Может оказаться, что об отношениях между Эдвардом Беллингемом и Вильямом Монкхаусом Ли, а также о причинах того страха, который пережил Аберкромби Смит, истинной и окончательной правды мы так никогда и не узнаем. Да, существуют подробные и четкие записи самого Смита о тех событиях, подтвержденные показаниями Томаса Стайлза (слуги), многоуважаемого Пламптри Петерсона, студентов и преподавателей Олдколледжа и других людей, которые стали свидетелями тех или иных эпизодов в этой цепочке поразительных событий. И все же, по большому счету, наше представление о том, что произошло, основывается на словах именно Смита. Но большинство скорее согласится с тем, что разум человека, каким бы здравым он ни казался, имеет определенный изъян, некий дефект в работе, чем признает, что среди белого дня в таком знаменитом оплоте знаний и просвещения, как Оксфордский университет, может случиться нечто такое, что выходит за границы естественного. Однако только когда мы задумываемся над тем, насколько узка и туманна та дорожка, по которой движется мироздание; над тем, какой темной кажется она нам, несмотря на светоч науки, находящийся в руках человечества; когда мы начинаем замечать, как из окружающей ее тьмы впереди начинают проступать очертания великих и страшных перекрестков, – только тогда мы понимаем, что лишь очень смелый и чрезмерно уверенный в себе человек может усомниться в существовании тех странных боковых дорог, на которые способен свернуть человеческий разум. В Оксфорде на одном из крыльев колледжа, который мы назовем Олд, есть угловая башенка. Она настолько стара, что возраста ее уже никто точно и не назовет. Тяжелая арка, которая обрамляет отрытую дверь, прогнулась вперед под тяжестью лет, серые, изъеденные лишайником каменные блоки оплетены плющом и ветвями ивы, словно руками матери, которая, слегка наклонившись, обнимает их, защищая от ветра и непогоды. За дверью начинается каменная винтовая лестница, которая проходит через две площадки и обрывается на третьей, ступени ее истерты и избиты ногами многих поколений искателей знаний. Жизнь, словно вода, стекала по этому каменному винту и, как и положено воде, оставила после себя на его ступенях эти гладкие желоба. От облаченных в длинные одежды строгих ученых эпохи Плантагенетов до жизнерадостных юношей последующих эпох, каким же полноводным и бурливым был тот поток молодой английской жизни, что оставил этот след! А что осталось сейчас от всех тех надежд, стремлений и потраченных сил, кроме покосившихся старых камней с полустертыми надписями во дворах старинных церквей, да, быть может, нескольких пригоршней пыли в сгнивших гробах? Но здесь все еще стоит эта башня со старинной лестницей и серой каменной стеной, на которой можно различить выбитый щит с поясом, косым крестом и множеством других геральдических символов – причудливая тень, оставшаяся от давно ушедших дней.

В месяце мае года тысяча восемьсот восемьдесят четвертого три молодых человека занимали комнаты, которые выходили на три разных площадки старой лестницы. Каждая комната делилась на кабинет и спальню, а из двух помещений в самом низу башни одно было превращено в склад угля, а во втором жил слуга или, как его называли здесь, джип Томас Стайлз, в чьи обязанности входило прислуживать трем студентам. Справа и слева были расположены лекционные залы и кабинеты, поэтому обитатели старой башни могли наслаждаться некоторым уединением, что делало эти апартаменты предметом зависти для думающих об учебе студентов. Вот кто сейчас занимал эти комнаты: Аберкромби Смит наверху, Эдвард Беллингем под ним и Вильям Монкхаус Ли над нижними помещениями.

Было десять часов вечера, по-осеннему светлого и чистого. Аберкромби Смит сидел с бриаровой трубкой во рту, откинувшись на спинку своего кресла, умостив вытянутые ноги на решетку перед камином. С другой стороны камина в точно таком же кресле и в такой же расслабленной позе сидел его старый школьный товарищ Джефро Хасти. Оба были в легких спортивных фланелевых костюмах, потому что весь вечер провели на реке, хотя не только костюмы, а и лица их, открытые и серьезные, свидетельствовали о том, что этим молодым людям привычнее проводить время на природе, чем сидеть дома, что разум и склонности их от природы устремлены в сторону всего мужественного и здорового. И действительно, Хасти был загребным в команде своего колледжа, а Смит – еще лучшим гребцом, но приближающийся экзамен уже бросил тень на его лицо и заставил отдавать работе все время, кроме нескольких часов в неделю, которых требовала забота о здоровье. Беспорядочная куча медицинских книг на столе, разложенные тут и там кости, муляжи и анатомические иллюстрации указывали не только на размах, но и на область науки, которую он изучал, в то время как пара деревянных рапир и боксерские перчатки над камином давали понять, каким образом он с помощью Хасти поддерживал себя в хорошей физической форме, тратя на это минимум времени. Они прекрасно знали друг друга, настолько, что могли, вот как сейчас, молча сидеть рядом в том умиротворяющем безмолвии, которое служит доказательством истинной проверенной дружбы.

– Наливай себе виски, – наконец произнес Аберкромби Смит, выпустив очередной клуб дыма. – Шотландский в кувшине, ирландский в бутылке.

– Нет, спасибо, у меня скоро гонка, а я во время подготовки не пью. Сам-то будешь?

– Да нет, мне еще кучу всего прочитать надо, так что я пока воздержусь.

Хасти кивнул, и снова наступила спокойная тишина.

– Кстати, Смит, – некоторое время спустя спросил Хасти, – ты уже познакомился с кем-нибудь из своих соседей?

– Когда встречаемся, киваем друг другу. Не больше.

– Хм! Я бы на этом и остановился. Мне кое-что известно о них обоих. Не много, но и этого достаточно. Не думаю, что на твоем месте я бы стал заводить с ними дружбу. Нет, о Монкхаусе Ли ничего дурного я сказать не могу.

– Это тот, худой?

– Да. Он парень воспитанный, достойный. Не думаю, что у него есть какие-нибудь скрытые грехи. Но, познакомившись с ним, ты неизбежно должен будешь познакомиться и с Беллингемом.

– Это который толстый?

– Да, толстый. И я, со своей стороны, предпочел бы с ним вообще не связываться.

Аберкромби Смит поднял брови и посмотрел на своего друга.

– И в чем же дело? – спросил он. – Пьет? Картежник? Буянит? Что-то раньше ты не был таким поборником добропорядочности.

– Э, да ты явно ничего не знаешь об этом человеке, иначе бы не спрашивал. Понимаешь, в нем есть что-то отталкивающее, мерзкое, как в рептилии. Когда я его вижу, у меня всегда тошнота подступает к горлу. Я бы назвал его человеком тайных пороков… Человеком с черной душой. Хотя он далеко не дурак. Говорят, на своем факультете он один из лучших студентов, которые когда-либо учились в колледже.

– И что он изучает? Классическую филологию или медицину?

– Восточные языки. Тут он сущий дьявол. Прошлым летом Чиллингворт как-то встретил его в Египте у вторых порогов. Он рассказывал, что с арабами Беллингем вел себя так, словно родился и всю жизнь прожил среди них. С коптами он разговаривал на коптском, с евреями – на иврите, а с бедуинами – на арабском. И все они готовы были целовать полы его сюртука. В тех краях в горах живут старики-пустынники. Они сидят на скалах и, если замечают случайного путешественника, наблюдают за ним хмурыми взглядами и плюют ему вслед. И вот, когда туда забрел этот Беллингем, он только сказал им пять слов, и они тут же попадали перед ним лицом в землю и стали тянуть к нему руки. Чиллингворт говорит, что никогда такого не видел. А сам Беллингем, кажется, принял это как должное. Прошелся между ними с важным видом и что-то еще сказал, словно пожурил. Неплохо для простого студента Олда, да?

– А почему ты говоришь, что нельзя познакомиться с Ли без Беллингема?

– Потому что Беллингем помолвлен с его сестрой Эвелин. Неземное создание, Смит! Я хорошо знаю всю их семью. Видеть рядом с ней это животное просто отвратительно. Жаба и голубка – вот кого они мне всегда напоминают.

Аберкромби Смит улыбнулся и вытряхнул пепел из трубки, постучав о решетку камина.

– Теперь все понятно, старина, – сказал он. – Да ты, оказывается, ревнивец! Отелло! Признайся, в этом все дело, а?

– Ну, я знаю ее еще с тех пор, когда она пешком под стол ходила, и мне бы не хотелось, чтобы ей что-то угрожало. А с ним это очень даже возможно. Он и с виду настоящий зверь, и характер у него такой же мерзкий и злой. Помнишь, из-за чего они с Лонгом Нортоном поссорились?

– Нет. Ты все время забываешь, что я первокурсник.

– Это случилось прошлой зимой. Знаешь бечевник у реки? Так вот, как-то раз шли по этому бечевнику несколько человек, Беллингем впереди, и навстречу им вышла старуха, торговка с рынка. В тот день шел дождь (ну, ты представляешь, во что превращаются там поля после дождя), и дорога проходила между рекой и огромной лужей, чуть ли не такой же ширины, как сама река. И что, ты думаешь, сделал этот мерзавец? Он не только не уступил дорогу бедной старухе, но еще и толкнул ее в сторону. Она вместе со своим товаром полетела в лужу и вымазалась в грязь с ног до головы. Конечно же, это был чудовищный поступок, поэтому Лонг Нортон, добрейшей души человек, и то не выдержал и сказал ему, что он об этом думает. В общем, слово за слово, закончилось все тем, что Нортон приложил его пару раз своей тростью. Случай этот наделал чертовски много шума, и можешь себе представить, как теперь Беллингем смотрит на Нортона, когда они встречаются. Подожди-ка, Смит, что, уже почти одиннадцать?

– Ничего страшного. Не спеши. Выкури еще трубку.

– Не в том дело. У меня же режим! Я тут сижу, треплю языком, когда давно уже спать должен. Я возьму у тебя череп? Вильямс мне мой уже месяц не отдает. И еще слуховые косточки, если они тебе не нужны. Спасибо. Нет, сумки не надо, я его так, под рукой понесу. Спокойной ночи, дружище, и не забывай, что я про твоего соседа говорил.

Когда Хасти со своей анатомической добычей под мышкой ушел и его цокающие шаги стихли на винтовой лестнице, Аберкромби Смит швырнул трубку в корзину для бумаг и, придвинув кресло поближе к лампе, углубился в чтение внушительных размеров книги в зеленой обложке с цветными картами того таинственного царства наших внутренностей, несчастными и беспомощными властителями которого мы являемся. Хоть студент и учился в Оксфорде на первом курсе, в медицине он не был новичком, поскольку до этого четыре года работал в Глазго и Берлине. Предстоящий экзамен должен был наконец принести ему диплом врача. Твердый рот, широкий лоб, четко очерченное, немного грубоватое лицо – все это выдавало в нем человека, который, если и не был от природы талантлив, обладал такой силой воли, таким упорством, что мог превзойти иного ярко выраженного гения. Человека, который не спасовал, живя среди шотландцев и северных немцев, не так-то легко сбить с пути. В Глазго и Берлине Смит добился уважения и теперь намерен был снискать себе такую же славу здесь в Оксфорде, если только этому могли способствовать упорный труд и старание.

Примерно час он просидел за чтением, минутная стрелка шумных переносных часов с ручкой наверху, которые стояли на краю стола, уже почти догнала часовую на отметке двенадцать, когда уши студента неожиданно уловили какой-то звук, свистящий, даже скорее, шипящий, похожий на громкий вдох очень взволнованного человека. Смит оторвался от книги и прислушался. Ни сбоку, ни над ним никого не было, поэтому шипение это наверняка донеслось из комнаты его соседа снизу, того самого, о котором Хасти так нелестно отзывался. Смит знал его только как обрюзгшего, бледного и молчаливого человека, прилежного студента, чье окно светилось желтым светом даже после того, как Смит тушил свою лампу. То, что они оба частенько зарабатывались допоздна, образовало некую духовную связь между ними. Когда время переваливало за полночь, Смиту было приятно осознавать, что кто-то рядом с ним так же мало значения придает сну, как он сам. Даже сейчас, когда он подумал о соседе, на душе у него потеплело. Вообще-то Хасти был добрым, но немного грубоватым и толстокожим парнем. Ему не хватало воображения и чуткости. Он не мог смириться со всем, что не совпадало с его представлением о том, каким должен быть настоящий мужчина. Если человек не походил на выпускника привилегированной частной школы, он лишался расположения Хасти. Как это часто бывает с людьми крепкого телосложения и отменного здоровья, он был склонен приписывать статной фигуре благородный дух и видеть слабость характера в том, что на самом деле было слабостью кровотока. Смит, наделенный более трезвым взглядом на жизнь, знал об этой привычке своего друга, поэтому и сейчас, когда мысли его обратились к соседу снизу, решил, что не стоит слишком уж серьезно относиться к его предостережению.

Странный звук не повторялся, поэтому Смит решил снова вернуться к работе, но вдруг ночную тишину разрезал надсадный крик, истошный вопль человека, который не помнит себя от страха или волнения. Смит вскочил с кресла и выронил книгу. Он обладал крепкими нервами, но в этом неожиданном безотчетном крике было нечто такое, отчего его всего обдало холодом и по телу пошли мурашки. В голову ему тут же полезли тысячи самых невероятных объяснений того, что могло стать причиной этого крика в такое время и в таком месте. Что же делать? Бежать вниз или лучше подождать? Как свойственно всем англичанам, Смит ненавидел шум и суету, к тому же он так мало знал своего соседа, что не чувствовал себя вправе вмешиваться в его дела. На какое-то время он замер в нерешительности, и тут на лестнице послышались торопливые шаги и в его комнату ворвался неодетый и бледный как смерть юный Монкхаус Ли.

– Спускайтесь скорее вниз! – выпалил он. – Беллингему плохо.

Аберкромби Смит сбежал по ступеням следом за ним в комнату этажом ниже и, хоть и был необычайно взволнован, не смог, переступив порог, не оглянуться в изумлении по сторонам. Такого он еще не видел. Это помещение больше походило на музей, чем на рабочий кабинет. За тысячами странных египетских и восточных диковинок не было видно стен и даже потолка. Выбитые на каменных плитах высокие угловатые фигуры с оружием в руках словно шествовали вдоль стен. Выше были расставлены статуи с головами быков, аистов, кошек и сов, изображения увенчанных змеями царей с миндалевидными глазами, странные жукоподобные божества, вырезанные из синего египетского лазурита. Гор, Исида и Осирис выглядывали из каждой ниши, смотрели с каждой полки, а под потолком в двух петлях висел истинный сын Древнего Египта – огромный нильский крокодил с открытой пастью.

В центре этой удивительной комнаты стоял большой квадратный стол, заставленный склянками всех размеров и заваленный бумагами и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все эти разнообразные предметы были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для деревянной коробки, которая раньше стояла у стены, на что указывало пустое пространство на ней. Мумия, страшная черная высохшая фигура, напоминающая обожженную голову, насаженную на сучковатый куст, была наполовину вытащена из своего ложа и перевешивалась через его край, упираясь крюковатой рукой и костлявой ладонью в стол. Тут же на столе, прислоненный к стенке саркофага, стоял старинный пожелтевший папирусный свиток, а перед ним в деревянном кресле сидел сам хозяин комнаты. Его голова была откинута назад, широко раскрытые глаза в ужасе взирали на висевшего над ним крокодила, посиневшие пухлые губы с шумом ловили воздух.

– О Боже! Он умирает! – в растерянности вскричал Монкхаус Ли.

Ли был худым красивым юношей с кожей оливкового оттенка и очень темными глазами. Скорее похожий на испанца, чем на англичанина, он кельтским порывистым характером сильно отличался от по-саксонски спокойного и уравновешенного Аберкромби Смита.

– Нет, похоже, он всего лишь в обмороке, – возразил студент-медик. – Ну-ка помогите. Берите его за ноги… Теперь на диван… Сбрасывайте этих деревянных идолов на пол. Что у него тут творится! Нужно расстегнуть ему воротник и дать воды. Думаю, скоро он придет в себя. Чем это он тут занимался?

– Не знаю. Я услышал крик и побежал наверх. Я ведь его хорошо знаю. Спасибо, что помогли.

– Да у него сердце стучит, как кастаньеты, – констатировал Смит, приложив руку к груди Беллингема. – Мне кажется, он потерял сознание, чего-то сильно испугавшись. Брызните на него водой! Вы только посмотрите, какое у него лицо!

И действительно, лицо его выглядело странно, даже отталкивающе, так как и цвет его, и очертания были в равной степени неестественными. Белое, но не просто бледное от страха, оно напоминало белый лист бумаги. Толстый Беллингем производил такое впечатление, будто раньше он был намного толще, поскольку кожа его, покрытая морщинами, свисала дряблыми складками. На голове топорщились колючим ежиком темные волосы, по бокам торчали мясистые морщинистые уши. Все еще открытые светло-серые глаза с расширенными зрачками выпирали из орбит, неподвижные, словно остекленели от ужаса. Когда Смит рассмотрел своего соседа, ему показалось, что еще никогда он не видел, чтобы на лице человека столь отчетливо проступали признаки порочности его натуры, и ему опять вспомнилось предостережение, услышанное от Хасти час назад.

– Черт возьми, что могло его так напугать? – спросил он.

– Эта мумия.

– Мумия? Каким образом?

– Не знаю. В ней есть что-то отвратительное и жуткое. Хоть бы он с ней расстался! Такое ведь не первый раз происходит. Прошлой зимой случилось то же самое. Я тогда нашел его в таком же состоянии и тоже рядом с этой жуткой вещью.

– И зачем она ему нужна?

– Он человек со странностями, понимаете? Это его конек. Об этих штуках он знает больше, чем кто-либо в Англии. Но, честное слово, лучше бы он занимался чем-нибудь другим! О, смотрите, смотрите, он приходит в себя.

Бескровные щеки Беллингема начали понемногу розоветь, веки вздрогнули, как паруса после полного штиля. Он сжал, потом разжал пальцы, шумно, не разжимая зубов, вздохнул и, внезапно дернув головой, диковато осмотрелся по сторонам. Когда взгляд его упал на мумию, он вскочил с дивана, схватил папирусный свиток, положил его в ящик стола, закрыл ящик на ключ, после чего нетвердой походкой вернулся к дивану.

– В чем дело? – спросил он. – Что вам нужно?

– Вы страшно закричали и потеряли сознание, – сказал Монкхаус Ли. – Если бы наш друг сверху не спустился, я вообще не знаю, что бы я с вами делал.

– А, это Аберкромби Смит, – Беллингем окинул его взглядом. – Спасибо, что пришли. Но какой же я дурак! Боже мой, какой же я дурак!

Он закрыл лицо руками и принялся истерично хохотать.

– Слушайте! Прекратите! – Смит схватил его за плечи и сильно встряхнул. – У вас нервы в полном беспорядке. Вам нужно прекратить эти ночные эксперименты с мумиями, если не хотите свихнуться. Вы и сейчас еще как на иголках.

– Посмотрел бы я на вас, – пробормотал Беллингем, – если бы вы увидели…

– Что?

– Нет, ничего. Я хотел сказать, что, когда сидишь ночью рядом с мумией, это довольно сильно действует на нервы. Но, я думаю, вы совершенно правы. В последнее время я стал слишком много работать. Однако со мной уже все в порядке. Нет-нет, не уходите, прошу вас. Останьтесь еще на пару минут, пока я не приду в себя окончательно.

– В комнате очень душно, – заметил Ли, распахивая окно и впуская прохладный ночной воздух.

– Это бальзамическая смола, – сказал Беллингем. Он взял со стола один из сухих похожих на ладонь листьев и поднес его к трубке горящей лампы. Из листа завитками пошел густой дым, и комната наполнилась резким едким запахом. – Это священное растение… Его используют жрецы, – заметил он. – Вы знаете какие-нибудь восточные языки, Смит?

– Нет. Ни одного слова.

Подобный ответ, похоже, успокоил египтолога.

– Да, кстати, – продолжил он, – а сколько прошло времени между тем, как вы спустились, и тем, как я пришел в себя?

– Не много. Всего минуты четыре-пять.

– Я так и предполагал, – глубоко вздохнул он. – Однако какая странная штука – обморок. Когда ты без сознания, ты полностью теряешь чувство времени. По своим собственным ощущениям я не мог бы сказать, сколько это продлилось, несколько секунд или несколько недель. Вот этого джентльмена на столе забальзамировали во времена одиннадцатой династии, это примерно сорок веков назад, но, если бы он вдруг смог говорить, он бы сказал, что всего лишь на секунду закрыл глаза. Это замечательная мумия, Смит.

Смит подошел к столу и профессиональным взглядом окинул черное искореженное тело. Лицо, хоть и изменило цвет, прекрасно сохранилось, даже два маленьких, размером с орех глаза все еще были видны в глубине черных провалов орбит. Тугая покрытая пятнами кожа обтягивала кости, на уши спадала спутанная копна черных жестких волос. Над иссохшей нижней губой по-крысиному торчали два острых передних зуба. Руки мумии были согнуты в локтях, а голова тянулась вверх на тонкой длинной шее, и в ее позе чувствовалась такая застывшая энергия, что тошнота подступила к горлу Смита. Просматривались тонкие ребра, обтянутые пергаментной кожей, и впалый свинцово-серый живот с длинным разрезом на том месте, где оставил свою отметину бальзамировщик. Только ноги ее были обмотаны желтой материей. На теле и внутри саркофага виднелись многочисленные маленькие веточки мирры и кассии.

– Его имени я не знаю. – Беллингем провел рукой по усохшей голове. – Дело в том, что внешний саркофаг с надписями утерян. Лот номер 249 – так теперь его зовут. Видите, это написано на его коробке. Под этим номером его продавали на аукционе, на котором я его купил.

– А при жизни он был весьма примечательным парнем, – заметил Аберкромби Смит.

– Он был великаном. Длина мумии – шесть футов семь дюймов, и в тех местах, где он жил, его бы считали гигантом, потому что его раса никогда не была рослой. А попробуйте, какие у него мощные шишковатые кости. Не думаю, что кто-нибудь рискнул бы с ним связываться.

– Может быть, эти руки помогали закладывать камни в пирамиды, – предположил Монкхаус Ли, с отвращением глядя на загнутые грязные когти мумии.

– Нет. Этого парня выдержали в соляном растворе и забальзамировали по всем правилам. С обычными строителями так не поступали. Их просто засыпали солью или заливали битумом. Подсчитано, что бальзамирование одного тела стоило примерно семьсот тридцать фунтов на наши деньги. Наш друг был, по меньшей мере, знатен. Как вы считаете, Смит, что означает эта небольшая надпись рядом с его ступней?

– Я уже говорил, что не владею восточными языками.

– В самом деле? Я думаю, это имя бальзамировщика. Наверное, он был очень добросовестным трудягой. Интересно, что-нибудь из того, что сделано в наши дни, сохранится четыре тысячи лет?

Говорил Беллингем непринужденно и быстро, но Аберкромби Смит видел, что сильный страх все еще не покидает его. Руки его дрожали, нижняя губа подергивалась, и, куда бы он ни поворачивался, взгляд его неизменно возвращался к страшному компаньону. Однако, несмотря на страх, в голосе и поведении его сквозило торжество. Глаза его сияли, по комнате он расхаживал бодрым пружинящим шагом, с таким видом, словно он только что с трудом справился с суровым испытанием, которое, впрочем, только приблизило его к намеченной цели.

– Вы что, уже уходите? – воскликнул он, когда Смит поднялся с дивана.

Похоже, перспектива остаться в одиночестве вернула его страхи, он даже протянул руку, чтобы удержать соседа.

– Да, мне нужно идти. Меня ждет работа. Вы уже оправились, но, мне кажется, с вашими нервами вам следует изучать что-нибудь более приятное.

– О, обычно я не теряю хладнокровия. Я имел дело с мумиями и раньше.

– В прошлый раз вы тоже потеряли сознание, – напомнил ему Монкхаус Ли.

– Да, да, это верно. Что ж, пожалуй, мне нужно принимать что-нибудь успокоительное или полечить нервы электричеством. Но вы же еще останетесь, Ли?

– Как скажете, Нед.

– Хорошо, тогда я спущусь к вам и переночую на вашем диване. Спокойной ночи, Смит. И прошу прощения, что побеспокоил вас своей глупостью.

Они пожали руки, и студент-медик, поднимаясь по неровным спиральным ступенькам, услышал щелчок ключа в замке и шаги двух его новых знакомых, отправившихся на нижний этаж.

Вот при каких необычных обстоятельствах состоялось знакомство Эдварда Беллингема и Аберкромби Смита, знакомство, которое, по крайней мере, последний не имел желания поддерживать. Однако у Беллингема его не слишком приветливый сосед, похоже, вызвал симпатию, и он до того настойчиво пытался сблизиться с ним, что отделаться от него, не прибегая к откровенной грубости, не представлялось возможным. Дважды он забегал, чтобы поблагодарить Смита за помощь и еще много раз после того заходил к нему с разными книгами, бумагами и по прочим мелким вопросам, которые могут возникнуть у живущих по соседству холостяков. Как вскорости выяснил Смит, он был человеком широко начитанным, придерживался в общем католических взглядов на жизнь и обладал феноменальной памятью. Да и манерами он обладал настолько приятными и обходительными, что через определенное время его отталкивающая внешность переставала замечаться. Для утомленного подготовкой к экзамену Смита египтолог оказался довольно приятным собеседником, и через какое-то время он уже начал ждать его визитов с нетерпением и даже сам стал ходить к нему в гости.

Беллингем, несомненно, был умным человеком, однако студенту-медику показалось, что в его поведении присутствуют некоторые признаки безумия. Иногда он неожиданно начинал выражать свои мысли возвышенным высокопарным тоном, который никак не вязался с простоватым поведением.

«Как поразительно осознавать, – восклицал он, – что человеку подвластно управлять силами добра и зла… Что он способен быть либо добрым ангелом, либо демоном мщения». О Монкхаусе Ли он как-то сказал: «Ли – славный малый, честный человек, но ему не хватает силы, напористости. Он неподходящий партнер для человека, занятого великим делом. Для меня он неподходящий партнер».

Выслушивая подобные намеки и недомолвки, Смит лишь поднимал брови, качал головой и отпускал наполненные медицинской мудростью замечания относительно работы по ночам и нехватки свежего воздуха.

В последнее время у Беллингема появилась привычка, которая (Смит это знал) часто свидетельствует о приближающемся ослаблении мозга. Он начал разговаривать с самим собой. В поздние часы, когда у него наверняка не могло быть посетителей, Смит слышал доносящийся с нижнего этажа приглушенный монотонный голос соседа, даже шепот, тем не менее прекрасно слышный в ночной тишине. Эти монологи раздражали и отвлекали студента, и он несколько раз поднимал эту тему во время разговоров с Беллингемом. Однако в ответ на обвинения тот начинал злиться и заявлял, что по ночам не произносит ни слова. Правда, почему-то раздражало его это намного сильнее, чем можно было бы ожидать.

Если бы Аберкромби Смит хоть немного не доверял своим ушам, ему бы не пришлось далеко ходить за подтверждением того, что слух его не обманывает. Тома Стайлза, маленького сморщенного старика, прислуживавшего обитателям башни с давних времен, также серьезно беспокоило происходящее.

– Прошу прощения, сэр, – однажды утром, убираясь в верхней комнате, сказал он, – как вы считаете, с мистером Беллингемом все в порядке?

– В порядке, Стайлз?

– Я имею в виду, с его головой, сэр.

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, не знаю, сэр, в последнее время у него сильно изменились привычки. Это уже не тот человек, каким он был раньше, хотя, позвольте мне говорить откровенно, в отличие от мистера Хасти или вас, сэр, он никогда мне не казался достойным джентльменом. У него появилась эта ужасная привычка разговаривать с самим собой. Странно, что вас это не тревожит. Я уж и не знаю, как с ним быть, сэр.

– Не понимаю, какое вам до этого дело, Стайлз.

– Ну, понимаете, мистер Смит, мне ведь не все равно. Может быть, я и позволяю себе лишнее, но ничего не могу с собой поделать, сэр. Я ведь к моим молодым джентльменам как к детям родным отношусь. Порой чувствую себя и отцом их и матерью. Ежели что случится да понаедут родственники, мне ж за все отвечать придется. Но мистер Беллингем, сэр… Мне бы очень хотелось знать, что это иногда расхаживает по его комнате, когда он уходит и запирает дверь на ключ.

– Послушайте, вы говорите чепуху, Стайлз.

– Может статься и так, сэр, да только я не раз слышал это своими собственными ушами.

– Глупости, Стайлз.

– Хорошо, сэр. Если я буду вам нужен, звоните.

Аберкромби Смит не придал значения болтовне старика, но через несколько дней произошел один случай, который произвел на него неприятное впечатление и заставил вспомнить его слова.

Как-то довольно поздно вечером к нему поднялся Беллингем. Он увлек его занимательным рассказом о пещерных гробницах в Бени-Гассане, деревушке, расположенной в Верхнем Египте, когда Смит, отличавшийся отменным слухом, отчетливо услышал, как на расположенной под ним лестничной площадке открылась дверь.

– Кто-то только что вошел или вышел из вашей комнаты, – заметил он.

Беллингем вскочил и на миг замер, в его взгляде сомнения было не меньше, чем испуга.

– Я закрыл ее на ключ. Да, кажется, закрыл, – неуверенно произнес он. – Никто не мог открыть дверь.

– Позвольте, но я слышу, кто-то поднимается к нам по лестнице, – сказал Смит.

Беллингем бросился вон из комнаты, громыхнул дверью, выбежал на лестницу и поспешил вниз. Смит услышал, как примерно на полпути его шаги замерли, и ему показалось, что раздался шепот. Через секунду дверь на нижнем этаже хлопнула, в замке щелкнул ключ и Беллингем, с капельками пота на бледном лице, взбежал по ступеням наверх и снова вошел в комнату.

– Все в порядке, – сказал он, устало усаживаясь в кресло. – Это все глупый пес. Он сам открыл дверь. Не знаю, как я мог забыть запереть ее.

– Не знал, что вы держите собаку, – промолвил Смит, внимательно всматриваясь в растревоженное лицо соседа.

– Да, уже давно. Нужно от этого пса избавиться. От него одни неприятности.

– Да, наверное, раз вам так тяжело удержать его в комнате. Я всегда полагал, что для этого вообще необязательно запирать дверь на ключ, достаточно просто закрыть ее.

– Я просто не хочу, чтобы старик Стайлз как-нибудь выпустил его. Это довольно дорогая собака, понимаете, было бы неприятно, если бы пес сбежал.

– А я тоже люблю собак, – сказал Смит, продолжая краешком глаза наблюдать за соседом. – Может, покажете мне своего питомца?

– Конечно, только, боюсь, сейчас не получится. У меня на сегодня назначена встреча. Эти часы правильно идут? О, тогда я уже на четверть часа опаздываю. Надеюсь, вы простите меня.

Он подхватил свою кепку и поспешно вышел из комнаты. Смит явственно услышал, что, несмотря на назначенную встречу, он вошел в свою комнату и запер за собой дверь на ключ.

Этот разговор отставил неприятный осадок в душе студента-медика. Беллингем солгал, причем солгал так откровенно и нескладно, что не оставалось сомнения в его старании во что бы то ни стало скрыть правду. Смит точно знал, что у его соседа нет никакой собаки. Кроме того, он не сомневался, что шаги, которые донеслись с лестницы, не были шагами животного. Но если это была не собака, то что же? Тут ему вспомнился рассказ старого Стайлза о том, что в отсутствие Беллингема в его комнате кто-то ходит. Может быть, это женщина? Смиту это показалось наиболее вероятным. Узнай об этом университетские власти, для Беллингема это могло означать позор и исключение, что в некоторой степени могло объяснить его волнение и ложь. И все же у него не укладывалось в голове, как старшекурснику удавалось скрывать у себя в комнате женщину и почему об этом не стало известно сразу же. Каково бы ни было объяснение, что-то во всем этом заключалось неприятное, и Смит, снова принимаясь за чтение, твердо решил пресечь дальнейшие попытки сближения со стороны его учтивого, но непонятного соседа.

Однако в ту ночь ему не довелось спокойно поработать. Как только он вспомнил, над чем работал, когда его прервали, с лестницы донеслись тяжелые быстрые шаги, словно кто-то поднимался, переступая через три ступеньки, и в комнату, облаченный в блейзер и легкие фланелевые брюки, ворвался Хасти.

– Все корпишь? – сказал он, падая в любимое кресло. – Ну ты и работяга! Наверное, если бы случилось землетрясение и от Оксфорда камня на камне не осталось, ты бы все так же спокойно сидел среди руин и читал свои книги. Но я ненадолго. Три затяжки, и я ухожу.

– Какие новости? – спросил Смит, указательным пальцем забивая в свою бриаровую трубку щепотку «птичьего глаза».

– Ничего особенного. Вилсон из первокурсников заработал семьдесят очков против одиннадцати. Говорят, он будет играть вместо Баддикомба, тот совсем форму потерял. Раньше-то он был неплохим боулером, а сейчас? Сплошные «большие отскоки».

– А если его средним правым? – предложил Смит с той серьезностью, которая охватывает любого студента университета, когда речь заходит о крикете.

– Разве что на хорошем поле, там, где нужно ногами работать. У него руки короткие. На мокрой траве он когда-то давал жару. О, между прочим, ты слышал про Нортона?

– А что с ним?

– На него напали.

– Напали?

– Да, когда он сворачивал с Хай-стрит в сотне ярдов от ворот Олда.

– Но кто…

– А вот это самое интересное. Правильнее было бы сказать не «кто», а «что». Нортон клянется, что это был не человек, и, знаешь, судя по царапинам у него на горле, я бы с ним согласился.

– Мы что, уже до привидений докатились? – Ученый муж презрительно пыхнул трубкой.

– Нет, я этого не говорил. Я думаю, если у какого-нибудь циркача недавно сбежала большая обезьяна и если эта зверюга сыщется в наших краях, есть повод передавать дело в суд. Нортон ходит по этой улице каждый вечер примерно в одно и то же время. У дороги там растет большое дерево, старый вяз из сада Рэйни. Нортон думает, что это существо на него спрыгнуло оттуда. Во всяком случае, его чуть не задушили двумя руками, которые, по его рассказу, были сильными и крепкими, как стальные тиски. Он ничего не видел, кроме этих жутких рук, которые все сильнее и сильнее сжимались на его горле. Из последних сил он закричал, на крик прибежало несколько человек, это существо перескочило стену, как кошка, и скрылось. Рассмотреть его так и не удалось.

Нортона все это изрядно потрясло. Я ему посоветовал съездить на море развеяться.

– Скорее всего, это какой-нибудь грабитель-душитель, – сказал Смит.

– Очень может быть. Хотя Нортон это отрицает. Правда, его словам нельзя слишком уж доверять. У этого грабителя должны быть очень длинные ногти, и, судя по тому, как он перемахнул через стену, этот парень – настоящий гимнаст. Кстати, твой прекрасный соседушка обрадовался бы этой новости. Он ведь не в ладах с Нортоном, и, насколько мне известно, Беллингем не из тех людей, которые легко прощают обиды. Но что это с тобой? Ты побледнел. Тебе об этом что-то известно, дружище? А ну, признавайся.

– Нет, ничего, – коротко ответил Смит.

Однако он действительно вздрогнул, как человек, которому в голову вдруг пришла неприятная мысль.

– Ты выглядишь так, словно я сказал что-то задевшее тебя за живое. Кстати, ты ведь, кажется, уже успел познакомиться с мистером Б., после того как я к тебе в прошлый раз заходил, не так ли? Мне юный Монкхаус Ли что-то такое рассказывал.

– Да, я немного его знаю. Он пару раз заходил ко мне.

– Ну что ж, ты достаточно большой и страшный, чтобы самому о себе позаботиться. Он не из тех людей, с которыми лично я хотел бы быть знаком, хотя, конечно же, он очень умен и все такое. Да ты и сам скоро все поймешь. Вот Ли другое дело. Он парень что надо. Ну да ладно, мне пора, старина. В среду состязания на приз вице-канцлера, я гребу против Маллинза, так что приходи. На всякий случай напоминаю заранее, может, до того дня больше не увидимся.

Упрямый Смит отложил трубку и снова взялся за книги, но, несмотря на все желание, не мог сосредоточиться на работе. Мысли его постоянно норовили обратиться к тому человеку, который жил этажом ниже, и к той тайне, которую хранила в себе его комната. Потом ему подумалось о необычном нападении, о котором рассказал Хасти, и о неприязни, которую питал Беллингем к пострадавшему. Две эти мысли настойчиво крутились вместе в его голове, как будто между ними существовала некая тесная и скрытая связь. И все же подозрение было настолько смутным, что выразить его словами было невозможно.

– Чтоб его! – вскричал Смит и швырнул учебник патологии через всю комнату. – Надо же, потерял из-за него целый вечер! Да одного этого достаточно, чтобы в будущем держаться от него подальше!

Следующие десять дней студент-медик полностью посвятил подготовке к экзамену. Никого из своих соседей снизу он не хотел ни видеть, ни слышать. В то время, когда к нему обычно заглядывал Беллингем, он запирал наружную дверь и решительно отказывался открывать ее, когда слышал стук. Однако однажды утром, когда он, спускаясь по лестнице, проходил этаж Беллингема, дверь соседа распахнулась и на лестничную площадку решительной походкой, сверкая глазами, с горящими от гнева щеками вышел Монкхаус Ли. Сразу за ним показался Беллингем, его жирное нездоровое лицо тряслось от едва сдерживаемой ярости.

– Глупец! – прошипел он. – Вы еще об этом пожалеете!

– Очень может быть! – вскричал молодой человек. – Но запомните, все кончено! Я не хочу больше об этом слышать!

– Но вы дали слово!

– Свое слово я сдержу и не стану никому ничего рассказывать. Но я лучше увижу Эву в могиле! Все кончено раз и навсегда. Она сделает так, как я ей скажу. Мы больше не хотим вас видеть.

Смит, ставший невольным свидетелем этой перепалки, поспешил вниз, не желая быть втянутым в спор. Очевидно, между ними произошла какая-то серьезная ссора и Ли собирался отменить помолвку своей сестры. Смиту вспомнилось сравнение с жабой и голубкой, и он даже обрадовался, что подобный союз не состоится. Когда Беллингем был охвачен сильными чувствами, на его лицо было неприятно смотреть. Он не был тем человеком, которому можно было бы поручить заботу о молодой девушке. По дороге Смит размышлял, что могло стать причиной ссоры и исполнения какого обещания Беллингем требовал у Монкхауса Ли.

В тот день должен был пройти поединок между Хасти и Маллинзом, и людской поток катился к берегам Айсис, чтобы посмотреть состязание в гребле. С неба ярко светило майское солнце, и желтая тропинка стала полосатой от черных теней высоких вязов. По обе стороны дороги чуть поодаль серели освященные веками здания колледжей, седовласые матери, наблюдающие высокими многостворчатыми окнами за своими юными жизнерадостными питомцами, в головы которых они вкладывали знания и разум. Облаченные в черное профессора, чопорные руководители кафедр и факультетов, бледные ученые, загорелые молодые спортсмены в соломенных шляпах, белых пуловерах или разноцветных блейзерах, – все спешили к голубой реке, которая змеится через оксфордские луга.

Чутье старого гребца подсказало Аберкромби Смиту точку, с которой лучше всего наблюдать за тем местом, где начнется основная борьба, если, конечно же, дело дойдет до борьбы. Вдалеке он услышал глухой шум, ознаменовавший начало гонки, который быстро перерос в приближающийся рокот, гром бегущих ног и крики мужчин в лодках внизу. Мимо него, громко дыша, промчалась группа легко одетых молодых людей, и ему удалось, вытянув шею, рассмотреть за ними Хасти, который уверенно и ровно работал веслом, делая тридцать шесть ударов в минуту, и его отстающего на целый корпус противника, который резкими толчками пытался догнать Хасти на сорока ударах. Смит поддержал друга криком, потом посмотрел на свои карманные часы и уже хотел идти обратно, но тут почувствовал прикосновение к плечу и увидел, что рядом с ним стоит юный Монкхаус Ли.

– Я увидел вас здесь, – застенчиво, как бы извиняясь, произнес он, – и решил поговорить. У вас не найдется полчаса? Это мой коттедж. Я снимаю его с Харрингтоном, он в Кингсе учится. Давайте зайдем, выпьем по чашечке чаю.

– Вообще-то мне нужно возвращаться, – сказал Смит. – К экзамену готовлюсь. Но с удовольствием зайду на минуту. Я бы и не выходил сегодня, но Хасти мой друг.

– И мой тоже. Он отлично гребет, не правда ли? У Маллинза нет шансов. Но пойдемте в коттедж. Не скажу, что там очень уютно, однако летом в нем прекрасно работается.

Это был небольшой белый домик с зелеными дверьми и ставнями и легкой деревянной решеткой у крыльца. Он стоял ярдах в пятидесяти от берега реки. Главная комната была кое-как превращена в кабинет: сосновый стол, некрашеные полки, заставленные книгами, на стене несколько дешевых олеографий. Через минуту на спиртовке закипела вода, и на подносе были принесены чайные принадлежности.

– Садитесь сюда. Попробуйте сигарету, а я пока налью вам чаю, – сказал Ли. – Я знаю, насколько вы заняты, поэтому очень благодарен вам за то, что зашли. Я хотел сказать, что на вашем месте я бы как можно скорее сменил жилье.

– Что?

Смит замер с горящей спичкой в одной руке и незажженной сигаретой в другой.

– Да, это может показаться очень странным, и самое худшее то, что я не могу назвать вам причину, поскольку связан клятвой… суровой клятвой, но я имею право сказать, что Беллингем – опасный сосед. Лично я намерен на время перебраться сюда.

– Опасный! Но что вы имеете в виду?

– Ах, это как раз то, что я не имею права говорить. Но отнеситесь серьезно к моему совету, переезжайте. Мы с ним сегодня очень сильно повздорили. Вы наверняка слышали это, когда спускались по лестнице.

– Я видел, как вы выходили из его комнаты.

– Он страшный человек, Смит. Да-да, страшный. У меня не осталось в этом никаких сомнений после того вечера, когда он потерял сознание… Ну, вы помните, когда сами спускались к нему. Сегодня я решил поговорить с ним о его недостатках, но он наговорил мне такого, от чего у меня волосы встали дыбом, к тому же еще хотел, чтобы я присоединился к нему. Я человек не очень религиозный, но, знаете, у меня ведь отец священник, поэтому я считаю, что существуют определенные границы, за которые нельзя выходить. Слава Богу, что я раскусил его сейчас, когда еще не слишком поздно. Он ведь собирался породниться с моей семьей.

– Это, конечно, очень интересно, Ли, – сдержанно произнес Аберкромби Смит, – но вы либо сильно преувеличиваете, либо многого недоговариваете.

– Я просто предупредил вас.

– Если существует какая-то реальная угроза, никакое обещание не должно вас останавливать. Если бы я узнал, что какой-нибудь мерзавец собирается взорвать динамитом дом, никакие клятвы не помешали бы мне остановить его.

– Но я не могу остановить его. Все, что я могу – это предупредить вас.

– Не сказав, чего мне стоит бояться.

– Беллингема.

– Но это же несерьезно! Почему я должен бояться его или вообще кого-нибудь?

– Я не могу этого сказать. Я могу только умолять вас уехать оттуда. Там вам грозит опасность. Я не хочу сказать, что Беллингем хочет причинить вам зло, но это может случиться. Сейчас рядом с ним оставаться опасно.

– Возможно, я знаю больше, чем вы думаете, – сказал Смит, внимательно всматриваясь в мальчишеское простодушное лицо Монкхауса Ли. – Предположим, я скажу, что Беллингем живет не один в своей комнате.

В страшном волнении Монкхаус Ли вскочил со стула.

– Так вам все известно? – вскричал он.

– Женщина.

Ли со вздохом опустился на свое место.

– Я обещал молчать, – тихо произнес он, – и не имею права рассказывать.

– Как бы то ни было, – сказал, вставая из-за стола, Смит, – я не хочу по непонятной причине покидать комнату, которая меня полностью устраивает. Согласитесь, с моей стороны было бы несколько малодушно бросать все свои пожитки и бежать куда глаза глядят только потому, что, по вашим словам, Беллингем может мне чем-то угрожать. Я, пожалуй, все-таки рискну и останусь, и уже пять часов, так что прошу меня извинить.

Он коротко попрощался с молодым студентом и направился домой, ощущая в душе недовольство и удивление, как любой сильный, лишенный излишней впечатлительности мужчина, узнавший о том, что ему грозит неопределенная призрачная опасность.

Как бы ни был занят Аберкромби Смит, он всегда позволял себе одну небольшую поблажку. Дважды в неделю, во вторник и в пятницу, он проходил полторы мили от Оксфорда до особняка Фарлингфорд, резиденции доктора Пламптри Петерсона, близкого друга его старшего брата Фрэнсиса. Поскольку доктор был холостяком, довольно состоятельным, и имел прекрасный винный погреб и еще лучшую библиотеку, дом его являлся идеальным местом отдыха для совершающего пешие прогулки. И вот два раза в неделю студент-медик покидал Оксфорд, шел неспешным шагом по темным проселочным дорогам и проводил часок в уютном кабинете Петерсона, за бокалом старого портвейна обсуждая с ним последние университетские слухи и новости медицины или хирургии.

На следующий после разговора с Монкхаусом Ли день в четверть девятого, в то время, когда он обычно уходил к своему другу, Смит закрыл свои ученые книги и встал из-за стола. Однако, когда он уже взялся за дверную ручку, взгляд его случайно упал на одну из тех книг, которые давал ему почитать Беллингем. Тут же легким уколом дала о себе знать совесть: книгу надо было вернуть. Каким бы неприятным ни был этот человек, нельзя было выставлять себя перед ним невежей. Взяв книгу, Смит спустился вниз и постучал в дверь соседа. Ответа не последовало, но, взявшись за ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. Обрадованный тем, что ему удастся избежать разговора с Беллингемом, Смит зашел в комнату и положил на стол книгу, снабдив ее своей карточкой.

Лампа горела вполсилы, но этого света было вполне достаточно Смиту, чтобы хорошо рассмотреть комнату. Со времени его прошлого визита обстановка комнаты почти не изменилась: фриз, звероголовые боги, крокодил под потолком, заваленный бумагами и сухими листьями стол. Саркофаг стоял, прислоненный к стене, но мумии нигде видно не было. Ничто здесь не указывало на присутствие второго обитателя, и Смит, покидая комнату, подумал, что, пожалуй, был несправедлив к Беллингему. Если бы у него были какие-нибудь неблаговидные тайны, он бы не стал уходить, оставляя незапертой дверь.

На винтовой лестнице было темно, как в шахте. Смит шел медленно, чтобы не потерять равновесие на неровных ступенях, когда вдруг ощутил, что в темноте мимо него что-то проскользнуло. Послышался легкий звук, колыхнулся воздух, где-то около локтя мелькнула светлая точка, однако все это случилось так быстро и до того незаметно, что он даже не мог с уверенностью сказать, не почудилось ли все это ему. Он остановился и прислушался, но кроме шелеста ветра в ветвях плюща не услышал ничего.

– Это вы, Стайлз? – крикнул он.

Ответа не последовало, все было тихо. Пожалуй, это был сквозняк – в стенах старой башни полно трещин и щелей. И все же Смит готов был поклясться, что тот звук, который он услышал рядом с собой, больше всего походил на шаги. Он вышел на квадратный, окруженный со всех сторон зданиями дворик, все еще обдумывая это происшествие, когда к нему через ровно подстриженный газон бросился какой-то человек.

– Смит, это ты?

– А, Хасти, привет!

– Господи, идем скорее! Молодой Ли утонул! Мне Харрингтон из Кингса рассказал. Доктора нет дома, может, ты поможешь! Скорее, скорее, он, может быть, еще жив.

– У тебя бренди есть?

– Нет.

– Нужно захватить. Я сейчас сбегаю к себе, у меня на столе фляга.

Смит взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступени, схватил флягу и ринулся вниз, но, пробегая мимо комнаты Беллингема, увидел нечто такое, что заставило его остановиться и замереть в изумлении.

Дверь, которую он, уходя, закрыл за собой, теперь была открыта, и прямо за ней, освещенный тусклым светом лампы, стоял саркофаг. Три минуты назад он был пуст, Смит мог бы поклясться в этом. Но теперь в нем находилось худое тело его страшного обитателя, которое неподвижно стояло, устремив черное иссушенное лицо к двери. Фигура была безжизненна, но, когда Смит всмотрелся в крошечные глаза на дне глубоких черных глазниц, ему показалось, что в них блеснула живая искорка, какой-то едва различимый признак разума. Это настолько его поразило, что он совершенно забыл о том, зачем возвращался, и продолжал стоять и смотреть на жуткую тощую фигуру, пока донесшийся снизу крик его друга не заставил его вздрогнуть и прийти в себя.

– Давай же, Смит! – прокричал Хасти. – Он ведь там умереть может. Скорее! Наконец-то, – добавил он, когда студент-медик снова вышел на двор. – Придется устроить забег на короткую дистанцию. Это почти в миле отсюда, и нам нужно уложиться в пять минут. Человеческая жизнь больше, чем какой-нибудь спортивный приз, стоит того, чтобы побегать.

И друзья бросились в ночь. Они мчались, не останавливаясь, до тех пор, пока, задыхаясь и чуть не падая с ног, не добежали до маленького коттеджа у реки. Молодой Ли, весь мокрый и безвольный, словно поднятое со дна водное растение, лежал на диване. В черных волосах его была зеленая речная тина, вокруг свинцово-серых губ хлопьями висела белая пена. Рядом с ним, стоя на коленях, его товарищ Харрингтон растирал ему руки, пытался вернуть тепло в закоченевшее тело.

– Думаю, он еще жив, – сказал Смит, приложив руку к его груди. – Поднесите к его губам часы. Да, стекло слегка затуманилось. Хасти, бери его за одну руку и делай, как я. Скоро мы его откачаем.

Десять минут, не произнося ни слова, они наполняли воздухом и опорожняли легкие бесчувственного юноши, а потом тело его содрогнулось, губы затрепетали, веки дрогнули и раскрылись. Трое студентов радостно зашумели.

– Давай, просыпайся, старина. Ну и заставил ты нас поволноваться!

– Вот, сделайте глоток. Во фляге бренди.

– Он пришел в себя, – сказал его компаньон Харрингтон. – Господи, как же я испугался! Я сидел тут, читал, а он вышел прогуляться к реке. Потом я услышал крик и всплеск. Я выбежал, и к тому времени, пока нашел его и сумел выудить из воды, жизнь уже почти покинула его. Симпсон с хромой ногой не мог за врачом идти, поэтому бежать пришлось мне. Уж и не знаю, что бы я без вас делал. Вот так, дружище, садись.

Монкхаус Ли приподнялся на руках и обвел комнату ничего не понимающим взглядом.

– Что со мной? – спросил он. – Я был в воде… Ах да, я вспомнил.

Глаза его наполнились страхом, и он закрыл руками лицо.

– Как вы туда упали?

– Я не падал.

– Как же вы оказались в воде?

– Меня столкнули. Я стоял на берегу, что-то подошло ко мне сзади, схватило и, как пушинку, швырнуло в реку. Я ничего не слышал и не видел. И все-таки я знаю, что это было.

– Я тоже, – прошептал Смит.

Ли вскинул на него удивленные глаза.

– Так вы узнали! – воскликнул он. – Помните мой совет?

– Да, и начинаю думать, что воспользуюсь им.

– Не знаю я, парни, о чем это вы толкуете, – заговорил Хасти, – но на вашем месте, Харрингтон, я бы уложил Ли в постель. Когда он наберется сил, у вас еще будет время все обсудить. Ну а мы с тобой, Смит, теперь, я думаю, можем оставить его. Я возвращаюсь в колледж, если тебе в ту же сторону, по дороге можем поговорить.

Однако на обратном пути они почти не разговаривали. Голову Смита переполняли мысли о происшествиях того вечера: исчезновение мумии из комнаты его соседа, шаги, которые он услышал рядом с собой на лестнице, возвращение, поразительное, необъяснимое возвращение этого вселяющего ужас чудовища, а теперь еще и это нападение на Ли, второе нападение на неугодного Беллингему человека. Все это крутилось у него в голове, смешиваясь с воспоминаниями о тех необычных обстоятельствах, при которых произошло их знакомство, и десятками других, не таких значительных происшествий, которые и раньше заставляли его ощущать неприязнь к своему соседу. То, что раньше было лишь неясным подозрением, смутной фантастической догадкой, неожиданно обрело форму и предстало перед ним неоспоримым железным фактом, не вызывающим ни тени сомнения. Но как такое могло быть? Это же невозможно! Неслыханно! Это выходило за рамки всего, что было известно человечеству о природе вещей! Любой человек со стороны, даже друг, который сейчас шел рядом с ним, просто сказал бы, что его подвели глаза, что мумия все это время находилась на месте, что молодой Ли споткнулся и упал в реку, как спотыкаются и падают в реку все остальные люди, и что при больной печени лучше всего помогают пилюли синего цвета. Он почувствовал, что и сам сказал бы то же самое, если бы к нему обратился кто-нибудь с подобным рассказом. И все же Смит готов был поклясться, что у Беллингема на уме было убийство и что в руках его находилось такое орудие, которым за всю печальную историю преступности еще не пользовался никто.

Хасти свернул на дорожку, ведущую к его дому, отпустив на прощание пару едких и выразительных замечаний относительно необщительности друга, и Аберкромби Смит направился через квадратный дворик к входу в башню, преисполненный отвращения и к ней самой, и ко всему, что находилось внутри нее. Он твердо намерился последовать совету Ли и как можно скорее подыскать себе новое жилье. Разве может человек спокойно готовиться к экзамену, если он вздрагивает и прислушивается к каждому шуму, доносящемуся с нижнего этажа? Идя по газону, он заметил, что свет в комнате Беллингема все еще горит. Когда он, поднимаясь по лестнице, проходил мимо его комнаты, открылась дверь, и из нее выглянул сам хозяин. Жирным зловещим лицом он напоминал огромного раздутого паука, который только что закончил плести смертоносную сеть.

– Добрый вечер, – сказал он. – Не хотите зайти?

– Нет, – резко вскричал Смит.

– Нет? Как всегда заняты? А я хотел поговорить с вами о Ли. Кажется, с ним что-то случилось? Как жаль юношу!

Лицо его было серьезным, но глаза насмешливо поблескивали. От внимания Смита это не укрылось, и за это он готов был вцепиться ему в горло.

– Вам будет еще больше жаль, когда вы узнаете, что Монкхаус Ли прекрасно себя чувствует и ему ничто не угрожает, – зло сказал он. – Ваши дьявольские уловки на этот раз не сработали. Не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю. Я знаю все.

Беллингем сделал шаг назад и прикрыл дверь, как бы пытаясь защитить себя от разозленного студента.

– Вы сошли с ума, – сказал он. – Что вы несете? Вы что, хотите сказать, что я имею какое-то отношение к тому, что произошло с Ли?

– Да! – загремел Смит. – Вы и тот мешок с костями, который стоит у вас за спиной. Это ваших рук дело. Вот что я вам скажу, господин Б., у нас уже не сжигают на кострах таких, как вы, но виселицы еще не отменили, и, клянусь Богом, если кто-нибудь в этом колледже умрет, пока вы находитесь здесь, я сделаю все, чтобы вы туда отправились. Тогда вы поймете, что ваши грязные египетские штучки в Англии не пройдут!

– Вы сумасшедший. Буйнопомешанный! – вскричал Беллингем.

– Хорошо. Только запомните, что я вам сказал, потому что я слов на ветер не бросаю.

Дверь захлопнулась, и охваченный злостью Смит пошел наверх в свою комнату, где заперся на ключ и провел половину ночи, куря свою старую бриаровую трубку и размышляя над странными событиями этого вечера.

На утро от соседа не было никаких новостей, зато днем зашел Харрингтон сообщить, что Ли уже почти полностью оправился. Весь день Смит был занят работой, но вечером решил сходить к своему другу доктору Петерсону, к которому собирался еще вчера. Прогулка по свежему воздуху и дружеская беседа должны успокоить расшатавшиеся нервы.

Когда он спускался по лестнице, дверь Беллингема была закрыта, но, отойдя на некоторое расстояние от башни, Смит обернулся и увидел, что свет в комнате соседа горит, а сам он стоит у окна и, прижавшись лицом к стеклу, всматривается в темноту. Как хорошо, что хотя бы несколько часов можно побыть вдалеке от этого человека. Смит, с наслаждением вдыхая чистый весенний воздух, прибавил шаг.

На западе между двух готических башенок висел полумесяц, отчего посеребренная улица украсилась их ажурной тенью. Дул легкий свежий ветер, и по небу торопливо плыли легкие пушистые облака. Олд-колледж расположен на окраине города, поэтому через каких-нибудь пять минут Смит уже шел по дороге, обсаженной с обеих сторон кустами Оксфордширлейн, оставив позади дома и вдыхая майские запахи.

Ведущая к дому его друга дорога была уединенной, и по ней мало кто ходил. Хоть было еще не поздно, Смит не встретил на ней ни души. Бодрым шагом он дошел до калитки, за которой начиналась длинная посыпанная гравием подъездная дорога к Фарлингфорду. Впереди в темной листве приветливо блеснули красные огоньки окон. Смит взялся за железную задвижку и оглянулся на дорогу, по которой только что прошел. По ней что-то стремительно приближалось.

Темная, полусогнутая, почти неразличимая во мраке фигура, не издавая ни звука, крадучись двигалась в тени кустов. Пока он на нее смотрел, она успела сократить расстояние между ними на двадцать шагов и продолжала приближаться, не сбавляя хода. Наконец он различил тощую шею и два глаза, которые до конца дней будут преследовать его во снах. Смит развернулся и, закричав от ужаса, бросился со всех ног по дорожке за калиткой. Вот они, спасительные красные окна, уже совсем близко! Смит был отличным бегуном, но так, как в ту ночь, он еще не бегал никогда.

Тяжелая створка калитки захлопнулась у него за спиной, однако он услышал, как она снова раскрылась перед его преследователем. Он, словно безумный, несся вперед, не различая под ногами дороги, но отчетливо слышал позади себя быстрый топот ног и, оглянувшись, увидел, что жуткая фигура с горящими глазами мчится за ним длинными тигриными прыжками, вытянув вперед одну тонкую руку. Впереди замаячила узкая полоса света – слава Богу, дверь не заперта. Но топот за спиной был уже совсем близко. Кажется, у самого плеча раздался хриплый гортанный звук. Издав вопль, Смит влетел в прихожую, захлопнул дверь, задвинул засов и, едва не теряя сознания, повалился на стул.

– Господи Боже, Смит! Что случилось? – вскричал Петерсон, выглянувший на шум из кабинета.

– Дайте бренди!

Петерсон на секунду исчез и появился снова со стаканом и графином.

– Да, это вам, похоже, поможет, – сказал он, когда его гость выпил залпом то, что ему налили. – Вы бледны как полотно.

Смит поставил стакан, встал и глубоко вдохнул.

– Мне уже лучше, – сказал он. – Так страшно мне еще никогда не было. Если позволите, я сегодня у вас заночую, потому что снова выйти на эту дорогу я смогу себя заставить, наверное, только днем. Это слабость, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Петерсон окинул своего гостя удивленным взглядом.

– Конечно, оставайтесь, если хотите. Я скажу миссис Барни, чтобы она приготовила постель. А откуда вы пришли?

– Давайте подойдем к окну, из которого видно порог. Я хочу, чтобы вы увидели то, что видел я.

Они поднялись к окну в коридоре на втором этаже, откуда хорошо просматривалась залитая ярким лунным светом дорожка, ведущая к дому. На ней и на газонах по сторонам от нее – никого. Все было тихо и мирно.

– Честное слово, Смит, – заметил Петерсон, – хорошо, что я вас давно знаю. Что, черт побери, могло вас так напугать?

– Я расскажу. Но куда же оно могло деться? А, смотрите, смотрите! Вон, на повороте дороги, прямо за калиткой!

– Да, вижу, и не нужно мне руку выкручивать. Да, там кто-то прошел. Кажется, мужчина, похоже, очень худой и высокий… Очень высокий. Но что с ним? И что с вами? Вы все еще дрожите как осиновый лист.

– Просто я чуть не попал в руки этому дьяволу. Давайте спустимся в кабинет, и я вам все расскажу.

Так он и сделал. Приветливо светила лампа, на столике рядом с креслом стоял бокал вина, и Смит, глядя на дородную фигуру сидящего напротив друга, свежего, с румяным лицом, рассказал по порядку обо всех событиях, важных и незначительных, из которых складывалась эта поразительная история. От той ночи, когда он обнаружил Беллингема без сознания перед саркофагом, до того страшного происшествия, которое случилось час назад.

– Вот такая чертовщина, – сказал он в конце. – Все это кажется ужасным и невероятным, но это правда.

Доктор Пламптри Петерсон какое-то время озадаченно молчал.

– Никогда в жизни не слышал ничего подобного! – наконец произнес он. – Вы поведали мне факты, а как вы это все объясняете?

– Вы можете сами сделать выводы.

– Но сначала я хочу услышать ваши. У вас уже было время все это обдумать, у меня – нет.

– Ну, может быть, некоторые частности еще остаются под вопросом, но общий смысл, мне кажется, вполне ясен. Этот Беллингем, изучая восточную культуру, завладел каким-то дьявольским секретом, с помощью которого он может временно оживлять мумию, возможно, только эту конкретную мумию. Это он и пытался сделать в ту ночь, когда лишился сознания. Несомненно, Беллингем испытал потрясение, когда чудовище зашевелилось, даже несмотря на то, что он ожидал этого. Вы ведь помните, какими были его первые слова, когда он очнулся? Он назвал себя дураком. В следующий раз он уже не так волновался, поэтому сумел довести дело до конца, не падая в обморок. Жизнь, которую он вкладывает в это создание, скорее всего, непродолжительна, потому что я несколько раз видел мумию в саркофаге, и она была не живее, чем этот стол. Мне кажется, оживление мумии – процесс весьма сложный. Когда ему это впервые удалось, естественно, он подумал, что можно использовать ее в своих целях. Она ведь способна мыслить и очень сильна. С какой-то целью он посвятил в свою тайну Ли, но Ли, как и подобает христианину, не захотел иметь с этим ничего общего. Они поссорились, и Ли пригрозил Беллингему, что раскроет своей сестре глаза на то, какой он человек. Тогда Беллингем решил помешать ему и почти добился успеха, пустив по следу Ли эту тварь. До этого он уже опробовал свои силы на Нортоне, с которым у него были давние счеты. Лишь по счастливой случайности эти двое не погибли. Потом, после того как я призвал его к ответу, у него появилась очень веская причина избавиться и от меня, пока я не успел обо всем рассказать кому-нибудь еще. Он хорошо знает мои привычки, знает, куда я хожу, поэтому и решил не откладывать дело в долгий ящик. Я чудом избежал смерти, Петерсон. Вполне могло статься так, что вы нашли бы меня утром на пороге своего дома. Я никогда не считал себя нервным человеком и до сегодняшнего вечера не думал, что боюсь смерти.

– Дорогой мой, вы принимаете все это слишком близко к сердцу, – сказал его друг. – Заработались, нервы начинают пошаливать, вот вы и делаете из мухи слона. Как такое существо может разгуливать по улицам Оксфорда, даже по ночам оставаясь незамеченным?

– Его видели. Город напуган слухами о сбежавшей обезьяне. Все только об этом и говорят.

– Да, все это действительно просто поразительно, но все же, дружище, признайте, что каждому из этих происшествий можно дать более прозаическое объяснение.

– Что, даже тому, что случилось сегодня со мной?

– Конечно. Вы выходите из дому вечером, нервы у вас напряжены, все мысли крутятся вокруг этой вашей теории. За вами увязывается какой-нибудь тощий, умирающий от голода оборванец и, видя, что вы пускаетесь наутек, отваживается преследовать вас. Остальное – плод ваших страхов и фантазий.

– Нет, Петерсон. Все было не так. Не так!

– Теперь о том, как вы увидели пустой саркофаг, а через несколько секунд в нем оказалась мумия. Вы же говорите, что лампа в комнате горела неярко. Особенно внимательно присматриваться к саркофагу причин у вас не было, поэтому, вероятнее всего, в первый раз вы просто не заметили внутри него это существо.

– Нет, нет. Это совершенно исключено.

– Ли же просто свалился в реку, а на Нортона напал душитель. Несомненно, ваши обвинения против Беллингема очень серьезны, но, если вы с ними обратитесь в полицию, он просто рассмеется вам в лицо.

– Я знаю. Поэтому и хочу взять дело в свои руки.

– Вот как?

– Да. Я чувствую долг перед обществом. И, кроме того, я должен это сделать ради своей же безопасности. Конечно, можно просто уехать, но, согласитесь, позволить этой твари выжить себя из колледжа было бы довольно унизительно. Я уже решил, что буду делать. Но вначале могу ли я воспользоваться вашими перьями и бумагой?

– Разумеется. Все, что вам нужно, вон на том столике у стены.

Аберкромби Смит положил перед собой пачку чистых листов, и следующие два часа его перо безостановочно и торопливо бегало по бумаге, исписывая страницу за страницей, в то время как его друг, сидя в кресле, терпеливо и с любопытством наблюдал за его работой. Наконец, удовлетворенно вздохнув, Смит встал, сложил в нужном порядке листы, взял последний из них и положил его перед Петерсоном.

– Будьте добры, засвидетельствуйте, – сказал он.

– Засвидетельствовать? Но что?

– Мою подпись и дату. Дата – самое важное. Петерсон, от этого может зависеть моя жизнь.

– Дорогой Смит, вы говорите вздор. Настоятельно советую вам ложиться спать.

– Напротив, никогда еще я не говорил так обдуманно. И я обещаю лечь спать, как только вы подпишете.

– Но что это?

– Здесь описано все, о чем я вам сегодня рассказывал. Я хочу, чтобы вы это засвидетельствовали.

– Хорошо, – сказал Петерсон и поставил свою подпись под подписью друга. – Пожалуйста. Но для чего это нужно?

– Я попрошу вас сохранить эти бумаги и предъявить их в том случае, если меня арестуют.

– Арестуют? За что?

– За убийство. Не исключено, что это произойдет. Я хочу быть готовым к любому развитию событий. У меня есть только один выход, и я намерен воспользоваться им.

– Ради Бога, не нужно опрометчивых действий!

– Поверьте, любые другие действия будут еще более опрометчивыми. Я надеюсь, что вам не придется больше из-за меня беспокоиться, но мне будет спокойнее на душе, если я буду знать, что у вас хранятся бумаги, в которых я описал мотивы своих действий. Ну а теперь я готов внять вашему совету и отправиться на боковую. Утром я хочу быть в лучшей форме.

Аберкромби Смит был опасным врагом. Медлительный и уравновешенный в обычной жизни, в те минуты, когда было необходимо действовать, он менялся совершенно. Для достижения поставленных перед собой целей он использовал те самые решительность и уверенность в своих силах, которые отличали его в работе и учебе. Смит решил отложить на день подготовку к экзамену, однако не сомневался, что день этот не будет потрачен зря. Не сказав своему гостеприимному хозяину ни слова о своих планах, уже в девять часов утра он был на пути в Оксфорд.

На Хай-стрит он зашел к оружейнику Клиффорду и купил крупнокалиберный револьвер и коробку патронов центрального боя. Шесть из них он зарядил в гнезда барабана и, сняв оружие с предохранителя, положил его в карман сюртука. После этого он зашел к Хасти. Мускулистый гребец завтракал, на столе перед ним стоял прислоненный к кофейнику последний выпуск «Спортинг таймс».

– О, доброе утро, Смит, – приветствовал он приятеля. – Выпьешь кофе?

– Нет, спасибо. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Хасти, и сделал то, что я тебя попрошу.

– О чем речь, конечно.

– И захвати с собой тяжелую трость.

– Ого! – не без удивления воскликнул Хасти. – У меня есть охотничий хлыст, которым можно свалить с ног быка.

– Хорошо. И еще кое-что. У тебя есть набор ампутационных ножей. Дай мне самый длинный.

– Вот, держи. Я вижу, ты на тропу войны вышел. Что-нибудь еще?

– Нет, этого достаточно. – Смит положил нож во внутренний карман сюртука и направился к двери. – Мы с тобой люди не робкого десятка, Хасти, – сказал он по дороге. – Я думаю, что сам сумею справиться с этой работой, но ты мне нужен для подстраховки. Я собираюсь потолковать с Беллингемом, и, если бы мне пришлось иметь дело с ним одним, я бы, разумеется, не стал к тебе обращаться. Но, если вдруг ты услышишь мой крик, поднимайся наверх и бей хлыстом из всех сил. Ты все понял?

– Хорошо. Я поднимусь, если услышу твой крик.

– Так, оставайся здесь. Это может занять некоторое время, но никуда ни шагу, пока я не спущусь.

– Можешь на меня рассчитывать.

Смит поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату Беллингема и вошел. Беллингем сидел за столом и сосредоточенно писал. Рядом с ним, среди экзотических восточных вещиц, возвышался прислоненный к стене саркофаг с биркой «Лот 249». Внутри находился его страшный обитатель, застывший в угрожающей позе. Смит неторопливым внимательным взглядом окинул комнату, прикрыл за собой дверь, повернул торчащий в замочной скважине ключ, вытащил его и положил в карман. Потом прошел через всю комнату к камину, чиркнул спичкой и зажег огонь. Беллингем молча наблюдал за его движениями, на его раздутом лице читалось не только удивление, но и еле сдерживаемая ярость.

– Я вижу, вы здесь чувствуете себя как дома, – наконец заговорил он.

Смит не торопясь сел, положил свои часы на стол, достал из кармана револьвер, взвел курок и опустил его себе на колени. Потом вытащил ампутационный нож и бросил его на стол перед Беллингемом.

– Итак, – холодно произнес он. – От вас требуется всего лишь разрезать эту мумию. Приступайте.

– Только и всего? – насмешливо бросил Беллингем.

– Только и всего. Мне сказали, что закон не может вас покарать, но у меня есть свой закон, который все поставит на свои места. Если через пять минут вы не приступите к работе, клянусь Создателем, я прострелю вам голову!

– Вы собираетесь убить меня?

Беллингем привстал, лицо его сделалось бледным как мел.

– Да.

– Почему?

– Я хочу положить конец тому злу, которое вы творите. Одна минута прошла.

– Но в чем я виноват?

– Я это знаю, и вы это знаете.

– Что за вздор!

– Две минуты прошло.

– Но назовите причины. Вы сумасшедший… Опасный для окружающих. Я не обязан портить свою собственность. Это бесценная мумия.

– Вы должны ее разрезать и сжечь.

– Я не буду этого делать.

– Четыре минуты прошло.

Смит взялся за револьвер и устремил на Беллингема холодный непреклонный взгляд. Когда секундная стрелка часов почти завершила круг, он поднял оружие и положил палец на спусковой крючок.

– Хорошо, хорошо! Я сделаю это! – закричал Беллингем.

Торопливым жестом он схватил со стола нож и принялся кромсать мумию отточенным лезвием, часто оглядываясь на своего страшного гостя и смотрящее прямо на него дуло. Сухое тело мумии под острым лезвием хрустело и потрескивало, от каждого удара в воздух поднималось густое облако желтой пыли, и давно высохшие благовония и втирания медленно оседали на пол. Неожиданно с сухим треском хребет мумии развалился, и фигура рухнула на пол беспорядочной кучей коричневых конечностей и кусков тела.

– Теперь в огонь! – скомандовал Смит.

Пламя взметнулось вверх и загудело, когда в него легли сухие, похожие на хворост останки. В небольшой комнате сделалось жарко, как в паровозной топке, лица мужчин покрылись потом, но один из них все так же продолжал работать, а второй не сводил с него глаз. Густой жирный дым повалил от огня, и воздух наполнился тяжелым запахом жженой смолы и паленых волос. Через четверть часа от лота номер 249 осталось только несколько хрупких обугленных обломков костей.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены? – прорычал Беллингем, обратив на своего мучителя полные ненависти и страха маленькие серые глаза.

– Нет. Я хочу избавиться от всех ваших материалов. Никаких дьявольских фокусов больше не будет. Все эти листья – в огонь! Они тоже могут иметь отношение к этому делу.

– Что теперь? – спросил Беллингем, когда и листья поглотило пламя.

– А теперь свиток папируса, который в ту ночь был у вас на столе. Я думаю, он в выдвижном ящике вашего стола.

– Нет! Нет! – закричал Беллингем. – Его нельзя сжигать! Послушайте, вы не понимаете, на что идете! Он уникален, в нем содержатся знания, которых больше нет нигде.

– В огонь!

– Послушайте, Смит, я готов поделиться с вами этими знаниями. Я научу вас всему, что там написано. Или подождите, позвольте мне хотя бы сделать с него копию.

Смит подошел к столу и повернул ключ в ящике. Достав желтый ветхий рулон, он швырнул его в камин и придавил каблуком. Беллингем вскрикнул и попытался выхватить свиток из огня, но Смит оттолкнул его и не отходил от огня до тех пор, пока папирус не превратился в бесформенную серую кучку пепла.

– Ну вот, господин Б., – сказал он, – я вырвал ваши ядовитые зубы. Если решите взяться за старое, вы обо мне еще услышите. А теперь позвольте откланяться, потому что мне еще нужно заниматься.

Таков рассказ Аберкромби Смита о тех удивительных событиях, которые произошли в оксфордском Олд-колледже весной 1884 года. Поскольку Беллингем сразу же после случившегося покинул университет и последний раз его видели в Судане, нет никого, кто мог бы опровергнуть его заявление. Но мудрость людская ничтожна, а природа хранит в себе еще бесчисленное множество тайн, и разве кому-нибудь под силу усмирить те темные силы, которые могут стать подвластны жаждущим их?