяйство и почти не обращал внимания на дела своих соседей. Поэтому мне было вдвойне удивительно, когда он взволнованным голосом поинтересовался у Холмса, как продвигается расследование этого странного дела.

– Полиция графства в тупике, – сказал он. – Но, может быть, ваш богатый опыт подсказал вам какое-либо приемлемое объяснение? Я обращаюсь к вам лишь по той причине, что я довольно часто наведываюсь в эти места и успел хорошо познакомиться с этой семьей. Более того, моя мать – корнуоллка, и по ее линии я прихожусь им двоюродным братом. То, что с ними случилось, меня, конечно же, потрясло. Могу сказать вам, что я как раз собрался в Африку, но, когда сегодня утром весть об этом настигла меня в Плимуте, я сразу же вернулся, чтобы помочь следствию.

Холмс удивленно поднял брови.

– Вы из-за этого не сели на пароход?

– Поплыву на следующем.

– Надо же! Вот это настоящая дружба.

– Говорю же вам, они мои родственники.

– Да-да… Двоюродные братья по материнской линии. А что же ваш багаж? Остался на борту?

– Да, кое-что. Но большая часть – в гостинице.

– Понятно. Но дело это не могло так быстро попасть в плимутские утренние газеты.

– Верно, сэр, но мне сообщили об этом телеграммой.

– Могу я спросить, кто?

Тень скользнула по худому лицу исследователя.

– Вы очень любопытны, мистер Холмс.

– Того требует моя работа.

С видимым усилием доктор Стерндейл сдержал свое недовольство.

– У меня нет причин это скрывать, – сказал он. – Я получил телеграмму от мистера Раундхэя, приходского священника.

– Благодарю вас, – кивнул Холмс. – В ответ на ваш вопрос могу сказать, что пока еще я не до конца определился с этим делом, но не сомневаюсь, что найду решение. Говорить больше было бы преждевременно.

– Может быть, вы уже кого-то подозреваете?

– На этот вопрос я не могу вам ответить.

– Что ж, выходит, я зря потратил время, и дольше оставаться здесь мне не имеет смысла.

Знаменитый доктор вышел из нашего коттеджа в очень плохом настроении, через пять минут за ним последовал и Холмс. Вернулся он только вечером. По его усталому лицу и по тому, как медленно он вошел, я понял, что расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Прочитав телеграмму, которая дожидалась его на столе, он швырнул ее в камин.

– Из плимутского отеля, Ватсон, – пояснил он. – Название мне дал священник. Я послал туда запрос, чтобы убедиться, что доктор Леон Стерндейл говорил правду. Похоже, он действительно провел вчерашнюю ночь там и позволил части своего багажа уплыть в Африку без него, чтобы вернуться и принять участие в расследовании. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Это дело его очень сильно интересует.

– Сильно интересует… Да. Есть тут какая-то ниточка, за которую можно ухватиться и распутать весь клубок. Но ничего, Ватсон, я уверен, что-нибудь еще обязательно всплывет. Когда это произойдет, наши затруднения останутся позади.

В ту минуту я и не представлял, как скоро слова Холмса воплотятся в жизнь и какими странными и зловещими окажутся новые обстоятельства, которые пустили расследование в совершенно новое русло. Утром, бреясь у окна в своей комнате, я услышал стук копыт и, выглянув в окно, увидел, что по дороге мчится двуколка. Она остановилась у нашей калитки, из нее выпрыгнул наш знакомый приходской священник и бросился через сад к дому. Холмс уже оделся, и мы вместе поспешили вниз навстречу ему.

Гость наш был так взволнован, что с трудом выговаривал слова. Задыхаясь и переходя на крик, он изложил нам суть нового трагического происшествия.

– Мы в руках дьявола, мистер Холмс! Мой несчастный приход в руках дьявола! – кричал он. – Сам сатана промышляет здесь! Бог оставил нас! – Он был так возбужден, что даже пританцовывал. Все это выглядело бы даже смешно, если бы не его пепельно-серое лицо и расширившиеся от ужаса глаза. Наконец он собрался и одним духом выпалил страшную новость:

– Этой ночью умер мистер Мортимер Тридженнис. Симптомы точно такие же, как у остальных членов его семьи.

Холмс взволнованно встрепенулся.

– Ваша двуколка выдержит нас троих?

– Да.

– Ватсон, потом позавтракаем. Мистер Раундхэй, мы в вашем распоряжении. Скорее… Скорее! Нужно успеть, пока там ничего не тронуто.

Квартирант снимал в доме священника две обособленных угловых комнаты, расположенных одна над другой. Нижняя, большая, была гостиной, а верхняя служила спальней. Окна их выходили на поле для крокета, которое начиналось прямо от стен дома. Мы оказались на месте раньше врача и полиции, и поэтому все здесь оставалось на своих местах. Позвольте мне подробно описать то, что мы увидели тем туманным мартовским утром в доме приходского священника. На меня увиденное произвело такое впечатление, которое не сотрется из моей памяти до конца дней. В комнате было ужасно, просто невыносимо душно. Служанке, которая первой вошла туда, пришлось раскрыть окно, иначе здесь просто невозможно было бы находиться. Частично это объяснялось тем, что на столе посреди комнаты стояла зажженная лампа, которая горела ярким ровным светом и сильно чадила. Мертвец сидел за столом в очках, поднятых на лоб, откинувшись на спинку кресла, жидкая борода его стояла торчком, а тощее смуглое лицо повернуто к окну и искажено той жуткой гримасой неимоверного ужаса, которую мы уже видели у его мертвой сестры. Конечности его застыли, как будто сведенные судорогой, пальцы скрючены, словно смерть свою он встретил в миг наивысшего страха. Одет мистер Мортимер Тридженнис был полностью, хотя некоторая неряшливость указывала на то, что одевался он в спешке. Мы уже знали, что ночью он спал у себя в спальне и трагический конец наступил рано утром. Всякому, кто увидел бы, какая неожиданная перемена произошла с обычно флегматичным Холмсом, как только он переступил порог этой роковой комнаты, стало бы понятно, какая бешеная энергия охватила его. Он весь загорелся, глаза его вспыхнули, лицо застыло, руки задрожали от внутреннего напряжения. Он выскочил на улицу, влез в комнату через окно, быстро и методично осмотрел ее, поднялся наверх в спальню. В эти минуты он больше всего был похож на гончую, выгнавшую лисицу из норы. В спальне он осмотрелся, бросился к окну и открыл его, что, похоже, еще сильнее возбудило его, поскольку, выглянув в него, он восторженно и заинтересованно вскрикнул. Потом мой друг сбежал в нижнюю комнату, вылез через раскрытое окно, бросился на газон, вскочил, влез обратно. И все это с энергией охотника, настигающего добычу. Самой обычной конструкции лампу он тщательнейшим образом обследовал, измерил ее резервуар, осмотрел через лупу абажур, закрывавший верх стекла, соскоблил с него немного копоти в конверт, который засунул в бумажник. Ни врач, ни полиция еще не появились. Холмс жестом поманил за собой священника, и мы втроем вышли на газон перед домом.

– Рад сообщить, что мои поиски оказались не бесполезными, – сказал он. – Я не могу задерживаться здесь, чтобы обсуждать это дело с полицией, но буду очень вам обязан, мистер Раундхэй, если вы от моего имени засвидетельствуете почтение инспектору и посоветуете ему обратить особое внимание на окно спальни и на лампу в гостиной. Оба этих предмета и сами по себе очень важны, а вместе они могут оказаться решающими для всего дела. Если инспектору понадобятся дополнительные указания, я с удовольствием приму его в своем коттедже. Теперь пойдемте, Ватсон, у нас есть еще дела.

Возможно, местной полиции пришлось не по нраву вмешательство частного сыщика, а может, у них были основания считать, что они сами справятся с этим делом, так или иначе, в следующие два дня к нам никто не обращался. Холмс курил и о чем-то размышлял, но большую часть времени проводил в долгих одиноких прогулках, из которых возвращался под вечер. Когда я спрашивал, куда он ходил, мой друг отказывался отвечать. Один эксперимент Холмса помог понять мне, в каком направлении движутся его мысли. Он купил лампу, точно такую же, как та, что горела в комнате Мортимера Тридженниса в утро его смерти, наполнил ее таким же маслом, которое использовалось в доме священника, и точно вычислил время, за которое оно выгорело. Другой его эксперимент был более неприятным, и я думаю, что воспоминания о нем будут преследовать меня до самой смерти.

– Вы, конечно, обратили внимание, Ватсон, – заметил как-то он, – что в описаниях места происшествия, которые мы слышали, было нечто общее. Я имею в виду воздействие воздуха в комнатах на тех, кто входил туда первым. Помните, как Мортимер Тридженнис, рассказывая о своем последнем визите в дом братьев, отметил, что врачу, когда тот вошел в гостиную, стало плохо и он почти упал в кресло?.. Не помните? Но я это помню прекрасно. Однако вы не могли забыть, что и миссис Портер, экономка, говорила, что лишилась чувств, войдя в комнату, и, придя в себя, первым делом открыла окно. Во втором случае… когда погиб Мортимер Тридженнис, вы не могли не обратить внимание на ужасную духоту в его комнате, когда мы туда прибыли, хотя служанка открыла окно еще до нашего приезда. Кстати, я узнавал, служанке стало так плохо, что ей после этого пришлось лечь в постель. Согласитесь, Ватсон, это наводит на подозрения. В каждом случае есть указания на ядовитый воздух. Кроме того, в обоих случаях в комнате что-то горело: в первом – камин, во втором – лампа. Огонь в камине был нужен, чтобы согреться, но лампу зажгли (как показывает сравнение объема израсходованного масла), когда на улице уже давно было светло. Что это значит? Наверняка то, что есть определенная связь между тремя вещами: горение, душная атмосфера и, наконец, помешательство или смерть этих несчастных людей. Не правда ли, это очевидно?

– Как будто да.

– По крайней мере, мы можем принять это за рабочую версию. Итак, вполне вероятно, что в обоих случаях было сожжено какое-то вещество, которое, наполнив воздух в помещении своими испарениями, произвело этот странный токсический эффект. Прекрасно. В первом случае (отравление семьи Тридженнисов) это вещество поместили в камин. Окно там было закрыто, но огонь унес какую-то часть ядовитых испарений в дымоход. То есть воздействие на людей оказалось слабее, чем во втором случае, где все испарения остались в помещении. Последствия подтверждают это, поскольку в первом случае умерла только женщина, организм которой более чувствительный, в то время как мужчины впали в такое временное или постоянное состояние, которое, очевидно, является первой стадией отравления этим веществом. Во втором случае результат был достигнут полностью. Так что факты вполне подтверждают версию об отравлении путем сжигания некоего вещества.

Подозревая нечто подобное, я, разумеется, осматривал комнату Мортимера Тридженниса с мыслью найти остатки этого вещества. Самое очевидное место, где его следовало искать, – конечно же, абажур лампы. Там я и нашел большое количество пушистого пепла и коричневатый порошок по краям, который не успел сгореть. Я, как вы видели, половину его взял в качестве образца и поместил в конверт.

– А почему половину, Холмс?

– Не буду же я, Ватсон мешать официальному расследованию. Я оставил им все улики, которые обнаружил. Яд остался на абажуре, и, если у них хватило ума, они нашли его. Итак, Ватсон, давайте теперь зажжем нашу лампу… Окно все же откроем, чтобы избежать преждевременной смерти двух достойных членов общества. Вы садитесь в кресло у окна, если, конечно, как человек в здравом уме, не хотите отказаться от участия в этом деле. Не хотите? Я знал, что вы именно так ответите, дорогой Ватсон. Это кресло я поставлю напротив вашего, чтобы мы с вами оказались на одинаковом расстоянии от яда и видели друг друга. Дверь оставим приоткрытой. Теперь мы оба можем следить друг за другом и имеем возможность прекратить эксперимент, если проявятся угрожающие симптомы. Вам все понятно? Хорошо, тогда я беру наш порошок… вернее, то, что от него осталось, из конверта и кладу его на горящую лампу. Вот так. Теперь, Ватсон, давайте сядем и будем ждать развития событий.

Долго ждать не пришлось. Едва я сел в кресло, как сразу почувствовал тяжелый мускусный запах, едва уловимый, но вызывающий тошноту. Как только я вдохнул его, разум мой и воображение перестали быть подвластными мне. Перед глазами у меня возникло густое черное облако, и мозг мой подсказал, что в этом облаке, пока невидимом, но готовом в любой миг вырваться навстречу моим помутившимся чувствам, скрывается нечто невыразимо ужасное, все самое чудовищное и злое, что только существует на свете. Неясные очертания стали проступать в этом темном облаке, оно зашевелилось, и каждое подрагивание его казалось угрозой, каждая мелькнувшая в нем тень казалась предвестником появления того жуткого кошмара, который скрывается внутри и одна мысль о котором грозила вырвать из моего тела душу. Леденящий ужас охватил меня. Я почувствовал, что волосы зашевелились у меня на голове и глаза полезли из орбит, рот раскрылся, а язык пересох и словно превратился в терку. В голове у меня творилось такое, что я понял: сейчас что-то там щелкнет и после этого пути назад уже не будет. Я попытался закричать, но вместо своего голоса услышал лишь какое-то хриплое карканье, которое, казалось, исходило не из моего горла, а откуда-то издалека. В тот же миг в последней попытке спастись я, переборов поглощающее меня отчаяние, взглянул на Холмса. Я увидел лицо, белое, застывшее, перекошенное от ужаса, точно такое, какое было у тех мертвецов. И именно это страшное видение на мгновение вернуло мне рассудок и силу. Я поднялся с кресла, обхватил Холмса, мы вместе ринулись к двери и уже через секунду рухнули рядом на траву во дворе, видя только проблеск солнечного света, который в ту секунду прорезал адское облако кошмара, которое окружало нас. Постепенно оно начало рассеиваться и мысли наши стали проясняться, как пейзаж после тумана, пока здравый разум не вернулся к нам. Мы сидели на траве, терли липкие от пота лбы и косились друг на друга, боясь заметить последние следы того страшного переживания, через которое прошли.

– Честное слово, Ватсон, – неровным голосом наконец заговорил Холмс, – я должен и поблагодарить вас, и просить у вас прощения! Это был неоправданно жестокий эксперимент даже по отношению к самому себе. Я не имел права втягивать вас в это. Простите меня.

– Вы же знаете, – с чувством ответил я, потому что никогда раньше не замечал за своим другом такой душевности, – что для меня нет большей радости и чести, чем помогать вам.

Тут к нему вернулись легкая ирония и цинизм, с которыми он обычно обращался ко всем, кто его окружал.

– Доводить себя до сумасшествия было бы излишним, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Любой нормальный человек скажет, что мы и без того достаточно безумны, раз подвергли себя подобному испытанию. Должен признаться, я не ожидал, что воздействие будет таким быстрым и сильным. – Он бросился в дом, вышел, неся горящую лампу в вытянутой руке, и швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно немного подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас не должно остаться ни тени сомнений относительно того, как произошли эти трагедии.

– Ни единой!

– Но какова цель? Это нам по-прежнему неизвестно. Давайте пойдем в беседку и поговорим об этом там. Мне кажется, эта гадость до сих пор сидит у меня в горле. Я думаю, нам нужно признать, что все улики указывают на то, что виновником первой трагедии был Мортимер Тридженнис, хотя во втором случае он сам стал жертвой. Нельзя забывать о ссоре, расколовшей семью и закончившейся примирением. Насколько серьезной была ссора или насколько призрачным примирение, мы можем только гадать. Когда я думаю о Мортимере Тридженнисе, вспоминаю его лисье лицо, маленькие, внимательные глаза-бусинки за стеклами очков, мне он не кажется человеком, способным искренне прощать обиды. Кроме того, мысль о том, что кто-то якобы ходил по саду, которая на время отвлекла наше внимание от истинных причин трагедии, исходила именно от него. У него была причина вводить нас в заблуждение. Наконец, если это не он, уходя, бросил в камин это вещество, то кто мог это сделать? Трагедия произошла сразу же после его ухода. Если бы кто-то входил в ту комнату после него, семья наверняка встала бы из-за стола. Более того, в тихом Корнуолле не принято ходить в гости после десяти часов вечера. Все сводится к тому, что мы можем с уверенностью назвать Мортимера Тридженниса преступником.

– Значит, его смерть была самоубийством?

– Ну, на первый взгляд эта версия кажется довольно правдоподобной, Ватсон. Человек, который обрек собственную семью на подобную судьбу, вполне мог почувствовать такие укоры совести, которые внушили бы ему решение расстаться с жизнью таким же способом. Однако существует один неоспоримый факт, который говорит против этого. К счастью, в Англии есть человек, который знает, что на самом деле произошло, и я устроил так, что сегодня мы с ним встретимся и услышим рассказ обо всем из его уст. Ага! Вот и он, несколько раньше, чем я ожидал. Доктор Леон Стерндейл, идите сюда. Видите ли, мы проводили у себя один химический опыт, и пока наша маленькая комната не совсем подходит для того, чтобы принимать в ней такого уважаемого гостя.

Я услышал, как стукнула калитка, и на садовой дорожке возникла величественная фигура выдающегося исследователя Африки. Он с некоторым удивлением на лице свернул к старой беседке, в которой сидели мы.

– Вы просили меня зайти к вам, мистер Холмс. Я получил вашу записку примерно час назад и пришел, хотя и не знаю, есть ли у меня причины подчиняться вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем мы расстанемся, нам удастся прояснить ситуацию, – сказал Холмс. – Я очень признателен вам за то, что вы приняли мое приглашение. Уж простите за столь неформальный прием под открытым небом, но мы с моим другом Ватсоном сделали важное дополнение к тому, что газеты прозвали «корнуоллским ужасом», и хотим пока побыть на свежем воздухе. К тому же, поскольку обсуждать мы будем вопросы, касающиеся вас лично, будет лучше, если разговор наш пройдет в том месте, где можно не бояться посторонних ушей. Исследователь вынул изо рта сигару и испытующе посмотрел на моего друга.

– Сэр, я не знаю, какие вопросы, касающиеся меня лично, мы с вами можем обсуждать, – сказал он.

– Убийство Мортимера Тридженниса, – спокойно ответил Холмс.

Тут мне очень захотелось, чтобы под рукой у меня было какое-нибудь оружие, ибо и без того свирепое лицо Стерндейла налилось кровью, глаза вспыхнули огнем и на лбу его проступили узловатые темные вены, когда он, стиснув кулаки, прыгнул к моему другу. Однако в следующую секунду он взял себя в руки и гигантским усилием воли снова принял спокойный вид. Но ледяное спокойствие его показалось мне еще более страшным, чем пылкий гнев.

– Я так долго жил среди дикарей, где не существует никаких законов, – сказал он, – что привык быть законом самому себе. Вам, мистер Холмс, лучше не забывать об этом, потому что мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали от моих рук.

– И мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали от моих рук, доктор Стерндейл. И доказательством служит тот факт, что, несмотря на известные мне обстоятельства, я обратился к вам, а не в полицию.

Стерндейл, шумно вздохнув, сел, возможно, впервые в своей полной приключений жизни испытав страх. В том, как держал себя Холмс, чувствовалась такая холодная уверенность в своих силах, которой невозможно было противостоять. Наш гость в нерешительности помолчал, его огромные руки то сжимались, то разжимались от волнения.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил наконец он. – Если вы решили пустить мне пыль в глаза, то вы не с тем связались. Хватит ходить вокруг да около. Что это значит?

– Я сейчас объясню, – ответил Холмс. – И делаю я это, потому что надеюсь, что откровенность вызовет ответную откровенность. Мои последующие действия будут полностью зависеть от того, что вы скажете в свою защиту.

– В защиту?

– Да, сэр.

– От чего же мне защищаться?

– От обвинения в убийстве Мортимера Тридженниса.

Стерндейл вытер платком лоб.

– Послушайте, это уж слишком, – сказал он. – Неужели вся ваша слава держится на подобном позерстве?

– Позвольте заметить, – строго произнес Холмс, – что сейчас принимаете позу вы, доктор Леон Стерндейл, а вовсе не я. В подтверждение своих слов я приведу вам несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, когда вы позволили части своего багажа отправиться без вас в Африку, я ничего не скажу, кроме того, что благодаря этому я понял, что вы – один из факторов, который нужно принять во внимание, расследуя это дело.

– Я вернулся…

– Я уже слышал ваше объяснение и считаю его неубедительным и неправдоподобным. Не будем на этом задерживаться. Вы пришли ко мне, чтобы узнать, кого я подозреваю. После того как я отказался отвечать на этот вопрос, вы отправились к дому священника, какое-то время постояли рядом с ним, а потом вернулись в свой коттедж.

– Откуда вам это известно?

– Я следил за вами.

– Но я никого не видел.

– Я знаю. Так и должно быть, когда слежу я. Той ночью у себя в коттедже вы не спали и составили некий план, к выполнению которого приступили с самого утра. Как только рассвело, вы вышли из дому, подошли к груде красноватых камешков, которые лежат у вашей калитки, и набили ими карман. – При этих словах Стерндейл вздрогнул и изумленно уставился на Холмса. – Затем вы быстрым шагом прошли милю, которая отделяет вас от дома священника. Могу заметить, что вы были в тех же теннисных туфлях с ребристой подошвой, которые и сейчас на вас. У дома священника вы прошли через сад, перелезли через живую изгородь и оказались под окнами снимавшего там комнаты Тридженниса. Было уже светло, но в доме все еще спали. Вы достали несколько камешков из кармана и бросили в верхнее окно.

Стерндейл вскочил.

– Вы сущий дьявол! – вскричал он.

Холмс улыбнулся этому комплименту.

– Вам пришлось бросить две, возможно, три пригоршни, прежде чем квартирант подошел к окну и вы знаком пригласили его спуститься. Он торопливо оделся и вышел в свою гостиную. Вы попали в дом через окно. Разговор ваш не был долгим. Во время него вы расхаживали по комнате, потом выбрались из дома и закрыли за собой окно. Постояли какое-то время на газоне, куря сигару и наблюдая за тем, что происходило в комнате. Наконец, когда Тридженнис умер, ушли к себе той же дорогой. А теперь, доктор Стерндейл, ответьте мне на вопрос, как вы объясните такое поведение, какие у вас были причины поступить подобным образом? Если начнете изворачиваться или юлить, я вам обещаю, что передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя сделалось пепельно-серым, пока он слушал своего обвинителя. Теперь же он уткнул лицо в ладони и просидел так несколько минут. Потом неожиданным быстрым движением он достал из нагрудного кармана фотографию и бросил на дощатый столик, за которым мы сидели.

– Вот мои причины, – сказал он.

Это был портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над карточкой.

– Брэнда Тридженнис, – сказал он.

– Да, Брэнда Тридженнис, – повторил наш гость. – Много лет я любил ее. Много лет она любила меня. Это и есть та интересующая всех причина моего корнуоллского затворничества. Благодаря этому я имел возможность находиться рядом с единственным человеком, который был дорог мне. Я не мог жениться на ней, потому что у меня есть жена, которая давным-давно ушла от меня, но с которой нелепые английские законы не позволяют мне развестись. Брэнда ждала годы. Я ждал годы. И вот чего мы дождались!

Его могучее тело содрогнулось, когда он громко всхлипнул. Потом Стерндейл схватил себя за горло под пестрой бородой, с усилием заставил себя успокоиться и продолжил:

– Священник все знал. Мы доверились ему. Он подтвердит вам, что она была ангелом, спустившимся на землю. Вот почему он послал мне телеграмму, и я вернулся. Какое мне дело до моего багажа или до Африки, если я узнал, что мою любимую постигла такая участь! Вот вам ответ на ваш вопрос, мистер Холмс.

– Продолжайте, – коротко отозвался мой друг.

Доктор Стерндейл достал из кармана бумажный пакет и положил его на стол. На конверте было написано: «Radix pedis diabolic», под этими словами стоял красный значок яда. Он придвинул конверт ко мне.

– По-моему, вы врач, сэр. Вам знаком этот препарат?

– «Корень дьяволовой ноги»! Нет, никогда о таком не слышал.

– Но это не говорит о том, что у вас плохие познания в медицине, – сказал он, – потому что, насколько я знаю, во всей Европе есть еще лишь один образец этого вещества, он хранится в лаборатории в Буде[52]. До сих пор он не известен в фармакопее, и в литературе по токсикологии о нем не пишут. Сам по себе корень имеет форму ноги, наполовину человеческой, наполовину козлиной, отсюда и такое странное название, которое дал ему открывший его миссионер-ботаник. В некоторых районах Западной Африки колдуны-знахари используют его как церемониальный яд, рецепт приготовления которого они хранят в тайне. Этот образец я раздобыл при очень необычных обстоятельствах в месте под названием Убанги.

С этими словами он раскрыл конверт и показал нам его содержимое: щепотку красновато-коричневого порошка, похожего на нюхательный табак.

– Дальше, сэр, – приказал Холмс.

– Я расскажу вам, как все было, мистер Холмс, потому что вам уже и так известно столько, что в моих интересах, чтобы вы узнали все. Я уже объяснил, в каких отношениях я состоял с семьей Тридженнисов. Ради сестры я завел дружбу и с братьями. Они когда-то поссорились из-за денег, из-за чего этот человек, Мортимер, стал жить отдельно от остальных. Но говорили, что дело это уже давным-давно уладилось, в конце концов я познакомился и с ним. Это был хитрый, скрытный и лицемерный человек. У меня не раз возникали подозрения на его счет, но повода вступать в открытую вражду не было.

Однажды, пару недель назад, он заглянул в мой коттедж, и я показал ему кое-что из своих африканских редкостей. Среди прочего и этот порошок. Разумеется, я рассказал ему о его странных свойствах, о том, что он стимулирует те участки мозга, которые отвечают за чувства и страх, и о том, что те несчастные дикари, которым шаман их племени давал этот ядовитый порошок, либо сходили с ума, либо умирали. Кроме того, я еще сказал, что вся европейская наука не смогла бы обнаружить действие порошка. Как ему удалось заполучить его, я не знаю, потому что в своей комнате я не оставлял его одного ни на секунду. Должно быть, он улучил минуту, когда я открывал шкафы или наклонялся над коробками, и взял какое-то количество порошка дьяволовой ноги. Хорошо помню, как он начал меня расспрашивать о количестве порошка и времени, необходимом для того, чтобы он начал действовать, но я тогда и представить себе не мог, почему его это так заинтересовало.

О том случае я вскоре забыл и вспомнил лишь тогда, когда в Плимуте меня догнала телеграмма священника. Этот негодяй надеялся, что к тому времени я буду уже в море, а потом еще несколько лет проведу в Африке. Но я сразу вернулся. Мне не нужно было знать всех подробностей дела, чтобы понять, что кто-то использовал мой яд. К вам я пришел на всякий случай, удостовериться, что других версий нет. Но их и не могло быть. Я не сомневался, что убийцей был Мортимер Тридженнис и что преступление это он совершил из-за денег, наверное, надеясь, что, если остальные члены семьи будут признаны сумасшедшими, он окажется единственным владельцем всего их имущества. Он пустил в ход порошок дьяволовой ноги, чем лишил рассудка двух братьев и убил сестру Брэнду, единственного человека, которого я когда-либо любил и который когда-либо любил меня. Это преступление. Каким должно было быть его наказание?

Мне что, следовало обратиться к закону? Разве у меня были доказательства? Я совершенно уверен в том, что он виновен, но смог бы я заставить поверить в такую фантастическую историю сельских присяжных? Не знаю, но я должен был что-то сделать. Сердце мое требовало мести. Я вам уже говорил, мистер Холмс, что провел большую часть своей жизни там, где нет законов, и в конце концов сам стал устанавливать себе законы. Так произошло и сейчас. Я решил, что судьба, на которую он обрек других, должна постичь и его самого. Если бы не это, я убил бы его своими собственными руками. Во всей Англии нет сейчас человека, который ценил бы свою жизнь меньше, чем я ценю свою.

Теперь вы знаете все. Остальное вам и так известно. Как вы и говорили, я действительно после бессонной ночи вышел чуть свет из коттеджа. Подумав о том, что его трудно будет разбудить, я взял немного гравия из той кучи, которую вы упоминали, чтобы бросить несколько камешков в его окно. Он спустился и впустил меня в дом через окно своей гостиной. Я предъявил ему обвинение и сказал, что пришел к нему и как судья, и как палач. Этот мерзавец скрючился в кресле от ужаса, когда увидел мой револьвер. Я зажег лампу, насыпал в нее порошок, сам вылез через окно, закрыл его за собой и встал рядом с ним с револьвером в руке, готовый исполнить свое обещание пристрелить его, если он попытается выйти из комнаты. Через пять минут он умер. Боже мой, как он умирал! Но сердце мое было тверже кремня, потому что муки его были не страшнее тех, которые до него испытала моя любимая. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Возможно, если вы когда-нибудь любили женщину, вы бы на моем месте поступили так же. Как бы то ни было, я в ваших руках. Теперь решайте мою судьбу. Как я уже сказал, никто в этом мире не боится смерти меньше, чем я.

Холмс какое-то время сидел молча.

– Что вы собирались делать дальше? – наконец спросил он.

– Я собирался навсегда уехать в Центральную Африку. Моя работа там закончена лишь наполовину.

– Поезжайте и доведите ее до конца, – сказал Холмс. – Я не чувствую себя вправе задерживать вас.

Доктор Стерндейл поднялся во весь свой гигантский рост, поклонился и вышел из беседки. Холмс закурил трубку и передал мне свой кисет.

– Немного неядовитого аромата нам не повредит, – сказал он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что это не то дело, куда нам нужно вмешаться. Расследование наше было независимым, поэтому и действия будут такими же. Вы не считаете этого человека преступником?

– Конечно же, нет.

– Я никогда не любил, Ватсон, но, если бы это случилось и женщину, которую я бы любил, постигла такая участь, я бы, наверное, поступил так же, как наш не признающий законов охотник на львов. Кто знает? Что ж, Ватсон, вы достаточно умны, и мне не требуется объяснять и без того очевидное. Конечно же, гравий на подоконнике стал для меня отправной точкой. Ничего подобного в саду священника не было, он явно был принесен из другого места. Только после того, как мое внимание привлек к себе доктор Стерндейл и его коттедж, я нашел подобный материал. Лампа, горящая днем, и остатки порошка на ней стали лишь случайным удачным дополнением к тому, что и без того уже было достаточно ясно. Ну, а теперь, мой дорогой Ватсон, я думаю, мы можем выбросить это дело из головы и с новыми силами вернуться к изучению халдейских корней, которые, вне всякого сомнения, прослеживаются в корнийской ветви великой кельтской группы.