В 1876 году Россия стояла на пороге русско-турецкой войны. Шло формирование Дунайской армии, ее перебрасывали к румынской границе. Определился главнокомандующий, брат царя, великий князь Николай Николаевич. А на Кавказ, в Кавказскую армию отправлялся другой брат царя, Михаил Николаевич.

В Бухаресте выработали условия совместных действий против Османской Порты. Турция искала войны, Россия ее хотела, и на то она имела причины…

Осенью 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии генерала Иосифа Владимировича Гурко было предписано передислоцироваться к западному рубежу империи, в район города Бельцы. С получением приказа к новому месту отправились квартирьеры, определились с казармами, конюшнями, квартирами для господ офицеров у гостеприимных молдаванских дворян. К прибытию дивизии подобрали просторное помещение для штаба.

Вся первая половина сентября у Иосифа Владимировича Гурко была хлопотная. Один за другим он отправил эшелоны с теплушками, загруженными воинским имуществом, орудийной прислугой, ездовыми, лошадьми, платформами, на них пушки, санитарные фуры, тюки прессованного сена.

По железной дороге уехал начальник штаба дивизии генерал Нагловский со штабными офицерами, а весь личный состав ушел к новому месту конными переходами.

Накануне, напутствуя командиров частей и своего заместителя генерала Рауха, Гурко говорил:

— Господа, следите за личным и конным составом. Чтоб коней перековывали, обязательно. Дивизия должна быть в полной боевой готовности. Война неизбежна.

Отправив дивизию, Иосиф Владимирович на короткое время задержался в Петербурге; предстояла встреча с главнокомандующим, в интендантском управлении, надо было увидеться с сыном.

С Василием, проходившим учебу в старшем классе Пажеского корпуса[1], встреча была короткой и немногословной. Гурко сына любил, но и не баловал. Провожая отца, Василий посетовал, что не имеет возможности поучаствовать в войне на Балканах, на что Иосиф Владимирович ответил:

— В твоей жизни еще будет возможность с оружием в руках постоять за честь России, а ныне овладевай теорией, дабы с достоинством носить звание офицера.

Возвращаясь от сына, Гурко вспомнил, как однажды Александр Второй в Зимнем говорил ему:

— От министра слышал, вы проявляли желание с добровольцами оказать помощь восставшим сербам? Скоро ваше желание исполнится. Османы достаточно испытывают наш гнев.

Перед самым отъездом к дивизии Иосиф Владимирович получил приглашение от баронессы Вревской[2], жены покойного товарища по армейской службе барона Вревского. Юлия Петровна овдовела совсем молодой и, переехав в Петербург, имела приличный салон, вела переписку с Тургеневым и была великой патриоткой.

Гурко навестил Вревскую и весь вечер убеждал ее отказаться от затеи в случае войны отправиться в госпиталь медицинской сестрой. Иосиф Владимирович описывал тяжести лазаретной службы, но баронесса была неумолима. Кажется, ее на это дело поощрял Тургенев. Последним аргументом Гурко было то, что Иван Сергеевич не видел ужасов войны. Но и это не переубедило баронессу…

Там, на Балканах, возвращаясь к этому разговору, он вспоминал ее лицо и глаза большие, синие, что васильки полевые.

О войне говорили как о свершившемся факте. И хотя дипломаты еще скрещивали шпаги и скрипели перьями, а посольские коляски мчали из Стамбула в Вену, а из Берлина в Санкт-Петербург, военные уже угрожающе бряцали оружием.

Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф делал смотр армии, флот ее величества британской королевы и императрицы Индии Виктории драил орудийные стволы и поднимал пар в котлах, а германский кайзер Вильгельм уже повернул своих бравых гренадер лицом к Франции. Россия требовала свободы братьям-болгарам и славянам, притесняемым турками, воссоединения армянских земель…

Родившийся в семье военного, начальника всех резервных и запасных войск Российской империи, и сам посвятивший свою жизнь армии, Гурко понимал, что только чудо могло предотвратить войну. Но чуда не предвиделось.

Под флагом ислама, зеленым знаменем пророка, раздувался религиозный фанатизм, проповедовалась война с гяурами[3]. Военно-феодальный гнет Турции для болгарского народа и всех славян, оказавшихся под игом Османской империи, нес с собой геноцид.

В Болгарии усилилось национально-освободительное движение. В 1875 году в Герцеговине и Боснии местное население подняло восстание против турецкого владычества. В начале весны 1876 года вспыхнуло восстание в Болгарии, жестоко подавленное турками. Многие болгары, жившие в России, выехали на родину, чтобы принять участие в сражении с турками.

Башибузуки[4] свирепо расправлялись с болгарами. Село Батак они сожгли, а из семи тысяч жителей пять тысяч убили.

Восстания сербов, черногорцев, болгар нашли широкий отклик в России.

Могла ли Россия равнодушно взирать на все обострявшееся положение на Балканах?

В России были уверены: начнутся боевые действия Дунайской армии и болгары примут в них участие, окажут помощь российской армии.

К поезду Гурко приехал накануне отправления, поднялся в вагон. Был генерал роста чуть выше среднего, худощав, с походкой многолетнего кавалериста.

В купе Иосиф Владимирович оказался один. Сняв шинель и фуражку, причесал стриженные под ежик волосы, присел к столику у окна.

Сияли зеркала, красным плюшем были обтянуты диваны, а вдоль всего коридора протянулась мягкая ковровая дорожка. На стыках вагон подрагивал, и ложечка в пустом стакане мелко позвякивала. Оставляя клубы дыма, стлавшиеся по сырой земле, паровоз пыхтел, гудел сипло, упреждая о своем приближении.

Гурко смотрел, как за окном удаляются поля и леса с перелесками, речки и озера. Поезд прогромыхал по мосту. Осталась позади деревня с рублеными избами, копенками свежего сена. По прижухлой траве бродило небольшое стадо.

Серые запавшие глаза генерала смотрели на мир с интересом. Иногда Гурко поглаживал поседевшую раздвоенную бороду. Ему вспомнилось родное село в Могилевской губернии, детские годы, усадьба…

Осталась позади будка путевого обходчика. А вот и сам путеец с желтым флажком в руке…

Мягко открылась дверь купе, проводник внес свежий чай, поставил на столик. У светофора поезд замедлил ход, потянулись станционные постройки, пакгауз, перрон, усыпанный желтым песком с ракушечником. А вот и приземистый вокзал из красного кирпича, медный колокол у двери.

Лязгнув буферами, поезд остановился. На перроне пустынно, только один станционный дежурный в красной фуражке. Проследовал встречный товарняк, и тут же ударил колокол, и поезд тронулся. И снова леса, поля, деревни… И Гурко думает: как велика Россия, до западной границы дня три добираться, а уж на восток, то и в месяц дай Бог уложиться…

До отхода поезда на Могилев-Подольск оставалось больше трех часов, и Гурко вышел на Крещатик. Шелестели привялыми листьями каштаны, шуршали шины пролеток, цокали копыта по мостовой. В предобеденную пору Крещатик малолюден.

Иосиф Владимирович спустился вниз, к Привозу, прошел через базар, он гудел — многоязыкий, крикливый, поражал обилием всякой зелени, краснел помидорами, горами баклажанов и пупырчатыми нежинскими огурцами; свешивались с прилавков, доставая хвостами до земли, сазаны и карпы, сомы и щуки, а на крючьях висели бараньи и свиные туши, окорока говяжьи, полки ломились от всякой битой птицы…

Торговки орали зазывно, оглушали.

Покинув Привоз, Гурко направился вверх, к вокзалу, мысленно прикидывая, когда он попадет в Могилев-Подольск.

За долгие годы армейской жизни Иосиф Владимирович больше привык к конному транспорту, к верховой езде или на фаэтоне, нежели к поезду.

Утомительно тянулось время. Как и до Киева, в купе был один, просмотрел все приобретенные газеты, а в обеденный час ему вдруг захотелось той еды, какая доставалась ему в детские годы от дворовых ребят. И Иосиф Владимирович попросил проводника купить ему на привокзальном базарчике малосольных огурцов, отварной картошки и полуфунт сала, да еще кваса доброго.

Генерал вспоминал, как в детстве родители отпускали с дворовыми ребятами в ночное. Паслись рядом лошади, а мальчишки пекли в костре картошку и всю ночь рассказывали всякие были и небылицы. Щипали траву кони, фыркали, ржали призывно и Гурко завидовал этим мальчишкам, что часто бывают в ночном…

Не от того ли генерал по-доброму относится к молодым солдатам-первогодкам и требует к ним уважения…

— Солдат, — говорил Гурко, — человек, защитник Отечества. И не муштрой его воспитывать надобно командиру, а наставлением добрым и образцом достойным…

В Могилев-Подольске генерала дожидался адъютант с конвойным десятком драгун.

Закутавшись в подбитую мехом шинель, Иосиф Владимирович уселся на кожаные подушки фаэтона и, закрыв глаза, долго отдыхал от вагонной тряски. Четверка вороных бежала резво, фаэтон слегка покачивало на мягких рельсах. Екала селезенка у пристяжной, стучали копыта коней, день выдался погожий, и генерал снял фуражку. Ветерок ерошил редкие волосы, и Иосиф Владимирович пригладил их. Он посматривал по сторонам, любовался белыми мазанками, плетнями, садами, еще не сбросившими листвы, высокими тополями.

Вот позади осталось озеро. На его блюдце плавали дикие утки. И все это напомнило Гурко далекое детство в Могилевской губернии, вот такое же озеро, где он ловил карасей…

«Было ли такое? — подумал он, и сам же себе ответил мысленно: — А ведь было. И детство было, и корпус Пажеский, и первый офицерский чин… Теперь же эту жизненную школу пройдет Василий, потом сыновья Василия, а там и его внуки…»

Так, ступеньками, и жизнь идет. Сидевший напротив адъютант промолвил:

— Верст пять осталось.

— Сразу в штаб.

Осенние сумерки сгущаются быстро. Солнце коснулось края земли, показались городские строения.

— Бельцы, ваше превосходительство. Вон и здание штаба.

В штабе командира дивизии ждали генералы Раух и Нагловский. Доклады были короткие, но четкие. Расспросив о состоянии дел в дивизии, Гурко отправился на квартиру.

Будто и в штабе не задержался, а когда вышел, часы показывали двадцать два часа. На квартире Иосифа Владимировича встретил денщик Василий. Он уже истопил баню, приготовил чистое белье и, пока генерал купался, успел запечь добрый кусок мяса, густо приправленный перцем, и заварил свежего чая. Гурко ценил расторопного денщика, молчаливого и исполнительного солдата, а еще больше проникся к нему уважением во время болезни.

Это случилось два года назад, когда болезнь свалила его. Доктор не мог определить, что за причина недомогания и, когда никакие процедуры не помогли, Василий что-то сварил на плите, по всему дому потянуло какими-то травами. Потом он настаивал свое варево на спирте, и когда Гурко выпил, у него перехватило дыхание, а во рту долго держался вкус трав.

Ночью Иосиф Владимирович несколько раз пропотел, каждый раз Василий менял ему белье, а утром генерал, словно и болезни не было, спросил денщика, кто обучил его врачеванию. И тот поведал, что узнал это от бабки своей, жившей в Псковской губернии.

Дорожная суета укачала Гурко. Спал он крепко, но по устоявшейся привычке, едва рассвет забрезжил, был на ногах, засобирался в штаб. Денщик подал чай, хлеб с маслом, и генерал успел спросить о хозяевах. Василий поведал, что хозяин винодел, у него огромное хранилище, где множество бочек с разными винами. А хозяйка молодая и уже не раз справлялась, когда же приедет генерал.

Василий отправился на кухню. Гурко усмехнулся. Для такого молчуна, как Василий, и этот рассказ, видимо, был слишком утомительным.

На ходу кинув денщику, что, если позволят дела, появится только к обеду, Иосиф Владимирович отправился в штаб.

С приходом дивизии в Бельцы оживилась жизнь светского общества. Вечерами играла музыка, знать устраивала приемы, вечера, обеды и ничто, казалось, не предвещало нарушения ритма жизни.

Но это сторона внешняя. На самом деле ни одно собрание не могло не окончиться разговорами о событиях на Балканах. Восхищались храбростью сербов и черногорцев, подвигами русских добровольцев, проклинали злодейства янычар и башибузуков.

Генерал Гурко от званых обедов отказывался, ссылаясь на занятость, не жаловал и дворянские собрания. А однажды хозяйка дома, где он жил, пригласила его к вечернему чаю, и Иосиф Владимирович не посмел отказаться. Хозяин угощал генерала своими винами, а хозяйка сетовала, что генерал не жалует собрания и не появляется на балах. На что Гурко отшутился, пообещав непременно по весне исправиться, а хозяин перевел разговор, любопытствуя, когда война может начаться. И на это Гурко отшутился, сказав, что ответ может дать российское правительство, а еще точнее, Всевышний.

Беседы за чайным столом у хозяев были редкими, и Иосиф Владимирович тому был рад. Дел в штабе по мере приближения войны собиралось немало. Гурко появлялся в штабе утром, когда городок еще спал, дорогу проделывал пешком, когда выпавший снег еще не растаял или его не втоптали в грязь. Дежурный по штабу докладывал генералу, подавал сводки из частей, выслушивал распоряжения. Если случались какие-то чрезвычайные происшествия, то о них Гурко требовал докладывать незамедлительно и в любой час.

В тот год зима в Молдавии выдалась мягкая, с легкими морозами. В Бельцах снег выпал только к Новому году. А из Петербурга писали: снега завалили улицы и стояли морозы. Даже не верилось.

На Крещение полковые священники отслужили молебен, в дивизии побывал начальник штаба Дунайской армии генерал Непокойчицкий, а вскоре, по согласованию с румынским правительством, войска начали выдвигаться к турецким границам.

По сведениям российской разведки, полученными от болгар, турецкое командование усиленно готовится к боевым действиям. Их таборы встали по правобережью Дуная. Формируются резервы в Забалканье. Особенно укрепленным районом оказался треугольник крепостей Сумистая — Шумла — Варна, где турецкое командование держало свои значительные силы.

Всю вторую половину марта Гурко провел в частях своей дивизии. Проверял их боеспособность. Остался весьма довольным. Ранним утром возвращался из Ургенов. У штаба охрана, под навесом кони на привязи. Часовые приветствовали генерала. Иосиф Владимирович поднялся на крыльцо, толкнув дверь, вошел в помещение. Дежурный, доложил, что с минуты на минуту должен подойти начальник штаба, получена телеграмма от главнокомандующего. Гурко прочитал. Дивизии предписывалось передислоцироваться в район Зимницы.

Присев к столу, где лежала карта и очки Нагловского, Иосиф Владимирович попросил заварить чаю. От печи тянуло теплом, и вскоре ему стало жарко. Снял папаху и шинель, провел ладонью по бороде, склонился над картой Балкан. Глаза пробежали от верховий Дуная до гирл. Побродив в поисках возможного места переправы, карандаш уткнулся в Зимницу, напротив болгарского городка Систово. Здесь, по сведениям, правый берег крутой, обрывистый, для высадки войск малоудобен, а посему противник не будет считать его местом возможной переправы.

Вошел Нагловский. Крупный, седой генерал, принимавший участие еще в Крымской войне, поздоровался, спросил:

— Гадаете, где переправляться?

Гурко указал:

— Пожалуй, у Систово.

— Такого же мнения. А что скажете по телеграмме великого князя? В районе Зимницы уже сосредоточилась дивизия Драгомирова.

— Думаю, переправу начнет 14-я пехотная дивизия генерала Драгомирова, а нашу 8-ю кавалерийскую введут в прорыв.

— Я подготовил распоряжение по дивизии о передислокации. Судя по всему, весной надо ожидать объявления войны.

— Штаб армии в Кишиневе, там пока и Радецкий с корпусом… Я вот о чем подумал, Дмитрий Степанович. Коли в исторический экскурс обратиться, то российские войска через Дунай переправлялись еще при великом князе Святославе Владимировиче. И он вел дружину в несколько тысяч. Потом дунайские воды будоражили войска графа Румянцева, посланные матушкой Екатериной на турок. А еще генерал Дибич в царствование Николая Павловича. Теперь вот нам суждено Дунай преодолеть…

Нагловский перешел к телеграфу, а Гурко прикрыл веки и на короткое время забылся во сне, две последние ночи были бессонными. Сам не заметил, как задремал.

И послышался ему знакомый голос:

— Иосиф!

«Кто меня зовет?» — подумал Гурко.

Силился вспомнить. Вдруг догадался. Это же мать позвала его. Господи, подумал он. Ведь сорок лет, как говорила она в последний раз с ним…

И снова мысли о далеком детстве. Лесная сторона, небольшая усадьба. Березы, лиственницы. Село рядом, избы…

Потом увиденное в дреме исчезло, и Иосиф Владимирович увидел отца. Тот говорил ему строго:

— Помни, Иосиф, ты рода древнего, наш предок наместником Смоленским был.

Очнулся Гурко, о сне мысли: к чему бы? И подумал, уж ли и там, на том свете, мать вспоминает его? А ведь и я, матушка, не забываю вас… И решил сегодня же послать Василия в церковь, поминальную заказать…

Мысль перебросила его в Санкт-Петербург. С Александриной, женой, расстались холодно. Да они никогда близки и не были. Он все больше по гарнизонам, она, красавица, жила своими интересами…

Уже здесь, в Бельцах, накануне отъезда в Унгены, уходя в штаб, повстречал хозяйку дома, Софью. Она сказала игриво:

— Генерал, ваш Василий не позволил мне прийти к вам этой ночью. Он встал у двери и сказал: его превосходительство спит.

Софья была молода и привлекательна. Иосиф Владимирович улыбнулся, поцеловал хозяйке руку.

— Милая Софья, Василий пожалел мои старые, бренные мощи.

— Так ли уж, генерал? Побойтесь Бога и не отриньте меня вдругорядь…

В аппаратной застучал телеграф, и Гурко отправился знакомиться с новой телеграммой.

Начало марта 1877 года. Час войны неумолимо близился. Не одну бессонную ночь провел министр иностранных дел России князь Александр Михайлович Горчаков[5] в здании своего министерства, что у Певческого моста на Мойке.

Вот и это утро он встретил на своем рабочем месте. Тихо в кабинете, только мягко постукивали большие напольные часы в футляре из красного дерева. Весь пол просторного кабинета укрыт скрадывающим шаги пушистым ковром. Потолки и карнизы высокие, лепные. У стен строгие шкафы, полные книг. Кожаные, с золотым тиснением переплеты за чистыми стеклами.

Скрестив на груди руки, Горчаков неподвижно смотрел в зашторенное окно. Пасмурное небо над Санкт-Петербургом, тяжело падает сырой снег с дождем. Дуют порывистые ветры с Балтики, раскачивают фонари. В брезентовых венцератках мокнут извозчики, торопливо снуют пешеходы. Подняв воротник шинели, на противоположной стороне улицы укрылся в подворотне жандарм.

Ненастная погода — и неспокойно на душе у российского канцлера князя Александра Михайловича Горчакова. Хитро плетет интриги бывший прусский канцлер, ныне рейхсканцлер германский Бисмарк[6]. Заручившись его поддержкой, нагло ведет себя империя Габсбургов, ее территориальные аппетиты непомерны, в предстоящей войне дорого обойдется России Австро-Венгерский нейтралитет. Подстрекаемый лордом Биконсфилдом, турецкий султан Абдул-Хамид настроен к России непримиримо.

Горчаков вернулся к столу, уселся в жесткое кресло. Старческие руки с синими прожилками легли на резные подлокотники. Чисто выбритое лицо с пышными седыми бакенбардами, чуть выдающийся подбородок и плотно сжатые губы выражали строгость, а стоячий воротник белоснежной сорочки и темный фрак придавали российскому канцлеру вид официальный.

Стар князь и хвор ногами. К восьмому десятку подбираются годы, но мудрость и ясность ума не покидает его. Более шестидесяти лет служит Горчаков в Министерстве иностранных дел. Довелось быть послом в Лондоне и Риме, Берлине и Вене. Дипломатию с азов познавал, преданность и честность России делами выказывая; Душой князь Горчаков не кривил и перед министром иностранных дел графом Нессельроде не угодничал. Не гнулся даже перед всесильным начальником Третьего отделения Бенкендорфом и за то долгое время в немилости был, слыл в официальных кругах либералом.

Однако сам канцлер таковым себя не считал. О том история судит. Когда 18 марта 1871 года революционный Париж впервые создал правительство пролетарской диктатуры, прусское командование в тот же час поспешило выразить готовность помочь правительству Тьера подавить выступление парижского пролетариата. Бисмарк разрешил Тьеру увеличить армию для расправы над коммунарами. У русского царя диктатура пролетариата вызвала гнев, а канцлер Горчаков выразился при этом совершенно определенно: «Парижская коммуна угрожает всему европейскому обществу». И немедленно рекомендовал версальскому правительству быстрее заключить мир с Германией, дабы покончить с парижским пролетариатом.

Министром иностранных дел Горчаков стал после неудачной Крымской войны[7]. Тогда прежний министр иностранных дел Нессельроде[8] заявил о никчемности российского Министерства иностранных дел. Впрочем, немец Нессельроде на данном посту никогда честно не служил России.

Вступая в новую должность, Александр Михайлович Горчаков в присутствии близких друзей, поэта Тютчева и дипломата Жомини, выразил свою политическую линию вполне определенно: «Отныне № 1 положим конец немецкой дипломатии графа Нессельроде… Мою внешнюю политику будут определять интересы России, и только России».

Прошло короткое время и о российской дипломатии заговорили с почтением. С ней начали считаться. В кабинетах и салонах Европы с уст не сходила доктрина горчаковской циркулярной депеши, в коей русский канцлер наметил четкую программу действий, отражавших определенный этап в истории внешней политики России после Крымской войны…

К отмене унизительного Парижского трактата Горчаков готовил российскую дипломатию пятнадцать лет. И едва смолкли пушки пруссаков, а французские дипломаты, смирив гордыню, покорно подписали мирный договор, означавший конец Франко-прусской войны 1870 года, как канцлер Горчаков объявил всему миру, что Россия более не считает себя связанной Парижским трактатом, ограничивающим ее суверенитет на Черном море, и будет строить корабли Черноморского флота, а Севастополь будет военно-морской базой…

Поверженная пруссаками Франция вынужденно промолчала, Британия и Османская Порта — смирились…

Горчаков снял очки в золотой оправе, мягкой замшей протер стекла. Неожиданно мысли унесли его в далекие юношеские годы… Лицей… Первый набор… Друзья-лицеисты — Пушкин, Дельвиг, Пущин…

Он, Александр Горчаков, баловень науки, пример прилежания, безуспешно подражающий Александру Пушкину в пиитстве… Припомнились пушкинские строки, к нему, Горчакову, обращенные:

«Провидец был дорогой друг Пушкин», — промолвил сам себе князь. Память донесла другое пушкинское послание:

— Любезную супругу, — прошептал князь.

Сжало сердце. Четверть века, как умерла красавица-жена Мария Александровна Урусова. Пятнадцать лет всего-то прожил с ней, а иной теперь и не надо…

Явился советник посольства барон Жомини с неизменной папкой синего сафьяна. Тот самый Жомини, который с приходом Горчакова на пост министра иностранных дел воскликнул: «Наконец-то Россия приобрела министра, какой будет стоять на страже интересов этого достойного государства».

В Министерстве иностранных дел говаривали: канцлер и старший советник — две части одного целого. Для подобных утверждений имелись основания, у Горчакова и Жомини на внешнюю политику России один взгляд;

— Садитесь, дорогой Александр Генрихович. Какие известия из Порты?

— Реакция Стамбула на условия конвенции по-прежнему отрицательная.

— Рука лорда Биконсфилда[11].

— Коварство туманного Альбиона, и несть ему начала и конца. По всему, не миновать войны, как мы ни бьемся.

Горчаков промолчал. Барон близок к истине. Но в душе канцлера все еще теплилась надежда на мирное решение балканского вопроса.

Если бы только Британия не подстрекала Порту…

Дипломатическая обстановка в последние годы обострилась.

Бисмарку удалось объединить Германию. Немцы добились успеха во Франко-прусской войне. Агрессивные аппетиты Германии росли, Бисмарк искал повода для нового похода на Францию. При этом он пытался заручиться согласием России. Но во внешней политике Российской империи не предусматривалось дальнейшее ослабление Франции, тем более усиление военного могущества Германии. Находясь в Берлине в 1875 году, царь и Горчаков оказали давление на Бисмарка, и тот свалил подготовку войны с Францией на фельдмаршала Мольтке и штаб.

В тот раз позиция России спасла Францию от поражения. Горчаков прекрасно понимал: Бисмарк не простит этого, он затаился, и теперь, когда обстановка на Балканах предельно обострилась, германский канцлер станет действовать во вред России. Русский министр иностранных дел оказался прав. Вспыхнувшее в 1870 году восстание в Боснии и Герцеговине привлекло внимание всей Европы. Освобождение славян от многовекового угнетения под лозунгом «защита братьев славян» Россия принимала как свое кровное дело. Однако оказание конкретной помощи восставшим наткнулось на сопротивление Австро-Венгрии. Министр иностранных дел Дьюла Андраши[12] на запрос Горчакова, согласна ли Австро-Венгрия добиваться автономии для Боснии и Герцеговины, ответил отказом. Боснийский вопрос страшил Андраши и императора Франца-Иосифа возможностью слияния Боснии, Герцеговины с Черногорией и Сербией в крупное южнославянское государство у границ Австро-Венгрии, Андраши пугали и славяне, входившие в состав Австро-Венгрии. Они также могли потребовать для себя автономии. И Андраши настаивал всего лишь на реформах для Боснии и Герцеговины.

Горчаков на встрече с Бисмарком и Андраши (они съехались в Берлине в мае 1876 года) предложил меморандум, в котором содержались гарантии по осуществлению некоторых реформ для славян, находившихся под турецким владычеством.

На тут вмешались англичане. Хищный британский лев давно уже занес свою когтистую лапу над Балканами и Черноморским побережьем Кавказа. Биконсфилд в который раз продиктовал султану курс внешней политики. С присущей средневековой жестокостью турки подавили восстание в Боснии и Герцеговине.

Еще не смолкли залпы и не развеялись пороховые дымы, как поднялись против турецкого ига сербы и черногорцы. В Сербию выехали русские добровольцы, Россия оказала повстанцам дипломатическую и материальную помощь. Назревали русско-турецкие и русско-австрийские конфликты, грозившие перерасти в общеевропейскую войну. Горчаков был склонен решить дело дипломатическим путем. Вместе с тем на его запрос о том, каково будет отношение Германии к возможным осложнениям между Россией и Австро-Венгрией, Бисмарк ответил четко: немцы поддержат Австро-Венгрию. С другой стороны, Бисмарк не скрывал, что он заинтересован в военном конфликте между Россией и Турцией…

Горчаков прикусил губу.

Мир на Балканах… Он слишком призрачный. Абдул-Хамид[13] играет на соперничестве великих держав. Еще в Ливадии Горчаков и царь убедили английского посла лорда Лофтуса в необходимости созыва международной конференции. Александр Второй, успокаивая английское правительство, заверял Лофтуса: Россия не посягнет на Константинополь и проливы…

В декабрьские дни 1876 года в зале Константинопольского дворца состоялась конференция послов. Завершалось обсуждение балканского вопроса. Под мерный плеск черноморской волны убаюкивающе журчали речи дипломатов. Представители великих держав сошлись на проекте автономии для Боснии, Герцеговины и Болгарии.

На заключительное заседание пригласили турецкую делегацию. Ей приготовились огласить условия конференции. Однако, совсем неожиданно, в работе конференции произошел сбой: вмешался султан Абдул-Хамид. В окна дворца, где заседали дипломаты, донеслись залпы артиллерийского салюта. Изумленные представители великих держав повернулись к турецкой делегации. И тогда встал министр иностранных дел Оттоманской Порты Саффет-паша, сказал торжественно: «Великий акт, который совершился в этот момент, изменил форму правления, существующую в течение шестисот лет: провозглашена конституция, которой его величество султан осчастливил свою империю. Самая полная, какую только может пожелать свободная страна, конституция провозглашает равенство…»

Граф Игнатьев, мысленно уже подготовивший отчет в Петербург об итогах конференции, недоуменно посмотрел на представителя Англии лорда Солсбери. Гладко выбритое лицо англичанина сделалось пунцовым. Накануне, как выяснилось позже, Солсбери имел встречу с британским послом в Константинополе, и тот предупредил его, чтобы тот не смел оказывать влияние на турецкое правительство в угоду России.

Когда же министр иностранных дел Порты произнес, что на основании дарованных конституцией реформ турецкое правительство отклоняет решения Константинопольской конференции, граф Игнатьев чертыхнулся и потребовал заставить Оттоманскую империю принять выработанные условия. Однако лорд Солсбери дипломатично поднял руки. Конференцию похоронили явно англичане.

Погрузившись в свои мысли, канцлер молчал. Жомини не нарушал его думы.

Три месяца назад по настоянию Горчакова Россия и Австро-Венгрия подписали Будапештскую конвенцию. Русский канцлер обеспечивал России нейтралитет Австро-Венгрии в случае войны с Портой. Враждебные происки Англии и совместные действия Австро-Венгрии и Германии против России побудили русское правительство принять требование Андраши на включение в Будапештскую конвенцию условия о предоставлении Австро-Венгрии выбора момента и способа занять своими войсками Боснию и Герцеговину.

Стремясь урегулировать балканский кризис мирным путем, Горчаков дал задание русскому послу в Константинополе генерал-адъютанту Игнатьеву поехать в главные европейские столицы и добиться подписания протокола, в котором подтверждались бы постановления Константинопольской конференции.

Мартовская поездка графа Игнатьева в Вену и Берлин привела к принятию Лондонского протокола. К нему прилагались две декларации. В первой говорилось: если Оттоманская империя переведет свои войска на мирное положение и приступит к реформам относительно славян на Балканах, Россия незамедлительно проведет переговоры о разоружении. В случае несогласия султана во второй Декларации оговаривалось считать Лондонский протокол потерявшим силу. Горчаков вернулся к беседе с Жомини.

— Вчерашнего дня я имел встречу с Михаилом Христофоровичем Рейтерном. Глубокоуважаемый министр финансов по-прежнему тверд в убеждениях: война накладна для России, для российских сейфов.

— Его записки государю известны?

— Тревога не без основания. Военная кампания нанесет нашей казне урон изрядный.

— Казне российской, ваше сиятельство, причиняли урон не только недруги.

— Ваша правда, — сокрушенно кивнул Горчаков. — Восемнадцать миллионов на коронацию его императорского величества ощутимо, и то тогда, когда в России множится зловредный нигилизм, возникают разные недозволенные общества, сыскиваются враги Отечества, подбивающее людей на смуту.

— С вольнодумством у нас, ваше сиятельство, есть кому бороться. А на нигилистов, кои в деревнях мужиков смущают, тюрем в России предостаточно.

— Так-то так, любезный Александр Генрихович, Россия до беспорядков французских не допустит, но, когда нигилизм и финансовые трудности, можно ли мыслить о военных действиях?

— Думаю, ваше сиятельство, нынче старания наши тщетны, кампании военной не избежать.

— То и прискорбно. Когда дипломаты сдают позиции военным, в разговор вступают пушки. — И помолчав, продолжил: — Государь император намерен выехать к войску.

— Это война, ваше сиятельство.

Горчаков поднялся. Встал и Жомини.

— Если суждено государству Российскому скрестить оружие с недругом, любезнейший Александр Генрихович, долг дипломата, а мой наипервейший, делить тяготы с армией.

С прибытием на Варшавский вокзал Александра Второго со свитой вся станционная суета на время улеглась. Очищенный от копоти, протертый до блеска, паровоз стоял под парами. Повсюду дежурила усиленная охрана: казаки, гвардейцы, жандармы.

Шестидесятилетнего, стареющего императора в поездке сопровождали цесаревич наследник Александр Александрович (будущий император Александр Третий), военный министр Милютин, сотрудники генерального штаба, адъютанты и другие чины двора.

Вслед за царским поездом на запасных путях формировались еще несколько составов с разной обслугой: поварами, лакеями, кухонными рабочими, прачками.

Грянул оркестр, замер почетный караул. Александр в новой шинели с золотыми эполетами поднес ладонь к папахе, обошел строй, сказал военному министру громко, чтобы слышали гвардейцы:

— С такими молодцами, Дмитрий Алексеевич, мы через Балканы с песней прошагаем. — И, остановившись, поздоровался: — Здравствуйте, преображенцы!

Гвардейцы еще больше подтянулись, рявкнули дружно, спугнув воронью стаю с голых, потемневших от дождя ветвей, с водокачки.

— Здра… жела… ваше вели… ство!

Царь и Милютин поднялись в вагон-салон. На перроне забегали, замельтешили штабисты, отдавались последние указания, генералы, свитские рассаживались по вагонам.

Лязгнув буферами, поезд тронулся и, набирая скорость, вышел за стрелки семафора. Застучали на стыках колеса. Вагон, отделанный орехом, с резной мебелью, круглым мраморным столом, вокруг которого жались белые, с позолотой стулья, слегка покачивало на мягких рессорах.

Александр снял шинель и папаху. Расшитый золотом стоячий воротник мундира уперся в бритый подбородок. Пальцами пригладил низкие, тронутые сединой бакенбарды и пышные, чуть приподнятые на концах усы. Несмотря на годы, император сохранил военную выправку.

Александр посмотрел в окно. Унылые фабричные бараки, прокопченные заводские корпуса, свалка мусора. Царь недовольно поморщился. Он не любил окраины, населенные рабочим людом — источники смут, нарушения порядка и, сколько помнит себя, избегал появляться за фабричными заставами. Разве что вот так, из окна поезда, когда ехал в Москву, или из окна кареты, следуя за город. Александр резко обернулся, сказал категорично:

— Кампания, Дмитрий Алексеевич, должна завершиться к зиме.

Милютин промолчал.

— Вы сомневаетесь?

— Исход кампании, ваше величество, зависит от нескольких факторов: в первую очередь — чем нас порадует наш канцлер, князь Горчаков. И, конечно же, насколько главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич и его штаб будут придерживаться диспозиции Генерального штаба.

Царь вскинул брови:

— Вы так уверены в планах Генерального штаба?

— К этим разработкам, ваше величество, имеем непосредственное отношение я и генерал Обручев.

При имени Обручева царь хмыкнул:

— В таланте штабном сей генерал, может, и преуспел, но его бывшая приверженность ко всяким нигилистам не делает ему чести. — Нахмурился. — Будучи в Лондоне, как помните, он встречался с государственным преступником Герценом. А общение с вольнодумцем Чернышевским? Да и отказ выступить на подавление польских мятежников бросило тень на его мундир.

— Ваше величество, стоит ли вспоминать грехи молодости?

— Грехи молодости, говорите вы?

— Да, ваше величество.

— Не защищайте. Вы ведь тоже грешили всякими идеями. Я не забыл. — И погрозил пальцем.

Милютин нахмурился. Александр сделал вид, что не заметил недовольства военного министра, однако разговор изменил:

— Двадцать отмобилизованных нами дивизий уже стоят на Дунае. Теперь, когда Порта отклонила Лондонский протокол, отказав Боснии и Герцеговине в автономии, а Черногории и Сербии в территориальном расширении, мы дали распоряжение на мобилизацию еще семи дивизий, вы, Дмитрий Алексеевич, колеблетесь в сроках?

— Нам, ваше величество, пока неведомо, как поведут себя Франц-Иосиф и Вильгельм. Пока мы предполагаем, а Господь располагает. Бывают ситуации, когда даже наш всесильный дипломат Александр Михайлович оказывается бессильным.

Милютин отдернул шторку с карты Балкан.

— Генерал Обручев убежден: турецкое командование постарается уклониться от боя и изберет тактику сидения по крепостям Силистрия — Рущук — Шумла — Варна. Прежние неудачи российских войск объясняются нашим стремлением овладеть данным мощным укрепленным районом. Ныне мы не станем воевать их крепости, на что потребуются многие месяцы, если не годы.

— Есть ли какие уточнения по плану кампании?

— В принципе Генеральный штаб оставляет все в первоначальной диспозиции, разработанной генералом Обручевым: сосредоточив армию в Румынии и прикрываясь со стороны Австрии крупными силами кавалерии, немедленно выйти к переправе через Дунай, — палец министра скользнул от Оряхово к Систову. — Эти пункты имеют естественную береговую защиту и неприятель нас меньше всего ожидает.

Император промолчал. Милютин продолжал говорить:

— Генерал Обручев считает, из трех операционных направлений — приморского, центрального и западного — наиболее приемлемым центральное: Систово — Тырново — Адрианополь — Константинополь.

— Почему? — прервал царь.

— Как мы уже докладывали вам, ваше величество, предложенный путь — кратчайший к Константинополю. Он пролегает по территории, населенной в основном дружественным болгарским народом. Вместе с тем, отдалив боевые действия от Черноморского бассейна, мы не позволяем противнику воспользоваться своим преимуществом на море для удара во фланг и тыл Дунайской армии.

— А кто возглавит нашу группировку войск в районе Рущук — Варна?

— Ваше величество, великий князь намерен передать ее цесаревичу.

— Я не случайно спрашиваю. Сосредоточение турецких войск в этом районе может угрожать нашей центральной группе.

— В генеральном штабе это понимают, ваше величестве, и оттого мы обязаны держать здесь нашу усиленную группу.

Царь кивнул:

— Прекрасно.

— Однако, ваше величество, в данной диспозиции мы постоянно ощущаем дыхание австрийских солдат на наших затылках. А у армии, коей постоянно угрожает удар с тыла, действия скованы.

— Будем уповать на милость Божью.

— И на канцлера, князя Горчакова, — пошутил Милютин.

— Босния и Герцеговина — слишком дорогая цена за относительные гарантии, — проворчал Александр. — Император Франц-Иосиф решил сожрать больше, чем вместит его габсбургское брюхо.

— Ваше величество, у Габсбургов аппетиты всегда алчные.

— Да, — согласился Александр и добавил: — Видит Бог, Россия стоит перед необходимостью. Без нейтрализации Австро-Венгрии в этой войне мы не освободим славян. — Помолчав, неожиданно для Милютина сказал: — Понимаю вашу неудовлетворенность, Дмитрий Алексеевич, вам хотелось бы видеть в действующей армии на первых ролях генерала Обручева, но у меня есть братья и я должен с ними считаться. — И чуть погодя: — На приеме генералов Дунайской армии я в коий раз убедился, что российские солдаты горят желанием скорее вступить в войну, дабы освободить славян от турецкого ига. Пожалуй, их общее мнение выразил генерал Гурко. Мы, говорил он, считаем это нашей святой обязанностью.

— Да, ваше величество, таково настроение армии.

— Похвальное рвение.

Император прошелся по вагону, задумавшись. Наконец остановился, глянул Милютину в глаза:

— Ваш брат, Николай Алексеевич, был мне опорой в столь сложном вопросе, каковым являлась крестьянская реформа. Признаюсь, меня пугал его либерализм, но, когда решалось: быть крестьянину свободным или нет, мне импонировали взгляды вашего брата. Нынче, по истечении пятнадцати лет, меня страшат равно два слова: либерализм и нигилизм.

После ухода военного министра царь подсел к столу. Дежурный офицер подал кофе и печенье. Однако Александр к еде не притронулся, под мерный перестук колес он прикрыл веки, думал о том, что Рейхштадтское соглашение в любой момент может оказаться непрочным. Андраши наглец, а Бисмарк коварен. Когда, вложив свое охотничье ружье в чехол, Бисмарк занялся политикой, уверяя, что объединит германские княжества под эгидой Пруссии, Европа хохотала над безумным скандалистом и дуэлянтом. Однако, смеху вопреки, королевские гренадеры промаршировали по дорогам княжеств, нанизывая их одно за другим на прусский штык, будто баранье мясо на шампур. И тогда лица державных правителей вытянулись от удивления и негодования. Но было уже поздно. Прусские генералы вышли на границы Франции и через цейсовские стекла разглядывали ее сочные луга, а их усатые бомбардиры выкатывали на огневые позиции стальные крупповские пушки.

Рейхсканцлер Бисмарк ненавидел и вместе с тем опасался России.

Приложив немало усилий, чтобы ускорить войну между Россией и Оттоманской Портой, Бисмарк рассчитывал на военное и финансовое ослабление Российской империи, что позволило бы германскому канцлеру, не вступая в вооруженный конфликт с русской армией, вторично проучить проклятых французов и выколотить из них добрую контрибуцию на развитие германской промышленности.

Бисмарк злопамятен. Он не забыл, как в Берлине князь Горчаков решительно потребовал объяснения, почему Германия концентрирует свои войска на французской границе.

— Говорят, — заметил тогда русский канцлер германскому, — вы убеждаете дипломатов в том, что Франция готовит на вас вооруженное нападение, а фельдмаршал Мольтке твердит, что Германия должна проучить французов. Война стала неизбежной?

От столь категоричного вопроса Бисмарк пришел в замешательство, и ответ носил оттенок провинившегося гимназиста.

— Германия, — говорил он, — не имеет никаких претензий к Франции, а громыхает оружием Мольтке со своим штабом.

Александр потянулся к столику, разломил печенье, жевал медленно. Он ехал на Балканский театр военных действий в целях поднятия царского престижа, твердо уверенный: победа над Турцией будет быстрой и достаточно легкой. Нет, царь не разделял сомнения военного министра Милютина. Россия выставила на Дунае свою лучшую армию.

Перейдя в свой вагон, Милютин снял шинель, запахнул, одернув китель, пригладил расчесанные на пробор волосы. У военного министра открытое лицо и серые, чуть удивленные глаза. В вагоне потемнело, но Дмитрий Алексеевич не велел зажигать свечи. Ему хотелось в этот вечер побыть одному, расслабиться, забыться от штабной, напряженной жизни.

Став военным министром, он редко отдыхал, а в последний год, когда Генеральный штаб в предвоенной обстановке работал днями и ночами, Милютин позабыл, какую ночь спал нормально.

Военным министром Дмитрия Алексеевича назначили в нелегкий для России час. Поражение в Крымской войне, унизительный мир требовали пересмотра всей армейской структуры. Милютин занялся реформой в армии. От рекрутского набора Россия перешла к обязательной воинской повинности, были образованы военные округа, созданы юнкерские училища. Демократические мероприятия обновили и улучшили качественный состав армии. Началось, хотя и медленно, ее перевооружение.

В канцлере Горчакове военный министр увидел политического деятеля, который превыше всего ставит интересы России, и проникся к нему глубоким уважением. Когда министр иностранных дел добился отмены Парижского трактата и Россия получила возможность приступить к строительству Черноморского флота, Дмитрий Алексеевич первым поздравил Горчакова с огромной дипломатической победой.

— Вы, — сказал он, к удовольствию канцлера, — взяли бескровный реванш за Севастополь. Убежден, в кабинете лорда Гладстона объявлен негласный траур.

На что Горчаков ответил:

— Да, в балканских и черноморских делах английская дипломатия — активная сторонница Порты.

Война с Турцией стала неизбежной. Господствовавший в Оттоманской империи самодержавный деспотический режим, до крайности тормозивший ее экономическое развитие, превращал некогда сильную страну в полуколонию европейских держав. Оттоманский банк в Константинополе был банком англо-французским. Англо-французские банкиры держали в руках всю финансовую систему турецкой империи.

Внешний долг Турции в предвоенный год дошел до пяти с половиной миллиардов франков. Порта не могла оплачивать даже проценты по займам. Турция приблизилась к государственному банкротству. Настал крах социальной и экономической политики, основой которой был и «государственный кредит, как могучий двигатель всех чудес».

Дмитрий Алексеевич прильнул к окну. Поезд проскочил церковь на пригорке, она далеко просматривалась, и снова замелькали поля, местами еще в снеговых блюдцах, леса, перелески.

И так захотелось Милютину дыхнуть сырым, но чистым, настоянным на хвое воздухом. Сойти бы сейчас и в лес. Отринуть заботы, освободить голову от планов, цифр и сводок.

Дмитрий Алексеевич даже улыбнулся такой несбыточной мечте.

Протяжно и тонко засвистел паровоз, закачались вагоны. Состав огибал пригорок и Милютин снова увидел ту же церковь. Поезд замедлил ход. Миновали полустанок. Дмитрий Алексеевич мысленно возвратился к предстоящей кампании.

Главная российская армия разворачивалась на Дунае, однако и Кавказскому театру военных действий Генеральный штаб уделял значительное внимание.

Намечалось предотвращение турецкого вторжения в Закавказье. В рапортах военного атташе в Константинополе в мае и июне 1876 года подробно сообщалось о военных приготовлениях Турции на Кавказе.

Осенью того же года на Ливадийских совещаниях этому важнейшему стратегическому пункту придавалось большое значение. Об Александрополе и его стратегическом значении говорилось, «что он, ввиду быстро меняющихся политических обстоятельств, наиболее соответствовал возможности в случае необходимости быстрого движения наших войск в пределах Турции».

Такой же точки зрения придерживался русский посол в Константинополе генерал-адъютант, граф Игнатьев.

В целях предотвращения турецкого вторжения решено было усилить Александропольский лагерь, а также пунктами военного сбора предусматривался Ахалык, Эривань и Кутаис.

Когда российскому Генеральному штабу стало известно, что турецкие войска готовятся к захвату всей кавказской территории, Тифлиса, Владикавказа и Петровска, Милютин представил царю соображения по мобилизации русской армии. Газета «Правительственный вестник» 19 ноября 1876 года официально сообщила о мероприятиях, «имевших целью предотвратить вторжение турецких войск на Кавказ и оказать помощь балканским народам».

— Я уверен, — сказал царь Милютину, — продвижение Кавказской армии вглубь встретит теплую поддержку коренного населения.

— Убежден, ваше величество, ибо армяне терпят не только постоянные унижения от Порты, но и физическое истребление.

Милютин прижался лбом к оконному стеклу.

В Оттоманской империи разжигали антиславянские настроения, бряцали оружием военные, к власти пришел султан Абдул-Хамид Второй. Политику коварного и жестокого Абдулы, повелителя турецкой империи, прозванного «кровавым султаном» за резню славян и армян, дополнял великий визирь Мидхат-паша.

Оторвавшись от окна, Милютин всмотрелся в карту Балкан. Извилистая лента Дуная разделила Болгарию с Румынией. Декларация независимости Румынии — дело недалекого будущего. К этому приложил свою руку князь Горчаков, к неудовольствию Андраши и Бисмарка. Из вассальной от Турции Румыния сделается самостоятельным государством и союзником России в этой войне. Румынская армия встанет бок о бок с русскими войсками на правом фланге…

В Молдавии и Бессарабии уже сосредоточилась дунайская армия, ставка главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича в Кишиневе. Здесь, до начала боевых действий, намерен разбить свою главную квартиру и государь.

Взгляд Дмитрия Алексеевича прошелся по Герцеговине, Боснии, где свободолюбивые горцы не выпускают оружия, унаследованного от отцов и дедов, из мужественных рук… Задержался на Сербии. Князь Милан не знает страха. Сербская армия и русские добровольцы генерала Черняева приковали к себе многотысячные таборы Сулеймана-паши.

Заложив руки за спину, Дмитрий Алексеевич прошелся по ковровой дорожке. Восточный кризис дал себя знать и на франко-германской границе. Бисмарк аукнул борзописцев, и немецкая печать на все лады принялась поносить французов. Писали о концентрации французской кавалерии вблизи германской границы.

По принципу преследуемого толпой вора, который громче всех кричал: «Держи вора!» Бисмарк упал на тощую грудь лорда Биконсфилда: «Франция готовит вторжение в Германию! Необходимо заключить оборонительный и наступательный союз!»

В Лондон к послу Шувалову срочно полетела депеша Горчакова: альянс Британии с Германией не должен состояться…

В британском кабинете лорды с холодным сердцем и лисьим нюхом отклонили предложение Бисмарка. Лорд Биконсфилд, усаживая за круглый стол переговоров лорда Солсбери и Петра Шувалова, сказал: «Не Германий надо опасаться Франции, а французам немцев».

Шувалов и Солсбери составили протокол. Порте рекомендовали принять мягкие реформы, урезанные даже по сравнению с предложениями Константинопольской конференции.

Накануне отъезда Милютин повстречался с Горчаковым. Князь уведомил, что представители «европейского концерна» подписали Лондонский протокол. Осталось выслушать ответ Порты.

— Как я хотел бы избежать военного столкновения, — сказал российский канцлер. — Но человек, предполагает, а Господь располагает.

В вагоне дали свет. Милютин включил ночник, разделся. Долго лежал, вслушиваясь, как переговариваются колеса. Мысли вернулись к делам насущным. Началось формирование болгарского ополчения. Приток добровольцев велик. Это те, кто живет в России и кому удалось вырваться из Болгарии. Вспомнил, как в последний день октября прошлого года принимал представителей от славянского комитета — писателя Аксакова и купцов Третьякова и Морозова. С ними приехал и генерал Столетов, назначенный командиром болгарского ополчения. Разговор был долгим, касались обмундирования и вооружения. Представители Славянского комитета заявили, что в их адрес уже поступают народные пожертвования на ополчение и благодарили, что во главе его встал генерал Столетов, а офицерами русские добровольцы…

Пока не решено, как будут использоваться болгарские дружины. Император считает: им место в качестве вспомогательной силы, а он, Милютин, убежден, уже в ближайшие месяцы болгары сумеют сражаться за свою родину вместе с русской армией.

Едва запахло войной, как дипломатия пришла в движение. Рейхсканцлер Бисмарк завлекал Вильгельма далеко идущими планами. Ему не пришлось прилагать больших усилий, кайзер был готов поделить дипломатическое ложе со своим железным канцлером.

— Восточный кризис, — сказал Бисмарк, — позволит нам перессорить русского медведя с британским львом и австрийскими музыкантами, лишив Францию ее вооруженных заступников. Мы поставим легкомысленных французов в дипломатическую изоляцию.

— А если русский медведь заломает габсбургских музыкантов? — спросил Вильгельм.

— Я сплю, а мне снится треск костей, сцепившихся в схватке льва и медведя!

— Британия не забывает: Россия, покорив Среднюю Азию, закрыла ей дорогу в Хиву и Бухару, Самарканд и Коканд. Русский солдат штыком коснулся британской жемчужины — Индии.

— О, английский лев зубаст. И не приди русские в Среднюю Азию, кто знает, не вонзил бы в нее зубы британский хищник? Однако мы не должны забывать, что габсбургские музыканты и немецкие бюргеры говорят на одном и том же языке… Реально, когда зазвенят русские сабли и турецкие ятаганы, мы склоним императора Александра и его хитрого лиса Горчакова закрыть глаза на Эльзас и Лотарингию. Только при этом мы согласимся на господство русских в Бессарабии, австрийцев в Боснии, а чопорных англичан принудим греть свои бока в песках Египта…

Изучив проект Горчакова с предложением созвать европейскую конференцию, Бисмарк снарядил в Петербург фельдмаршала Мантейфеля с письмом кайзера. Рассыпаясь в благодарностях за поддержку Германии в 1870–1871 годах, Вильгельм писал Александру Второму, что в отношении России его политика будет покоиться на памяти о тех днях.

Русский царь однако оказался не прост. Ответно он предупредил Вильгельма, что «…несмотря на все желания поддержать в восточном вопросе согласие держав… он может оказаться вынужденным занять особую и сепаратную позицию».

При этом Александр четко спрашивал, может ли Россия быть уверенной в помощи Германии?

Вопрос был поставлен ребром. Вопреки дипломатической этике Бисмарк промолчал. И тогда Александр обратился к военному уполномоченному германского императора в Петербурге генералу Вердену за официальным ответом. Верден немедленно запросил Берлин.

Дальнейшая игра в молчанку сделалась невозможной. В октябре 1876 года германский посол в Петербурге Швейниц получил предписание канцлера передать русскому правительству ответ, таивший многозначительные политические последствия. Бисмарк писал: «Мы сначала сделаем попытку убедить Австрию в случае русско-турецкой войны поддерживать с Россией мир… Если, несмотря на наши старания, мы не сможем предотвратить разрыв между Россией и Австрией, и тогда для Германии еще нет оснований выйти из состояния нейтралитета. Но нельзя наперед утверждать, что такая война, особенно если в ней примут участие Италия и Франция, не приведет к последствиям, которые заставят нас выступить в защиту наших собственных интересов. Если счастье изменит русскому оружию перед лицом коалиции всей остальной Европы и мощь России будет серьезно и длительно поколеблена, то это не может отвечать нашим интересам. Но столь же глубоко будут задеты интересы Германии, если возникнет угроза для австрийской монархии и для ее положения в качестве европейской державы или для ее независимости: это приводит к исчезновению одного из факторов, на которых основывается европейское равновесие».

Ответ, достойный Бисмарка, категоричный и угрожающий. Германия поддержит империю Габсбургов.

В беседе с Горчаковым, на котором присутствовал Жомини, Швейниц доверительно заявил: рейхсканцлер Бисмарк согласится на активную поддержку России при условии, если та даст согласие на обладание Германией французских провинций Эльзаса и Лотарингии. Горчаков не скрывал разочарования:

— Мы ждали от вас иного, а вы привезли нам то, о чем нам давно известно.

И переглянулся с Жомини.

Беседа заводила их в откровенно дипломатические дебри.

— Русские гарантии Эльзаса и Лотарингии, зафиксированные в договоре, могут изменить наши позиции, — сказал немецкий посол.

На что Горчаков ответил:

— Это принесло бы нам мало пользы. В наше время договоры имеют призрачную ценность.

Ни один мускул не дрогнул на лице Жомини, Швейниц ядовито отпарировал:

— Однако, ваша светлость, вы сами выражали сожаление, что мы не связаны с вами никаким договором…

Приблизительно в то же время, как царь Александр Второй ставил вопросы перед Вильгельмом в Вене, на Балльплатцен, министр иностранных дел империи Габсбургов венгерский дворянин Дьюла Андраши через специального уполномоченного барона Мюнха обратился с подобным вопросом к канцлеру Бисмарку. На аудиенции с Бисмарком австрийский уполномоченный высказал тревогу Франца-Иосифа, что русские войска в Болгарии доставят Австро-Венгрии немало хлопот. Канцлер хмыкнул, посоветовал австрийцам в таком случае оккупировать Россию. А если у Габсбургов возникнет желание активно противодействовать России, они могут договориться о совместных действиях с кабинетом лорда Биконсфилда.

Заявляя так, немецкий рейхсканцлер четко определил позицию Германии. Она не допустит разгрома Австро-Венгрии, но вместе с тем не намерена воевать против России за балканские интересы Габсбургов.

Андраши расстроился: на Вильгельмштрассе не помешали России ввести войска в Болгарию. Бисмарк за войну России с Оттоманской Портой.

Неделя, как унялись дожди, и отпаровав, просохшее поле покрылось первой зеленью.

День смотра Дунайской армии удался теплым, солнечным. Милютин находился в свите императора. Лошадь нетерпеливо перебирала копытами, и Дмитрий Алексеевич то и дело осаживал ее.

Множество знатных гостей наехало из Кишинева и ближайших сел. Украинское и молдавское дворянство, румынские бояре явились целыми семьями. Весело и шумно среди гостей.

До ушей военного министра доносились обрывки разговоров:

— Бал у генерал-губернатора?

— Я с вами вполне согласен, засилье господ офицеров…

Седой господин с лицом скопца громко рассмеялся:

— Знаю, отчего ваше недовольство. Ваша Марийка каблуки сбила с удалым поручиком.

Поблизости от Гурко две кокетливые барышни посматривали на него, переговаривались. До Гурко донеслись слова:

— Генерал… Старик.

— Нет… Еще не совсем… Я согласна…

— Ах, нет. Он, поди, и ухаживать не может… — Захихикали.

— Господа, господа! — пытался обратить на себя внимание молодой помещик. — Приглашаю на охоту!

Дама с туго перетянутым торсом томно ворковала с усатым офицером:

— Ах, штабс-капитан, штабс-капитан…

Войска ждали государя… Он прикатил вместе с великим князем. За каретой следовала сотня лейб-гвардии казачьего полка.

Александр ступил на подножку, чуть замешкался. Ему подвели коня. Царь разобрал поводья, приложил руку к папахе:

— Здорово, солдаты!

— Здра… жела… ваше вели… ство..! — раскатилось по строю.

Милютин заметил: император сегодня выглядел лучше, нежели вчера, на военном совете в доме предводителя кишиневского дворянства господина Семиградова.

Подавленность Александра на военном совете сказалась на присутствовавших. Сидели молча, не прерывая доклад начальника штаба генерала Непокойчицкого. Тому помогал его заместитель генерал Левицкий.

Охарактеризовав общую обстановку, Непокойчицкий уведомил, что еще в мае русские моряки сумели поставить в низовьях Дуная минные заграждения, лишив турецкие мониторы и канонерки возможности хождения по реке.

Вокруг длинного стола сидели командиры дивизий и корпусов, слушали, делали для себя пометки. Задумчив генерал-лейтенант Гурко, спокоен генерал Карцев, чей ореол взойдет на Троянском перевале, в заснеженных Балканских горах. Откинулся на спинку стула мастер штыкового боя генерал Драгомиров. И не ведает, что не далека та ночь, когда его дивизия первой переправится через Дунай.

Рядом с генералом Радецким, положив ладони на стол, сидел генерал Столетов, командир болгарского ополчения. Это был высокообразованный генерал, окончивший университет и Военную академию, знаток нескольких языков, прошел путь от солдата до генерала, участвовал в Крымской войне и боевых действиях в Средней Азии.

По правую руку от императора, откинувшись на спинку стула, восседал великий князь Николай Николаевич.

У военного министра было свое нелестное суждение о главнокомандующем. Знал его упрямство, а главное — отсутствие необходимого военного кругозора. Однако возражать царю, пожелавшему видеть великого князя в должности главнокомандующего, Милютин не стал.

Невысоко оценивал Дмитрий Алексеевич и военные дарования начальника штаба Дунайской армии генерала Непокойчицкого, чей боевой талант не поднялся выше участия в подавлении (в молодые годы) Венгерского восстания.

Непокойчицкий сутулился, докладывал монотонно, усыпляюще. Царь не дергал начальника штаба, не прерывал вопросами, время от времени он лишь хныкал недовольно, хмурился. Указка в руке Непокойчицкого скользила по Балканам.

Милютин записал в журнале: «Чем объясняет штаб отклонение от разработанной раннее диспозиции?»

Решил задать вопрос после доклада.

Непокойчицкий замолчал, Александр спросил:

— Нельзя ли уменьшить расходы на провиант? Казна наша — как дырявый мешок, сколько ни наполняй, всегда пусто.

Неожиданно для всех поднялся генерал Гурко. Александр удивленно посмотрел на него:

— Вы, Иосиф Владимирович, имеете, что сказать?

— Ваше величество, разделяя вашу озабоченность о государственной казне, смею заверить, солдаты уже сегодня недополучают продовольствия, коего им положено на средства, отпускаемые казной.

Александр нахмурился. Главнокомандующий попытался что-то сказать, но царь упредил:

— Иосиф Владимирович, я, как и вы, сторонник сытости солдата и, когда говорил об уменьшении расходов на закупку продовольствия, имел в виду, что средства шли по назначению, а не протекали в песок.

Тут подхватился генерал Левицкий:

— Ваше величество, мы вынуждены передать подряды на снабжение армии товариществу Гретера, Горвица и Когана.

— Чем объяснить выбор подрядчика? — насторожился Милютин.

Ожидавший подобного вопроса от царя, Непокойчицкий ответил поспешно:

— Товарищество приняло на себя поставку с оплатой в кредитных рублях.

— Но где достанет золото товарищество? — снова подал голос Милютин.

— Товарищество получает его, используя международные связи, в частности, по нашим сведениям, у Рокфеллера.

Докладывая о состоянии снабжения войск продовольствием и фуражом, Непокойчицкий не до конца раскрывал карты, Гретер и его компания заготавливали их не на правах подряда, а на условиях комиссии, то есть суммой, отпускаемой товариществу командованием Дунайской армии в кредитных билетах по биржевому курсу. Себе товарищество брало десять процентов комиссионных от стоимости продуктов. Отсюда и вытекало, чем дороже обходился солдатский провиант, тем больше получало комиссионных товарищество.

— Учтите, объявлен набор еще семи дивизий, — сказал Александр.

— Мы это предусмотрели, ваше величество. Ко всему, вступив на территорию Болгарии, мы рассчитываем на помощь населения.

— Ваша диспозиция ведения войны сегодня несколько не соответствует плану Генерального штаба, — заметил Милютин. — Не приведет ли это к дроблению ударных сил?

Великий князь повернулся к военному министру, ответил самоуверенно:

— От Черного моря до Систово у турок крепкая оборонительная линия. Все правобережье в войсках. Как известно в Генеральном штабе, в районе рущукских крепостей, по нашим данным, Абдул-Керим-паша держит стопятидесятитысячную армию. В противовес ей создана нами группа войск цесаревича Александра.

Милютин промолчал. Царь спросил:

— Где предполагаете начать переправу?

И снова ответил главнокомандующий:

— Это, ваше величество, до поры мы намерены сохранить в тайне, дабы не стало известно неприятелю. До начальников колонн и дивизии приказ будет доведен накануне переправы.

Император нахмурился:

— Мое пребывание на военном театре и пребывание военного министра не умаляет ваших обязанностей как главнокомандующего.

— Ваше величество, это не недоверие вам, — поспешил смягчить обстановку Непокойчицкий. — Место переправы уточняется с учетом сведений, поступающих от полковника Артамонова.

— Разведку полковника Артамонова снабжают информацией болгарские патриоты, — добавил великий князь.

Полковник Артамонов встал, ожидая вопросов, но император будто не заметил его.

— Ну, хорошо, — примиряюще проговорил он, — участие болгар в данной войне, я думаю, заставит других государей согласиться с нами на признание прав за этим многострадальным народом. Долг России подать руку помощи братьям нашим на Балканах и угнетенным армянам на Кавказе…

* * *

Затрубили фанфары, возвестив начало смотра. Милютин встрепенулся, оторвался от воспоминаний. Подъехал генерал Кнорин, с кудрявой шелковистой бородой на пробор, поздоровался.

Милютин подозвал Гурко:

— Иосиф Владимирович, на совещании вы кое-кому на мозоль наступили.

Гурко усмехнулся:

— Ваше превосходительство, мы еще боевых действий не начали, а солдат уже обворовывают.

— Печально.

— Прескверно. Хотя о казнокрадстве российском сколько уж говорят.

— Ваша правда, генерал. Но как искоренить зло сие? История твердит, Петр Великий и палкой бил, и в ссылку отправлял, а они все воруют.

— Не допускать к казне государственной. А коли довелось, то помнить об отечестве должен.

Военный министр не успел ничего ответить, как главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, высясь в седле как глыба, подал знак. По полю разнеслась команда, ударили барабаны, полки тронулись. На рысях, салютуя саблями, пронеслись драгуны, кирасиры. Играл оркестр. Блеск золота погон, краски мундиров. Развевались расчехленные знамена.

Вот седоусый генерал-лейтенант Ганецкий, перед кем Гази-Осман-паша снимет саблю, повел своих гренадеров. Рослые, крепкие солдаты — один к одному. Им, не уступая, промаршировали, отбивая шаг, орловцы и брянцы, павловцы и суздальцы.

В полку угличан невзрачный с виду барабанщик сбился с ноги, что не осталось не замеченным Александром. Он проворчал недовольно, по-французски:

— Неуклюжий солдат.

И было невдомек коронованному владыке, что этому неказистому барабанщику история Российской империи уже отвела свое достойное место, равное суворовским чудо-богатырям. То случится, когда батальон, штурмуя шипкинский редут, заляжет под градом пуль и шрапнели, и сам генерал Скобелев[14] будет готов отвести солдат, считая атаку сорвавшейся, вдруг поднимется барабанщик и скажет лежавшему неподалеку командиру полка полковнику Панютину, как обычно, буднично скажет:

— Ваш благородь, чего на него, турку, глядеть, пойдем на редут, как того присяга требует.

И призывная, раскатистая барабанная дробь всколыхнула солдат. Встанет полковник, примет у знаменосца полковое знамя. Ударят угличане в штыки, опрокинут, погонят врага.

За тот бой генерал Скобелев вручит барабанщику Георгиевский крест, а полковник Панютин скажет, обнимая:

— Спасибо, солдат Иван Кудря, от позора и бесчестия спас…

Гремела музыка, соблюдая равнение, проходили батальоны, полки, дивизии. Замыкая парад, прошли два батальона болгарских ополченцев в черных куртках с алыми погонами, в каракулевых шапках с зеленым верхом, в высоких сапогах и серых шинельных скатках через плечо…

Император повернулся к военному министру:

— Настал час. Сегодня князь Горчаков доведет до сведения послов, что Россия находится в состоянии войны с Оттоманской Портой…

Заручившись согласием румынского княжества, 24 апреля 1877 года Дунайская армия перешла границу от Александрии до Рени и, преодолевая ненастье, дожди и половодье, четырьмя колоннами двинулась к Дунаю.

В полках читали царский манифест об объявлении войны:

«Божиею милостью мы, Александр Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая. Всем нашим любезным верноподданным известно то живое участие, которое мы всегда принимали в судьбах угнетенного христианского населения Турции. Желание улучшить положение его разделяет с нами и весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегчения участи христиан Балканского полуострова…

Повсюду на своем пути вы встретите села, города, крепости, реки, горы и долы, напоминающие великие русские имена, доблестные подвиги, славные победы русских войск. Кагул, Рымник, Измаил, Дунай с вражескими на нем твердынями, Балканы, Адрианополь, Константинополь… Перед вами будут вставать как живые то величавые лики древних князей, витязей русских — Олега, Игоря и Святослава; то величавые образы царей и цариц — Великого Петра, Великой Екатерины, Благословенного Александра, Доблестного Николая; то величавые лики великих вождей Румянцева, Суворова, Кутузова и других с их чудо-богатырями…»

Накануне, прежде чем отдать манифест на подпись царю, Милютин предложил исключить имя Николая:

— Господа, — сказал военный министр, — покойный государь Николай Павлович непривлекательно выглядел 14 декабря на Сенатской площади… Да и в Крымской войне, сами знаете.

Однако генерал Кнорин, больше свитский, чем боевой, внимательно посмотрев на военного министра, сказал:

— Дмитрий Алексеевич, государь вас не поймет. Покойный император — отец Александра Николаевича.

2 мая российская армия остановилась в ожидании переправы на Нижнем Дунае. Главнокомандующий перевел свою квартиру в Плоешти, куда в начале июня переехал и Александр.

В Лондоне в этом усмотрели угрозы Британской империи. Лорд Биконсфилд повел переговоры с Веной. В личном письме к Андраши английский премьер предлагал совместные действия против России, причем Англия обязывалась послать флот в проливы, а Австро-Венгрии ударить в тыл русской Дунайской армии.

Получив информацию от российского посла в Лондоне, князь Горчаков хмыкнул:

— А ведь, милейший Александр Генрихович, риск союзников не равнозначен. Английские крейсера наведут жерла своих орудий на пока еще здесь не существующие российские военные корабли, а армия австрийская столкнется с мощью российской армии… Нет, нет, при всей своей авантюрности Андраши не решится подписать такой договор с Биконсфилдом.

— Вполне разделяю вашу точку зрения, — согласился Жомини.

— Позвенят оружием и успокоятся, не решатся на мобилизацию, — мудро заключил канцлер Горчаков. — Но в будущем устройстве Востока они постараются принять самое деятельное участие.

2-я Гвардейская кавалерийская дивизия генерала Гурко в конце апреля выдвинулась к Дунаю и расположилась в верстах трех от Зимницы, ниже по течению, а выше встала дивизия генерала Драгомирова.

Заняв исходные позиции, принялись готовиться к переправе: вязали плоты, ночами с рыбацких укромных стоянок перегоняли лодки, большегрузные баркасы, перепрятывали от глаз турецких караулов, в прибрежных камышах готовили штурмовые отряды. С утра, еще рассвет едва небо тронет, а Гурко среди солдат. Саперы, приметив появление на берегу генерала, удивлялись:

— Когда только и спит.

— Ты, вот, Ерема, за себя в ответе, а он за всех нас ответ держит.

А Иосиф Владимирович, сколько не появляется на берегу, все на ту сторону поглядывает. Полноводен Дунай и широк, не раз плотам пересекать течение. Как закрепятся штурмовые группы, немедля орудия перевозить, коней…

В Плоешти, встретив Драгомирова, спросил:

— Ну-с, Михаил Иванович, кто первым потянет?

Драгомиров, хохол с хитринкой, прищурился:

— У нас, в Конотопе, парубки казалы, як до девчат в соседне село ходилы: кто перший, тому и шишак.

— Так то за девчат.

— А тут, Иосиф Владимирович, кому судьба укажет. Знаю, вы хоть и кавалеристы, а уже переправу сладили.

— Да за вашими саперами не угнаться.

— Пехота-матушка. А турки не ждут, из Систова ночами слышно, османы песни поют, а в кофейнях, видно, гуляют.

— Это хорошо, Михаил Иванович, если мы на них, как снег на голову, свалимся.

Пошутили и разъехались. Но оба понимали: не исключено, переправу могут начать обе дивизии сразу, одна — основную, другая — отвлекающую.

Май начался дождями, первым раскатистым громом. Накинув брезентовый плащ, Гурко отправлялся на рекогносцировку. Ехал осторожно, так, чтобы не привлекать внимание неприятельских дозорных. Мысленно соглашался с Драгомировым, турки концентрации их дивизий еще не обнаружили. А коль прознали, то о подготовке к переправе им еще не известно.

Прошлой ночью через Дунай удалось переплыть на малой лодочке болгарину. Рассказал, у Систово турки переправы не ожидают, потому — и беспечны, их силы у Никополя и Рутука.

Ехал Иосиф Владимирович берегом Дуная и думал о том, что почти девять веков назад этими местами водил свою дружину киевский князь Святослав. И очень приглянулся ему край придунайский. Даже столицу свою перенести сюда замыслил. Но коварны были византийцы. Всеми силами выступил их император Иоанн Цимисхий и принудил Святослава уйти в Киев. А когда плыл киевский князь по Днепру, подстерегли на днепровских порогах степняки-печенеги и убили Святослава.

Гурко увлекался историей еще с Пажеского корпуса, особенно историей войн с древнейших времен, военного искусства. Подробно вникал, разбирал крупные сражения, анализировал их…

В одну из рекогносцировок к нему присоединился молодой Скобелев. В отличие от отца, командира кавалерийской дивизии, молодой Скобелев хотя и был уже известным генералом, но, пока еще отряда под свое командование не получил, числился в резерве.

Появившись в дивизии Гурко, сказал:

— Хочу, Иосиф Владимирович, быть в той дивизии, каковая первой окажется на том берегу. Позвольте быть у вас?

— Почту за честь, Михаил Дмитриевич, но я склонен считать, начнет переправу дивизия генерала Драгомирова.

Ехали молча, хоть и мысли об одном, о предстоящей переправе. У противоположного берега рыбак выбирал сети. Видно было, как серебрилась рыба в ячейках. Увидев всадников и догадавшись, что это русские, рыбак долго приветственно махал им.

— Война войной, а жить надо, — сказал Гурко. — Семью кормить надо.

— За этот приветственный жест турки и застрелить его могли.

Возвращаясь в дивизию, Скобелев заметил:

— За тем лесочком есаул Баштанников со своими казаками-пластунами. Не проведать ли нам их?

— Пожалуй, я, Михаил Дмитриевич, повременю.

— Я же, с вашего позволения, заверну к старым знакомым.

Расставаясь, Гурко пожелал:

— Надеюсь, Михаил Дмитриевич, вам недолго осталось ходить без команды.