В свое обычное время профессор Эйнсли Грэй к завтраку не спустился. Настольные часы с боем, которые стояли в столовой на каминной полке между бюстиками Клода Бернара и Джона Хантера, пробили полчаса, потом три четверти. Вот уже золотая стрелка подползла к девяти, а хозяин дома все не показывался.

Ничего подобного раньше не случалось. За все те двенадцать лет, которые она вела хозяйство своего старшего брата, он ни разу не опоздал ни на секунду. Теперь она сидела перед высоким серебряным кофейником и думала, что теперь делать, то ли приказать еще раз позвонить в гонг, то ли молча ждать дальше. Любое решение могло оказаться ошибочным, а ее брат был не из тех людей, которые допускают ошибки.

Мисс Грэй была чуть выше среднего роста, худая, с внимательными глазами в сеточке морщинок и немного сутулой спиной, что характерно для женщин, много времени проводящих за книгами. У нее было вытянутое открытое лицо, с легким румянцем над скулами, высоким задумчивым лбом, тонкими губами в ниточку и сильно выпирающим подбородком, который не оставлял сомнения в крайнем упрямстве. Белоснежные манжеты и воротник в сочетании со строгим черным платьем, сшитым почти с квакерской простотой, свидетельствовали о чопорности ее натуры. На плоской груди висел крестик из слоновой кости. Она сидела за столом, строго выпрямив спину, и с недоуменным видом прислушивалась, характерным жестом покручивая очки.

Неожиданно она удовлетворенно кивнула головой и стала наливать кофе. За стеной послышались тяжелые, приглушенные толстым ковром шаги. Дверь распахнулась, и в комнату быстрой нервной походкой вошел профессор. Молча поприветствовав сестру коротким движением головы, он сел за противоположный край стола и стал просматривать письма, которые небольшой стопкой лежали рядом с его тарелкой.

В то время профессору Эйнсли Грэю стукнуло сорок три, на двенадцать лет больше, чем сестре. Карьеру его можно было назвать блестящей. В Эдинбурге, Кембридже и Вене он был известен как великий физиолог и зоолог.

Его вышедшая отдельным изданием научная работа «О мезодермическом происхождении экситомоторных нервных корешков» принесла ему членство в Королевском обществе, а исследование «О природе батибиуса, а также некоторые замечания о литококках» было переведено не менее чем на три европейских языка. Один из самых авторитетных из ныне здравствующих специалистов отозвался о нем как о воплощении всего лучшего, что есть в современной науке. Поэтому неудивительно, что, когда во всегда считавшимся торговым городе Берчспуле решили организовать собственную медицинскую школу, власти были только рады отдать кафедру физиологии мистеру Эйнсли Грэю. Уверенность в том, что их учебное заведение станет всего лишь очередной ступенькой в его карьере и что при первой же возможности он перейдет в другой, более известный храм науки, заставляла их ценить его еще больше.

Внешне он был похож на сестру. Те же глаза, те же очертания лица, тот же лоб мыслителя, только губы очерчены точнее, да подбородок длиннее и тверже. Просматривая письма, он время от времени поглаживал его большим и указательным пальцами.

– От этих горничных слишком много шума, – заметил он, когда откуда-то издалека донесся звук голосов.

– Это Сара, – сказала его сестра. – Я поговорю с ней.

Одну чашечку она передала ему, а из другой начала пить сама, украдкой поглядывая на строгое лицо брата.

– Первым важным шагом для человечества, – сказал профессор, – было развитие левых фронтальных извилин мозга, благодаря чему люди обрели способность говорить. Второй шаг был сделан, когда они научились сдерживать эту способность. Женщины второго этапа еще не достигли.

Говоря это, он наполовину прикрыл веки и выставил вперед подбородок, но, закончив, вдруг широко распахнул глаза и впился взглядом в собеседницу.

– Джон, я не болтушка, – сказала его сестра.

– Нет, Ада. Ты во многих отношениях близка к высшему, мужскому типу.

Профессор склонился над стаканчиком с вареным яйцом с таким видом, будто отпустил галантный комплимент, но леди надула губы и недовольно повела плечами.

– Ты опоздал к завтраку, Джон, – сказала она, помолчав.

– Да, Ада. Я плохо спал. Наверняка какая-нибудь церебральная гиперемия, вызванная слишком активной работой мозговых центров. Я что-то слегка взволнован, мысли путаются.

Сестра воззрилась на него в недоумении. До сих пор мыслительные процессы профессора, как и его привычки, не давали сбоя. Двенадцать лет жизни с ним под одной крышей приучили ее к мысли, что брат ее живет в тихом и безмятежном заоблачном мире науки, недоступном для мелочных страстей, которые столь пагубно воздействуют на более скромные умы.

– Ты удивлена, Ада, – констатировал он. – Оно и понятно. Я бы и сам удивился, если бы мне сказали, что моя сосудистая система настолько подвержена внешним влияниям. Ведь, в конце концов, если глубоко копнуть, любое волнение – это ответная реакция сосудов на внешние раздражения. Я подумываю жениться.

– Только не говори, что на миссис О’Джеймс! – воскликнула Ада Грэй, откладывая ложечку для яиц.

– Дорогая моя, у тебя прекрасно развито женское чувство интуиции. Речь идет именно о миссис О’Джеймс.

– Но ты же так мало знаешь о ней. Сами Эсдэйлы о ней почти ничего не знают. Она для них просто знакомая, хоть и живет с ними в Линденсе. Может быть, тебе стоит сначала поговорить с миссис Эсдэйл, Джон?

– Я не думаю, Ада, что миссис Эсдэйл может сказать что-нибудь такое, что могло бы заставить меня существенно изменить свои планы. Люди с научным складом ума не склонны к поспешным заключениям, но, когда решение принято, заставить их передумать довольно сложно. Жизнь в паре с представителем противоположного пола – естественное состояние для человека. Ты ведь знаешь, что я был так занят академической и другой работой, что у меня просто не оставалось времени думать о своей личной жизни. Теперь положение изменилось, и я не вижу причин, почему мне стоило бы воздерживаться от возможности обзавестись надежным спутником жизни.

– И вы уже помолвлены?

– Нет, Ада, до этого еще не дошло. Я только вчера осмелился признаться леди, что готов подчиниться законам природы. Я буду ждать ее после своей утренней лекции, чтобы выяснить, ответит ли она согласием на мое предложение. Но ты хмуришься, Ада?

Его сестра вздрогнула и попыталась скрыть свое раздражение. Она даже пробормотала что-то вроде поздравления, но взгляд ее брата уже сделался отсутствующим, и, похоже, ее слов он не услышал.

– Джон, я всем сердцем желаю тебе счастья, которого ты так заслуживаешь. Если я и сомневалась, то только потому, что знаю, насколько это серьезное решение для тебя, и потому, что все это так неожиданно. – Ее худая бледная рука непроизвольно потянулась к крестику на груди. – В такие минуты нам всем требуется мудрый советчик. Если бы я могла убедить тебя обратиться к духовному…

Профессор пренебрежительно отмахнулся от предложения.

– Снова поднимать этот вопрос бесполезно, – сказал он. – И не спорь. Ты требуешь большего, чем я могу дать. Я просто вынужден оспаривать твои доводы. У нас совершенно разные взгляды на эти вещи.

Сестра профессора вздохнула.

– В тебе нет веры, – сказала она.

– Я верю в те великие силы эволюции, которые ведут человечество к неведомой, но высочайшей цели.

– Это все равно что сказать, что ты ни во что не веришь.

– Напротив, моя дорогая Ада, я искренне верю в дифференциацию протоплазмы. – Сестра с сожалением покачала головой. Они затронули единственную тему, в которой она осмеливалась ставить под сомнение непогрешимость брата. – И в этом сомнений быть не может, – заметил профессор, складывая салфетку. – Если я не ошибаюсь, в нашей семье намечается еще одно изменение. Да, Ада?

В его маленьких глазах блеснули веселые искорки, когда он посмотрел на сестру. Она сидела, выпрямив спину, и водила щипчиками для сахара по узорам на скатерти.

– Доктор Джеймс Макмердо О’Бриен… – торжественным голосом начал профессор.

– Не нужно, Джон, прошу тебя! – оборвала его мисс Эйнсли Грэй.

– Доктор Макмердо О’Бриен, – непреклонно продолжил брат, – уже оставил след в современной науке. Он мой первый и самый многообещающий ученик. Уверяю тебя, Ада, что его «Критические суждения о желчных пигментах со специальными положениями, относящимися к уробилину» станут классикой медицинской литературы. Не будет преувеличением сказать, что он перевернул наши представления об уробилине.

Он помолчал, дожидаясь ответа, но его сестра сидела молча, стыдливо наклонив голову с зардевшимися щеками. Крестик на ее груди то поднимался, то опускался в такт участившемуся дыханию.

– Доктор Макмердо О’Бриен, как ты знаешь, получил из Мельбурна предложение возглавить кафедру физиологии. Он провел в Австралии пять лет, и его ожидает блестящее будущее. Сегодня он уезжает в Эдинбург и через два месяца должен приступить к выполнению своих новых обязанностей. Ты знаешь, как он к тебе относится, так что от тебя зависит, поедет ли он один. Если хочешь знать мое мнение, я не вижу более достойной судьбы для образованной женщины, чем прожить свою жизнь рядом с мужчиной, способным провести исследования, подобные тем, которые доктор Джеймс Макмердо О’Бриен недавно с блеском закончил.

– Он мне пока ничего не предлагал, – пролепетала леди.

– Ах, бывают знаки более тонкие, чем речь, – сказал брат, качая головой. – Но ты побледнела. Твоя сосудодвигательная система возбуждена. Артериолы сузились. Прошу тебя, успокойся. Кажется, карета подъехала? По-моему, этим утром у тебя будет гость, Ада. С твоего позволения, я тебя покину.

Бросив взгляд на часы, он быстро вышел в прихожую и через несколько минут уже ехал в салоне своего удобного брума по улицам Берчспула.

После лекции профессор Эйнсли Грэй зашел в свою лабораторию, где подкорректировал работу кое-каких научных аппаратов, записал показания о развитии трех разных колоний бактерий, сделал полдюжины срезов микротомом и наконец помог семерым столкнувшимся с трудностями джентльменам, проводящим исследования по семи разным направлениям. Таким образом, добросовестно и методично справившись со своими обычными каждодневными обязанностями, он вышел из лаборатории, сел в карету и приказал везти себя в Линденс. Лицо его оставалось холодным и невозмутимым, вот только время от времени он нервным движением поглаживал пальцами свой рельефный подбородок.

Линденс был старым, увитым плющом домом. Раньше он был деревенским, но теперь его со всех сторон охватили длинные краснокирпичные щупальца растущего города. Он все еще стоял в некотором отдалении от дороги, в глубине земельного участка. Вьющаяся тропинка, обсаженная лавровыми кустами, вела к арочному парадному входу с портиком. Справа от дорожки был газон, и в его дальнем конце в тени боярышника в садовом кресле с книгой в руках сидела леди. Когда скрипнула калитка, она вздрогнула, а профессор, заметив ее, сошел с тропинки и направился прямиком к ней.

– Если вы ищете миссис Эсдэйл, она в доме! – сказала леди, вставая и выходя из тени.

Она была невысокого роста. Все, от тяжелых белокурых локонов до изящных садовых туфелек, которые выглядывали из-под кремового платья, подчеркивали ее женственность. Одна изящная ручка в перчатке протянулась для приветствия, вторая же прижимала к боку толстую книгу в зеленой обложке. Уверенность и спокойствие, с которыми держалась леди, говорили о том, что это зрелая светская женщина, в то время как в больших доверчивых серых глазах и очертаниях чувственного улыбчивого рта сохранилось выражение юношеской, почти детской невинности. Миссис О’Джеймс была вдовой тридцати двух лет, но по ее внешнему виду ни первого, ни второго обстоятельства определить было решительно невозможно.

– Миссис Эсдэйл в доме, – повторила она, глядя на него снизу вверх глазами, в которых читалось нечто среднее между настороженностью и радостью.

– Я пришел не к миссис Эсдэйл, – ответил он, не теряя сдержанности и строгости. – Я искал вас.

– Это большая честь для меня, – с едва заметным ирландским акцентом произнесла она. – Чем же студентка может помочь профессору?

– Свои академические обязанности на сегодня я уже выполнил. Возьмите меня за руку, давайте пройдемся на солнце. Неудивительно, что восточные народы обожествляют Солнце. Это ведь величайшая благодатная сила природы… Защищающая человека от холода, бесплодия и всего, что ему противно. Что вы читаете?

– «Вещество и жизнь» Хейла.

Профессор удивленно поднял брови.

– Хейла? – переспросил он, а потом повторил шепотом: – Хейла!

– А вы не согласны с его взглядами?

– Это не я с ним не согласен. Я всего лишь монада, вещь, которая не имеет никакого значения. Дело в том, что развитие современной мысли высшего порядка идет в другом направлении. Он доказывает недоказуемое. Хейл – прекрасный наблюдатель, но слабый мыслитель. Я бы не советовал вам делать какие-либо выводы на основании суждений Хейла.

– Теперь мне придется прочитать «Хронику природы», чтобы остановить его пагубное влияние, – сказала миссис О’Джеймс и мягко рассмеялась.

«Хроника природы» была одной из множества книг, в которых профессор Эйнсли Грэй развивал доктрины научного агностицизма.

– Это несовершенная работа, – сказал он. – Не могу вам ее рекомендовать. Обратитесь лучше к признанным сочинениям моих старших и более красноречивых коллег. Они написаны более простым языком, да и убедительнее.

На этом разговор ненадолго прекратился, хотя они продолжали прогуливаться по зеленому бархатному газону, залитому жизнерадостным солнцем.

– Вы думали над тем, о чем я вам говорил вчера? – наконец заговорил ученый. Леди ничего не ответила, только опустила глаза и слегка отвернула лицо. – Я, конечно, не хочу вас торопить, – продолжил он. – Я же знаю, такие вопросы нельзя решать поспешно. Я и сам много думал, прежде чем решиться сделать такое предложение. Я – человек, не склонный к излишней чувствительности, но рядом с вами я испытываю тот зов эволюционного инстинкта, который заставляет один пол ощущать влечение к противоположному.

– Значит, вы верите в любовь? – спросила она и подняла на него глаза, в которых блеснули быстрые искорки.

– Мне приходится верить.

– И в то же время отрицаете существование души?

– Насколько эти вопросы духовны и насколько материальны, науке еще только предстоит решить, – сдержанно произнес профессор. – Может оказаться, что физической основой как любви, так и жизни является протоплазма.

– Ну что ж вы все об одном и том же! – воскликнула она. – Вы и любовь низводите до уровня физики.

– Или физику возвожу до уровня любви.

– О, это уже гораздо лучше, – весело рассмеялась она. – Нет, правда, это очень мило и выставляет науку совсем в другом свете.

Глаза ее загорелись, она уверенно и очаровательно дернула головкой с видом женщины, которая считает себя хозяйкой положения.

– У меня есть основания полагать, – сказал профессор, – что то место, которое я занимаю здесь, всего лишь веха на пути к гораздо более широкой арене научной деятельности. Но даже эта должность приносит мне приблизительно полторы тысячи фунтов в год. К тому же мои книги дают мне еще несколько сотен. Поэтому я вполне мог бы обеспечить вас теми удобствами, к которым вы привыкли. Это то, что касается финансового вопроса. По поводу себя и своего здоровья могу сказать, что я ни разу в жизни ничем не болел, если не считать легких приступов цефалгии, вызванных слишком продолжительным напряжением мыслительных центров мозга. Ни у отца, ни у матери не было никаких признаков предрасположенности к каким бы то ни было заболеваниям, но я не стану скрывать, что у моего деда был нарушен обмен веществ, что вызвало поражение суставов.

– Это какая-то серьезная болезнь? – удивленно подняла брови миссис О’Джеймс.

– Это подагра.

– Всего лишь? А прозвучало довольно устрашающе.

– Это, конечно, неприятно, но я надеюсь, что его заболевание не передалось мне по наследству. Все это я рассказал вам, потому что, принимая решение, вы должны учесть эти факторы. Могу ли я теперь спросить, согласны ли вы принять мое предложение?

Он остановился и устремил на нее прямой выжидательный взгляд.

Весь вид миссис О’Джеймс говорил о том, что в душе ее происходит борьба. Она опустила глаза, поводила носком туфельки по траве, стала теребить пальцами цепочку на поясе с ключами и брелоками. Потом неожиданным порывистым жестом, словно решившись на безрассудство, протянула руку спутнику.

– Я принимаю ваше предложение, – твердо произнесла она с такой интонацией, будто отреклась от чего-то.

Осененные тенью боярышника, они стояли и смотрели друг другу в глаза. Профессор торжественно наклонился и припал к затянутым в перчатку пальцам.

– Я надеюсь, что у вас никогда не будет причин пожалеть о своем решении, – сказал он.

– Надеюсь, что и у вас их не будет, – воскликнула она, дыша всей грудью.

В глазах у нее появились слезы, губы задрожали от нахлынувшего сильного чувства.

– Давайте снова выйдем на свет, – предложил он. – Солнечный свет – превосходное тонизирующее средство. Вы взволнованы. Волнение – это всего лишь небольшой избыточный прилив крови к продолговатому мозгу и варолиевому мосту. Знаете, чтобы успокоиться, достаточно описать чувства и душевные переживания научными терминами. Так ты чувствуешь, что у тебя под ногами – незыблемая основа из точных, проверенных фактов.

– Но это же ужасно неромантично, – сказала миссис О’Джеймс с былым блеском в глазах.

– Романтика – это продукт воображения и невежественности. Там, куда простирается холодный чистый свет науки, к счастью, романтике нет места.

– Но разве любовь и романтика – это не одно и то же? – спросила она.

– Вовсе нет. Любовь уже перестала быть достоянием поэтов, теперь она находится в руках ученых. И может выясниться, что любовь – одна из великих космических элементарных сил. Когда атом водорода притягивает к себе атом хлора, чтобы образовать идеальную по своему строению молекулу соляной кислоты, сила, которая заставляет его это делать, может иметь по существу ту же самую природу, что и сила, влекущая меня к вам. Притяжение и отталкивание – вот главные силы. Сейчас я испытываю притяжение.

– А вот и отталкивание, – произнесла миссис О’Джеймс, увидев, что через газон к ним направляется невысокая полная женщина с румяным лицом. – Как хорошо, что вы вышли, миссис Эсдэйл. К нам заехал профессор Грэй.

– Здравствуйте, профессор, – поздоровалась вновь прибывшая с некоторым оттенком церемонности в голосе. – Вы поступили очень разумно, решив остаться на улице, сегодня ведь такой славный день. Погода просто божественная, не правда ли?

– Да, погода отменная, – подтвердил профессор.

– Прислушайтесь!.. – Миссис Эсдэйл подняла палец и выдержала многозначительную паузу. – Слышите, как ветер шумит в ветвях деревьев? Это природа поет колыбельную. Вам, профессор Грэй, никогда не приходило в голову, что так могут шептаться ангелы?

– Нет, подобная мысль меня не посещала, мадам.

– Ах, профессор, я не перестаю утверждать, что у вас есть лишь один недостаток – непонимание глубинного значения природы. Если позволите, отсутствие воображения. Разве у вас не замирает сердце, когда вы слышите пение дрозда?

– Признаюсь, ничего подобного со мной не происходит, миссис Эсдэйл.

– Разве вы не видите, насколько прекрасен цвет листвы? Посмотрите, сколько в нем оттенков зеленого!

– Хлорофилл, – пробормотал профессор.

– Наука – ужасно прозаичная вещь. Ученые только тем и заняты, что препарируют и систематизируют, не видя великого за малым. Вы ведь, профессор Грэй, придерживаетесь невысокого мнения о женском уме, не так ли? Я, кажется, слышала, как вы говорили нечто подобное.

– Это просто вопрос физики. – Профессор прикрыл глаза и пожал плечами. – В среднем женский головной мозг весит на две унции меньше мужского. Хотя, несомненно, есть и исключения. Природа допускает отклонения.

– Но то, что тяжелее, не всегда крепче, – рассмеялась миссис О’Джеймс. – Разве в науке нет закона компенсации? Разве мы не можем надеяться, что недостаток количества компенсируется качеством?

– Не думаю, – серьезно произнес профессор. – Но, я слышу, бьют в гонг, вам пора обедать. Нет, благодарю вас, миссис Эсдэйл, я не могу остаться. Меня ждет карета. До свидания. До свидания, миссис О’Джеймс.

Приподняв на прощание шляпу, он неторопливо пошел к калитке.

– У него совершенно нет вкуса, – констатировала миссис Эсдэйл. – Он не видит красоты.

– Напротив, – капризно вздернув подбородок, возразила миссис О’Джеймс. – Он только что сделал мне предложение.

Как только профессор Эйнсон Грэй ступил на порог своего дома, входная дверь отворилась, и ему навстречу быстро вышел мужчина в щегольском костюме. У него был желтоватый цвет лица, темные глаза-бусинки и короткая черная бородка, которая придавала ему воинственный вид. Напряженная умственная работа оставила на его лице свой отпечаток, но движения его были быстрыми, уверенными, как у человека, который еще не распрощался с юностью.

– О, да мне везет! – воскликнул он. – Я вас искал.

– Что ж, тогда проходите в библиотеку, – ответил профессор. – Придется вам остаться и пообедать с нами.

Мужчины прошли в прихожую, оттуда профессор направился в свой личный кабинет и жестом пригласил гостя сесть в кресло.

– Надеюсь, у вас все получилось, О’Бриен, – сказал он. – Мне бы не хотелось, чтобы мне пришлось в чем-то убеждать свою сестру Аду, но я уже дал ей понять, что в качестве зятя я больше всего был бы рад видеть своего лучшего ученика, автора «Критических суждений о желчных пигментах со специальными положениями, относящимися к уробилину».

– Вы очень добры, профессор Грэй… Вы всегда были очень добры, – сказал его гость. – Я поговорил с мисс Грэй. Она не сказала «нет».

– То есть она сказала «да»?

– Нет. Она предложила подождать, пока я не вернусь из Эдинбурга. Как вы знаете, я уезжаю сегодня и уже завтра собираюсь приступить к своему исследованию.

– «Сравнительная анатомия червеобразного отростка», Джеймс Макмердо О’Бриен, – значительно произнес профессор. – Замечательную вы выбрали тему… Этот вопрос лежит в основе всей эволюционной философии.

– Эх, она просто замечательная девушка, – вдруг воскликнул О’Бриен, поддавшись неожиданному порыву, столь характерному для людей, в жилах которых течет кельтская кровь. – Она само воплощение искренности и чести.

– Червеобразный отросток… – начал профессор.

– Она просто ангел, спустившийся с небес, – прервал его собеседник. – Я боюсь, что между нами стоит то, что я отстаиваю свободу научной мысли в вопросах религии.

– Только не идите у нее на поводу в отношении этого. Свои убеждения нужно отстаивать. Твердо стойте на своем.

– Я верен агностицизму и все-таки ощущаю пустоту… вакуум. Дома в старой церкви, когда я чувствую запах фимиама и слышу звуки органа, меня охватывают такие чувства, которых ни в лаборатории, ни в лекционном зале я никогда не испытывал.

– Обычное возбуждение органов чувств, – сказал профессор, потирая подбородок. – Туманные рудиментарные инстинкты, пробужденные стимуляцией назальных и слуховых нервов.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес младший из мужчин. – Но я не об этом хотел с вами поговорить. Вы с сестрой хотели узнать обо мне все, прежде чем позволить стать членом вашей семьи. О своих видах на будущее я с вами уже говорил. Но об одном факте из своего прошлого я умолчал. Я вдовец.

На лбу профессора пролегла удивленная складка.

– Действительно, неожиданная новость, – произнес он.

– Женился я вскоре после того, как приехал в Австралию. Ее звали мисс Терстон. Я познакомился с ней на одном из светских приемов. Это был очень несчастливый брак.

По его лицу скользнула тень. Брови сдвинулись, у рта наметились складки, пальцы сжались на ручках кресла. Профессор отвернулся и устремил взгляд в окно.

– Решать, конечно, вам, – заметил он, – но я не думаю, что так уж необходимо вдаваться в подробности.

– Вы имеете право знать все… И вы, и мисс Грэй. Об этом мне бы не хотелось разговаривать с ней напрямую. Бедняжка Джинни была самой лучшей женщиной в мире, но она слишком любила лесть и была слишком легкой добычей для интриганов. Она была неверна мне, Грэй. Тяжело говорить так о мертвых, но она была мне неверна. Она сбежала в Окленд с мужчиной, с которым была знакома еще до свадьбы. Бриг, на котором они плыли, пошел ко дну, и не спаслось ни души.

– Очень печально, О’Бриен, – сказал профессор, осуждающе махнув рукой, – но я не понимаю, как это может повлиять на ваши отношения с моей сестрой.

– Я сбросил тяжесть с души, – сказал О’Бриен, поднимаясь с кресла. – Рассказал вам все, о чем должен был рассказать. Я хотел, чтобы вы узнали эту историю от меня, а не от кого-то другого.

– Вы правы, О’Бриен. Это очень благородно и тактично с вашей стороны. Но вам ведь не в чем себя винить. Разве что в том, что вы проявили некоторую опрометчивость, слишком легкомысленно отнесшись к выбору спутницы жизни.

О’Бриен провел ладонями по глазам.

– Бедная девочка! – воскликнул он. – Видит Бог, я до сих пор люблю ее! Но мне пора уходить.

– Вы не останетесь на обед?

– Нет, профессор, мне еще нужно собрать вещи. С мисс Грэй я уже попрощался. Увидимся через два месяца.

– К тому времени, когда вы вернетесь, я, возможно, уже буду женатым мужчиной.

– Женатым?

– Да, да. Я давно об этом подумывал.

– Дорогой мой профессор, так позвольте же мне поздравить вас от всего сердца! Я ведь ничего не знал. И кто же ваша избранница?

– Ее зовут миссис О’Джеймс. Она вдова, той же национальности, что и вы. Но давайте вернемся к основному. Я буду рад, если вы пришлете мне корректуру своей работы о червеобразном отростке. Думаю, что смогу добавить пару примечаний.

– Для меня ваша помощь неоценима, – с глубоким убеждением воскликнул О’Бриен, и мужчины, пожав руки, расстались. Профессор вернулся в столовую, где за столом его уже ждала сестра.

– Я буду оформлять брак не по церковным, а по гражданским законам, – заметил он. – Очень рекомендую и тебе сделать то же самое.

Професср Грэй был человеком слова. Двухнедельные каникулы, которые скоро начались, для воплощения его планов пришлись как нельзя кстати. Миссис О’Джеймс была сиротой, без родственников и почти без друзей. Никаких преград на пути к свадьбе не было, поэтому, оформив свои отношения официально и без шумихи, они вместе отправились в Кембридж, где профессор и его очаровательная супруга приняли участие в нескольких академических обрядах и оживили свой медовый месяц спонтанными визитами в биологические лаборатории и медицинские библиотеки. Друзья-ученые не скрывали своего восхищения не только красотой миссис Грэй, но и той необычайной сообразительностью и осведомленностью, которую она проявила во время разговоров на физиологические темы. Сам профессор не мог не удивиться глубине ее познаний. «Для женщины ты необыкновенно начитана, Жаннетта», – несколько раз удивленно замечал он. Ученый уже даже был близок к тому, чтобы признать, что головной мозг его жены имеет нормальный вес.

В одно туманное дождливое утро они вернулись в Берчспул. На следующий день должен был начаться очередной семестр, а профессор Эйнсли Грэй необычайно гордился тем, что ни разу в жизни не позволил себе опоздать к студентам хоть на минуту. Мисс Ада Грэй приветствовала супружескую пару со сдержанным радушием и вручила ключи от кабинета профессора новой хозяйке. Миссис Грэй искренне пыталась уговорить ее остаться, но она отказалась на том основании, что уже приняла приглашение, которое заставит ее покинуть их на несколько месяцев. В тот же вечер она уехала на юг Англии.

Через несколько дней сразу после завтрака в библиотеку, где профессор готовился к лекции, служанка внесла карточку, возвестившую о возвращении доктора Джеймса Макмердо О’Бриена. Молодой человек не скрывал своей искренней радости от встречи с бывшим наставником, который, впрочем, остался холодно невозмутим.

– Понимаете, произошли определенные перемены, – сказал профессор.

– Да, я слышал. Мисс Грэй в письмах мне все рассказала, и в «Британском медицинском журнале» я читал заметку. Так вы теперь женаты. Надо же, как быстро и тихо вам удалось все это провернуть!

– Я органически не переношу громких церемоний и шумных веселий. Моя жена – умная женщина… Я даже не побоюсь сказать, что для женщины она необычайно умна. Когда я рассказал ей, как я представлял себе нашу свадьбу, она меня полностью поддержала.

– А ваше исследование валлиснерии?

– Из-за свадьбы пришлось его приостановить, но я уже опять читаю лекции, так что скоро снова буду во всеоружии.

– Я должен повидаться с мисс Грэй, прежде чем уехать из Англии. Мы переписывались, и думаю, все будет хорошо. Она должна ехать со мной. Не знаю, смогу ли я уехать без нее.

Профессор покачал головой.

– Вы не так слабы, как хотите казаться, – сказал он. – Вопросы такого рода, в конце концов, подчинены великим обязанностям, которые налагает на нас жизнь.

О’Бриен улыбнулся.

– Похоже, вы хотите, чтобы я вынул из себя свою кельтскую душу и вставил вашу саксонскую, – сказал он. – У меня либо слишком мал мозг, либо слишком велико сердце. Но когда я смогу зайти засвидетельствовать почтение миссис Грэй? Сегодня днем она будет дома?

– Она и сейчас дома. Пойдемте в утреннюю гостиную, она будет рада с вами познакомиться.

Они прошли через устланный линолеумом коридор, профессор открыл дверь и первым вошел в комнату. Его друг последовал за ним. Миссис Грэй сидела в плетеном кресле у окна. В воздушном розовом пеньюаре она была похожа на сказочную фею. Увидев мужа, она встала и пошла ему навстречу, и в этот миг профессор услышал у себя за спиной тяжелый глухой звук, как будто что-то упало. Обернувшись, он увидел О’Бриена, который в неестественной позе сидел в кресле у двери и держался за сердце.

– Джинни! – задыхаясь, пробормотал он. – Джинни!

Не дойдя нескольких шагов до мужа, миссис Грэй встала как вкопанная, лицо ее побелело от изумления и страха. Потом, с неожиданным глубоким вдохом, она пошатнулась и упала бы, если бы профессор не успел подхватить ее своей длинной худой рукой.

– Приляг на софу, – сказал он.

Она бессильно упала на подушки, лицо ее все еще оставалось мертвенно-бледным, в глазах застыл страх. Профессор встал напротив пустого камина, глядя то на супругу, то на своего ученика.

– Итак, О’Бриен, – сказал он наконец, – вы, значит, уже знакомы с моей женой.

– Вашей женой? – хрипло воскликнул ирландец. – Она не может быть вашей женой. Господи всемогущий, она моя жена.

Профессор продолжал неподвижно стоять на каминном коврике. Его длинные худые пальцы были сплетены, голова немного ушла в плечи и чуть выдвинулась вперед. Спутники его теперь, похоже, ничего кроме друг друга не видели.

– Джинни! – сказал молодой ученый.

– Джеймс!

– Джинни, как ты могла покинуть меня? Как у тебя хватило совести? Я же думал, ты умерла. Я оплакал твою смерть… А теперь жалею, что ты осталась жива. Ты ведь погубила мою жизнь. – Женщина не отвечала. Она продолжала лежать на софе среди подушек, устремив на него взгляд. – Почему ты молчишь?

– Потому что ты прав, Джеймс. Я действительно поступила с тобой жестоко… Недостойно. Но все было не совсем так, как ты думаешь.

– Ты сбежала с этим Де Хорта.

– Нет. В последний миг лучшие качества моего характера взяли верх. Он уехал один. Но после того, что я тебе написала, мне было так стыдно, что я не смогла вернуться. Я бы не смогла смотреть тебе в глаза. Под другим именем я сама уехала в Англию и с тех пор жила здесь. Мне казалось, что у меня начинается новая жизнь. Я знала, ты был уверен, что я погибла. Кто мог подумать, что судьба снова сведет нас вместе! Когда профессор предложил мне…

Она замолчала и тяжело вздохнула.

– Тебе плохо, – сказал профессор. – Опусти голову, это способствует циркуляции крови в мозге. – Он расправил одну из подушек. – Простите, что мне приходится вас покинуть, О’Бриен, но меня ждут в лекционном зале. Может быть, мы еще увидимся, когда я вернусь.

С застывшим мрачным лицом он быстро вышел из комнаты. Ни один из трех сотен студентов, которые в тот день слушали его лекцию, не заметил каких бы то ни было изменений в его внешности или поведении. Никто из них и не мог бы догадаться, что строгий джентльмен, выступавший перед ними, только что наконец понял, как, оказывается, тяжело поставить себя выше обычной человеческой природы и отделаться от обычных людских качеств. После лекции он, как всегда, заглянул в лабораторию, а потом поехал домой. Однако направился не к парадному входу, а прошел через сад к створчатой стеклянной двери, ведущей в утреннюю гостиную. Подойдя, он услышал голоса жены и О’Бриена, которые громко и оживленно разговаривали. Профессор остановился среди розовых кустов, заколебался, стоит ли прерывать их беседу. Он вовсе не собирался подслушивать, но, пока стоял в раздумье, до его ушей долетели слова, которые заставили его замереть и вслушаться.

– Ты все еще моя жена, Джинни, – говорил О’Бриен. – Я тебя простил, говорю это совершенно искренне. Я люблю тебя и никогда не переставал любить, хоть ты и забыла обо мне.

– Нет, Джеймс, все это время сердцем я была в Мельбурне. Все это время я оставалась твоей. Я думала, что тебе же будет лучше, если ты будешь считать, что я умерла.

– Но теперь тебе придется выбирать между нами, Джинни. Если ты решишь остаться здесь, я не скажу ни слова. Скандала не будет, и никто ничего не узнает. Если же ты вернешься ко мне, то мне все равно, что будут говорить люди. Может быть, во всем этом я виноват не меньше твоего. Я слишком много времени уделял работе и слишком мало думал о жене.

Профессор услышал мягкий нежный смех, который был ему так хорошо знаком.

– Я буду твоей, Джеймс, – сказала она.

– А профессор?

– Бедный профессор! Но он не станет сильно возражать, Джеймс, у него ведь совсем нет сердца.

– Мы должны рассказать ему о нашем решении.

– В этом нет необходимости, – сказал профессор Эйнсли Грэй, вступая в комнату через стеклянную дверь, которая была не закрыта. – Я слышал последнюю часть вашего разговора и не решился прерывать вас, пока вы не приняли решение. – О’Бриен взял женщину за руку. Они стояли рядом, и солнце озаряло их лица. Профессор же остался стоять у двери, заложив одну руку за спину. Его тень падала между ними. – Вы приняли мудрое решение, – сказал он. – Возвращайтесь вместе в Австралию и навсегда забудьте о том, что с вами произошло.

– Но как же вы… вы… – взволнованно произнес О’Бриен.

Профессор махнул рукой.

– Обо мне не думайте, – сказал он.

Тут всхлипнула женщина.

– Что мне сказать или сделать? – надрывным голосом произнесла она. – Разве могла я предвидеть, что так случится? Я думала, что моя прежняя жизнь навсегда умерла. Но все вернулось вместе с былыми надеждами и желаниями. Что мне тебе сказать, Эйнсли? Я опозорила благородного человека. Я испортила твою жизнь. Ты должен ненавидеть и презирать меня! Зачем только я на свет появилась!

– Жаннетта, я не питаю к тебе ни презрения, ни ненависти, – спокойно сказал профессор. – И напрасно ты жалеешь, что появилась на свет, потому что перед тобой стоит великая цель – прожить жизнь с человеком, который способен обогатить современную науку. Я не имею права судить тебя. Наука еще не дала окончательного ответа на вопрос, в какой мере отдельно взятая монада ответственна за наследственные и заложенные в ней от природы склонности.

Он стоял, соединив перед собой кончики пальцев и слегка подавшись вперед, как человек, который говорит о чем-то очень сложном и отвлеченном. О’Бриен сделал шаг вперед, собираясь что-то сказать, но у профессора был такой вид, что слова застряли у него в горле. Сочувствие или утешения были не нужны человеку, для которого личное горе – лишь пример более широких вопросов абстрактной философии.

– Медлить бессмысленно, – профессор продолжал говорить спокойно, с расстановкой. – Мой брум стоит у двери. Я бы хотел, чтобы вы пользовались им по своему усмотрению.

Кроме того, было бы хорошо, если бы вы покинули город как можно скорее, без лишних отлагательств. Твои вещи, Жаннетта, будут высланы.

О’Бриен стоял, повесив голову, не решаясь заговорить.

– Я не осмеливаюсь предложить пожать руки на прощанье.

– Отчего же? Мне кажется, что из нас троих вы единственный, кому не в чем себя винить.

– Ваша сестра…

– Я позабочусь о том, чтобы ей все было представлено в истинном свете. Прощайте! Пришлите мне экземпляр своей работы. Прощай, Жаннетта!

– Прощай.

Они пожали руки, и на какое-то мгновение их глаза встретились. Это был лишь короткий взгляд, но тогда в первый и последний раз женское чутье позволило ей заглянуть в самые сокровенные закоулки души этого сильного мужчины. Она негромко ахнула, и ее белая, легкая, как пушинка, рука на миг легла на его плечо.

– Джеймс, Джеймс! – вскрикнула она. – Разве ты не видишь, что он в отчаянии?

Профессор спокойно отстранил ее от себя.

– Я человек спокойный, – сказал он. – У меня есть долг, моя работа о валлиснерии. Брум ждет. Твой плащ в прихожей. Скажи Джону, куда тебя отвезти. Все, что тебе будет нужно, он привезет. Теперь уходи.

Последние слова были произнесены так резко, таким грозным тоном, столь не вязавшимся с его обычным сдержанным голосом и бесстрастным лицом, что О’Бриен и его жена поспешно удалились. Закрыв за ними дверь, он медленно походил по комнате. Потом перешел в библиотеку и посмотрел в окно. От дома отъезжала карета. Он в последний раз видел женщину, которая была его супругой. Женственно склоненная головка, мягкий изгиб прекрасной шейки.

Какой-то глупый, бессмысленный порыв заставил его сделать несколько быстрых шагов к двери. Но профессор остановился, повернулся, бросился к письменному столу и погрузился в работу.

Этот неприятный случай почти не получил огласки. Друзей у профессора было мало, и в обществе он почти не бывал. Свадьба его прошла настолько тихо, что большинство его коллег так о ней и не узнали и продолжали считать его холостяком. Миссис Эсдэйл и кое-кто еще, возможно, и обсуждали происшедшее между собой, но они могли лишь догадываться о причинах этого неожиданного разрыва.

Профессор ничуть не утратил пунктуальности и все так же ревностно руководил работой своих студентов в лаборатории. Его собственные исследования продвигались с лихорадочной энергией. Не раз слуги, спускаясь утром, слышали торопливый скрип его не знающего устали пера или встречали хозяина на лестнице, посеревшего и молчаливого после бессонной ночи. Напрасно друзья убеждали его, что подобная жизнь подорвет его здоровье. Он все меньше и меньше времени отводил себе на отдых, постепенно день и ночь для него слились и превратились в одну сплошную нескончаемую работу.

Мало-помалу такая жизнь отразилась и на его внешности. Черты лица, и без того склонного к худобе, заострились. На висках и лбу пролегли глубокие морщины, щеки ввалились, кожа побледнела. Он до того ослаб, что однажды, выходя из лекционного зала, упал, и его пришлось вести до кареты.

Это случилось под конец очередного семестра, и вскоре после того, как начались каникулы, профессора, которые не разъехались из Берчспула, были потрясены известием о том, что здоровье их коллеги с кафедры физиологии ухудшилось настолько, что не осталось никакой надежды на выздоровление. Его обследовали два известных врача, но так и не смогли определить, что за недуг его снедает. Единственным симптомом было непрекращающееся истощение жизненных сил, телесная слабость при совершенно здоровом мозге. Надо сказать, что его самого очень заинтересовал собственный случай, он даже записывал свои ощущения, для того чтобы было легче поставить точный диагноз. О приближающемся конце он говорил своим обычным спокойным и суховатым голосом, словно читал лекцию студентам: «Это подтверждение того, насколько отдельная клетка свободна по сравнению с колонией клеток. Мы наблюдаем распад кооперативного сообщества. Этот процесс представляет чрезвычайный интерес».

И вот одним хмурым утром его кооперативное сообщество перестало существовать. Очень спокойно и тихо он погрузился в вечный сон. Двое врачей, которые наблюдали его, испытали что-то вроде легкого смущения, когда их пригласили составить заключение о смерти.

– Причину трудно определить, – сказал один.

– Очень, – согласился второй.

– Если бы он не был совершенно невозмутимым человеком, я бы решил, что умер он от какого-то неожиданного нервного шока… От того, что в народе называют «разбитым сердцем».

– Нет, я не думаю, что подобное могло произойти с несчастным Грэем.

– Давайте все же укажем сердечный приступ, – сказал старший из медиков.

Так они и сделали.