Боевые действия в Забалканье развивались успешно. Заняв Софию, Гурко оказался на правом фланге Дунайской армии.

От гвардии требовалось развивать наступление, отвлечь на себя часть таборов, накрывавший перевал. Собрав генералов, Гурко говорил:

— Наша задача: не дать уйти Сулейману. Мы разделили наш отряд на четыре колонны и будем действовать вагоном, господа, как охотники… Сулейман будет искать наши слабые места, чтобы прорваться к Татар-Пазарджику, где соединится с Фауд-пашой. Повернулся к Нагловскому: — Исходите из этого, Дмитрий Степанович, в разработке нашего стратегического плана.

Начальник штаба легким кивком выразил согласие. А Гурко продолжал:

— Господа, — посмотрел на Шувалова, Вельяминова и других генералов, — держите этого матерого волчищу Сулеймана в постоянном напряжении…

Когда совещание закончилось и генералы, назначенные начальниками колонн, вышли, Гурко сказал Нагловскому и Рауху:

— Перед начальниками колонн мы поставили трудную задачу. Они вынуждены действовать ослабленными силами. Наш отряд требует хотя бы кратковременной передышки. В переходе через перевал и в боях у Софии мы понесли большой урон, погибли прекрасные генералы.

— Переход через зимние Балканы войдет в учебники по военному искусству, Иосиф Владимирович, — заметил Нагловский, — великий подвиг совершила российская армия.

— Это так, Дмитрий Степанович, но согласитесь, российский солдат, когда в гору взбирался по брюхо в снегу, в ущельях замерзал, не о славе думал, он долг перед отечеством выполнял. А коли о нас Россия когда вспомнит, то и на том спасибо.

— Там, на перевале, — вставил Раух, — я говорил, на такое можно решиться раз в жизни.

— Да, господа, однако чую и по телеграммам сужу, не все в генеральном штабе нами довольны. Поди, еще дохлых собак на нас повесят, — усмехнулся Гурко.

— Весьма возможно, — согласился Раух…

И в своих предположениях Иосиф Владимирович оказался недалеко от истины. В штабе Дунайской армии тон задал Непокойчицкий. Ссылаясь на генерала Обручева, начальник штаба, питавший неприязнь к Гурко, говорил военному министру:

— То, что отряд перешел в Забалканье, это одна сторона медали. И то, что совершил генерал Гурко с гвардией, составляет ему честь. Но все ли они выполняют, как это было предусмотрено нашим планом, а к ним, как вам известно, ваше превосходительство, причастен и генерал Обручев? Вот вам примеры, они ясны, как Божий день: генерал Шувалов промедлил, топтался у Ихтимана, Вельяминов от Самаково не дошел до Дольней Вани, Криденер вместо того, чтобы занять Панагориште, остановился у Мечки. И вообще план окружения восточной группировки Сулейман-паши у Панагориште сорвался по вине командующих колоннами, — брюзжал Непокойчицкий. — А как ведет себя Шильдер-Шульднер…

Вошел генерал Обручев, склонился над картой. В другой комнате стучал телеграф. Начальник штаба перешел к телеграфу.

— Есть сведения, что Волынский полк вступил в Панагориште? — спросил Милютин.

Обручев нахмурился:

— Да, ваше превосходительство, но не полку надо быть там, а всей колонне генерала Криденера, как предусматривали, и, не мешкая, преследовать Шакир-пашу. Упущением Криденера не преминет воспользоваться Сулейман… Я понимаю генерала Гурко, условия не идеальные, но у него гвардия, цвет нашей армии.

— Император ожидает решительных действий в районе Татар-Пазарджика. В этом его заверил главнокомандующий.

Обручев укоризненно покачал головой:

— Заверения еще не означают окружения неприятеля. При таком продвижении наших колонн Сулейман-паша оторвется от армии Гурко и уйдет к Адрианополю, где сегодня полным ходом ведутся строительные работы.

— Я посоветую великому князю учесть эти замечания, но прошу понять меня, приказать главнокомандующему выше моих возможностей. Когда император прибыл в Кишинев, то сразу оговорил, что ни он, ни я как военный министр в оперативные дела Дунайской армии вмешиваться не будем.

— Возможно, государю и не следует, но вам, Дмитрий Алексеевич, при таком главнокомандующем, тем паче при начальнике штаба Непокойчицком, отстраняться от решения вопросов, от коих зависит, как скоро мы закончим турецкую кампанию, не следовало бы.

Милютин насупил брови, отчего стал похож на обиженного мальчика.

— Не забывайте, главнокомандующий родной брат императора.

— То и прискорбно при полководческих способностях великого князя.

— Князь Горчаков докладывал государю об усилении агрессивности англичан в связи с нашим продвижением на Балканах. Меня, как военного министра, тревожат не только военные крейсера Британской империи, какие могут появляться в проливах, но и возможный альянс англичан с австрийцами, что на руку и пруссакам.

— Тем паче это требует от генерала Гурко решительного продвижения к Адрианополю. А австрийцы бряцают оружием с той поры, когда мы появились на Дунае.

— Убежден, когда замолкнут пушки, дипломаты, усевшись за стол переговоров, дружно набросятся на нашего министра иностранных дел. Каждая из держав постарается урвать для себя лакомый кусок.

— Ну, вас, ваше превосходительство, упрекнуть будет не в чем. Мы выполнили миссию, дали свободу болгарам.

— Естественно. Однако историки трактовали и будут трактовать Историю, как угодно политике. Они, заверяю вас, постараются найти криминал у России. Наше внешнеполитическое упущение в том, что мы еще до начала военных действий видели лишь одного противника — Османскую Порту, но забывали Британию, коя постарается использовать турецкую армию для ослабления России, дабы умалить влияние российское на Кавказе и в Туркестане. Всем нам понятна воинственная речь Биконсфилда на банкете в Эймстери за год до нашей кампании. Биконсфилд откровенно призывал к крестовому походу против России. Однако мы к этому отнеслись благодушно, как к лепету малого ребенка.

На Рождество полковой священник отслужил молебен, преображенцам преподнесли по чарке, и хотя полк был на марше, кашевары приготовили горячую пищу.

Поел Силантий Егоров сытно, силы прибыло. Повеселели гвардейцы, да и что ни день, все ближе конец войны, турки отступают к югу, преображенцы преследуют их неустанно. Идут протоптанной дорогой, а вокруг намело высокие сугробы.

— Сичень зиме середка! — говорят солдаты. — Снегов надуло, знать, к урожаю хлебному.

— С января отелы радуют душу. Бывало, телка еще мокренького внесешь в избу, он ножки разомнет, трясется, а детишкам в радость.

— Эх, тоска-кручина, крестьянские страдания…

На пятые сутки подступили преображенцы к Татар-Пазарджику.

— Видать, жаркое дело будет, — решили гвардейцы. — Эвона, все наши до кучи собираются.

Свернули преображенцы в сторону, в заснеженное поле, устроили бивак побатальонно. Достали из вещевых мешков нательное чистое белье, за неимением бани растерлись снегом и переоделись.

— На суде Господнем солдат российский телом и душой по всей форме чистым стоять должен…

Многими дорогами подтягивались к Татар-Пазарджику колонны отряда генерала Гурко, стремились окружить турецкую армию…

Предугадав намерения Гурко, Сулейман-паша ночью отвел войска к Адрианополю.

Угрюмо наблюдал Сулейман-паша, как табор за табором проходили мимо него войска. Нет, никогда не думал он, привыкший к победе и славе, что доживет до такого поворота — видеть, как бегут его аскеры. Его, Сулеймана, армию гонят, подобно стаду баранов.

Темнеют воды Марицы-реки, несут ледяную шугу. Берет начало Марица с отрогов гор Родоп и своим верхним течением с запада на восток орошает обширную Филиппопольскую равнину, а затем Адрианопольскую.

В верхнем течении Марицы, при впадении в нее реки Половины, лежит город Татар-Пазарджик.

Молчаливо сгрудились за спиной Сулеймана военачальники. Скоро, совсем скоро нести им ответ перед судом Абдул-Хамида. Как и какими словами будут оправдываться? Разве примут старые, мудрые судьи султана речь Сулеймана, что не по его вине завязли таборы на Шипке, и кому знать, может, сегодня Аллах был бы милостив к судьбе Оттоманской Порты?

Неожиданно Сулейман-паша говорит вслух:

— Когда повезут меня через ворота Орта Капуси[34] и палач занесет над моей шеей секиру, скажу я словами Пророка: судьба каждого правоверного записана в священной книге Аллаха. — Чуть повременив, Сулейман-паша подозвал Фауд-пашу:

— Достойный Фауд, ты покинешь Татар-Пазарджик, когда последний табор уйдет из города…

Стамбульская осень уступала зиме. Обычно зима здесь мягкая и снега с морозами редкие. Случится, лягут, а вскорости черноморские сырые ветры съедят без остатка. Оттого не только хижины бедняков, но и дома знати без обогрева.

Однако в тот военный год зима грозила быть суровой. Начались ранние для Стамбула заморозки, подули северо-восточные ветры. Но не предстоящая зима пугала османов, страшила приближающаяся армия гяуров.

В глубокой печали пребывал Стамбул.

Замерли шумные базары, по велению султана закрылись кофейни и курильницу, собиравшие по издавна заведенным традициям любителей дурманящего синего дыма, и даже сладострастные фурии, от чьих объятий не устоит настоящий мужчина, замкнулись в своих жилищах. Не слышно духовых оркестров, а в мечетях муллы посылали проклятия на головы неверных, взывали к милости Аллаха.

Тихо во дворце, будто нет в нем жизни. Военный совет при султане высказался за перемирие с Россией, и об этом послы Абдул-Хамида известили царя Александра, но ответа пака нет, а генерал Гурко наступает.

Сулейман-паша обещает задержать продвижение российской армии у Татар-Пазарджика, но султан сомневается: если не устоял на перевалах, то теперь, когда пленен Вессель-паша и все таборы пятятся на юг, слова Сулеймана просто пустой звук.

Если Гурко возьмет Адрианополь, перед ним откроется дорога на Стамбул…

Прежде чем обратиться с посланием о перемирии, Абдул-Хамид имел тайную встречу с британским послом. Султан принимал Лайарда в зале Дивана. Сухой, маленький властелин Оттоманской империи, с бриллиантовой звездой на груди, смотрел на английского посла, приподняв голову. Вел речь вкрадчиво. Он спрашивал Лайарда, какие шаги предпримет Англия, если русские вступят в Стамбул? На что британский посол ответил вопросом на вопрос:

— Насколько я понимаю, сегодня турецкое правительство не возражает, чтобы британская эскадра сменила место своей стоянки в Безикской бухте на проливы?

Молчаливым кивком Абдул-Хамид выразил согласие. О чем сэр Лайард немедленно сообщил в Лондон.

Королева Виктория обратилась к кабинету, требуя принять срочные меры по спасению Турции. Биконсфилд убеждал лордов, но единодушия не встретил. Министр иностранных дел лорд Дерби пригрозил Биконсфилду отставкой, а статс-секретарь по делам колоний Карнарвак, указывая пальцем на премьера, заявил категорично:

— Лорд Биконсфилд уповает на помощь британского флота, забывая, что российский солдат в состоянии перейти индийскую границу…

Из окон султанского дворца видно синее море и военные корабли Оттоманской Порты на рейде. О, дорого бы дал сейчас султан, увидев, как поднимают босфорскую волну эсминцы королевы Виктории.

— О, Аллах, — шепчет Абдул-Хамид и закатывает глаза. — Я соглашусь открыть инглизам бухту Золотой Рог. Может, орудия флота ее величества спасут Стамбул от гяуров…

Но напрасно ожидал он от Англии конкретных действий…

Возвратившись из мечети Зюба-Джами, султан, полулежа на тахте, принимал своего министра иностранных дел. Саффет-паша явился с малоутешительным известием. Император российский, отбывая в Петербург, перепоручил ведение переговоров своему брату, главнокомандующему Дунайской армией, при условии безоговорочного принятия всех требований России. Султан сел, поджав ноги:

— Гяуры занесли над нами ятаган, и мы должны предупредить их, даже горькой ценой.

— Великий султан, они лишают нас народов и земель, веками приносящих нам изобилие.

Абдул-Хамид кивнул бородой.

— У Оттоманской Порты отнимают жемчужину, равную той, какую, потерял бы Лондон, забери у него Индию… Россия имеет виды не только на Балканы, но и на Кавказ: Батум и Карс, Ардаган и Баязет… Она намерена запустить руку в казну Порты. Но мы бессильны и пошлем к царю своих послов. История Турции не знала подобного позора и унижения. Со времени достойного Баязета стены византийского Царьграда потрясали османы, а сын Мурада Магомет удостоил Царьград стать столицей Блистательной Порты. Но сегодня мы вынуждены сесть за стол переговоров, потому как вот-вот застучат в ворота Стамбула, а проклятые инглизы дальше посул не идут, хотя обещали помочь нам, когда Порте будет трудно.

— За поступками царя виден хитрый лис Горчаков, — вставил Саффет-паша.

— Что мог бы даже самый мудрый министр, не имей царь Александр столь храбрых солдат и достойных офицеров? Мои уши все время слышат имена Гурко-паши, белого паши Скобелева, Тотлебен-паши, и зимой отыскавших путь через Балканы. А Сулейман-паша и летом бился своей глупой головой о Шипку. Аллах наказал меня недостойными аскерами, трусливыми, как зайцы, а наши уподобились ослам. Даже храбрые янычары, моя надежда и верная опора, не в состоянии остановить гяуров… Ты думаешь, Саффет-паша, зачем русский царь отправил нас на переговоры к главнокомандующему? Он затягивает время, чтобы этот проклятый барс Гурко взял Адрианополь и тогда урусы приставят штык к нашему горлу. Они хотят продиктовать нам свои условия… Но, Саффет-паша, мы будем достойными зрителями на конференции, где будут ощипывать наших победителей. Интересы Порты представит Лондон, хотят того инглизы или нет. Им не безразлично, в чьих руках ключи от проливов, а Вене и Берлину — где установит Россия свои пограничные столбы. И да будем уповать на помощь Пророка…

Накануне отъезда в Санкт-Петербург Александр Второй изъявил желание собственными глазами увидеть горные вершины, какими прошла гвардия на Софию.

В поездке императора сопровождал главнокомандующий, военный министр и министр иностранных дел.

Кареты и коляски катили по заранее расчищенному перевалу, ничем не напоминающему о недавних жестоких боях. Траншеи и орудийные дворики умиротворенно лежали, присыпанные снегом. Дороги охраняли усиленные пикеты. Впереди справа по тропе шел лейб-гвардии Кубанский казачий эскадрон, за ним по отделениям сводная гвардейская рота, потом взвод гвардейских саперов и команда пешей артиллерии. Замыкал государев конвой полуэскадрон всех гвардейских кавалерийских полков.

На самой вершине царь велел остановиться. Вышел из кареты. Дул пронзительный ветер, сыпала пороша. Александр зябко поежился. Сказал стоявшему позади великому князю:

— Здесь прошла моя гвардия, Николай, цвет российского войска, моя опора, гордость России… Я всегда отдавал должное военному таланту генерала Гурко, но то, как он провел гвардейцев через зимние Балканы, чудесам подобно.

Помолчал, посмотрел по сторонам.

— Военные действия заканчиваются и я, Николай, думаю о том, не отозвать ли мне Гурко в Петербург для дальнейшего использования по службе?

— И когда, ваше величество, вы намерены это сделать?

— Думаю, по окончании боевых действий.

Великий князь промолчал. У царствующего брата все зависит от настроения. Сегодня он говорит одно, окончится война, кто знает, какое решение примет.

Разминая затекшие ноги, Николай указал на дальнюю горную синеву:

— Там, за хребтом Стара Планина, и откроется София.

Александр промолчал. Его уже занимали иные мысли. По мере продвижения армии к Стамбулу Александра охватывало чувство раздвоенности. Вступить в древний Константинополь, столицу Византийской империи. Не об этом ли мечтала императрица Екатерина? Византия, давшая Руси христианство. От ее басилевсов повелось на Руси венчание на царство…

Овладеть Константинополем, взять в свои руки ключи от черноморских проливов…

Велик соблазн, но реальность отодвигала то, чего так жаждал и о чем говорил лишь в интимных беседах с близкими.

Но сегодня даже родной брат Николай, ни тем более военный министр Милютин и канцлер Горчаков и слышать не желают, чтобы гвардия вступила в Стамбул. Александр именует его Константинополем.

Александр садится в карету, велит возвращаться назад, в Порадим. Он мысленно видит себя на белом коня, въезжающим в город впереди полков, четко, как на параде, печатающих шаг…

Говорит недовольно брату, великому князю:

— Ты вместе с Горчаковым и Милютиным отнимаешь у меня мое сокровенное — почувствовать себя хозяином Константинополя и Босфора, насладиться Золотым Рогом и гаванью. Я считал, что наконец-то отдам дань поруганному османами Царьграду.

— Твоя минутная слабость, брат, может стоить России всего, чего достигли этой кампанией.

— С того времени, когда Россия встала на черноморских берегах, мы имеем на проливы такие же права, как и. Оттоманская Порта, Но какое отношение к Дарданеллам и Босфору у Англии? — Помолчал, снова заговорил: — Я возвращаюсь в Петербург. Дальнейшее будет зависеть не только от нас.

— Ты намерен вернуться в столицу, не ожидая окончания кампании?

— Она фактически завершена. Я желал финиша в Константинополе, но, к огорчению, от меня сие не зависит… Теперь, когда генерал Гурко приближается к Константинополю и недалек тот час, когда он властно постучит в его ворота, ты с Горчаковым и Милютиным не позволяете это сделать. — Свел брови, посмотрел в окошко кареты на горы, сказал снова: — В Петербург меня зовут обстоятельства.

— Ты имеешь ввиду беспорядки на Патронном?

— Они, как тебе известно, имели место не только на одном заводе. Здесь, среди моих верных солдат, я чувствую себя в безопасности больше, чем в Петербурге, где развелось слишком много разного рода нигилистов, но мой долг лично проследить, как выкорчевывается всякая крамола. В России нет места безумному свободомыслию, от коего одно неустройство государственное…

— Оттоманская Порта запросила перемирия. — Александр Второй и князь Горчаков стояли друг против друга в сияющем от чистоты салон-вагоне царского поезда. — Я велел великому князю Николаю Николаевичу при ведении переговоров не допускать уступок. — Император холодно смотрел на министра иностранных дел. — Наши союзники румыны, сербы и черногорцы должны иметь полную независимость. Я желал бы того для Боснии и Герцеговины, но вы, князь, сами говорили, нам необходимо успокоить австрийцев, потому мы согласны на автономию и протекторат.

— Ваше величество, — Горчаков ежился, зяб по-стариковски, — Австрия все более и более принимает враждебное к нам положение и сближается с Англией. Россию будут склонять на автономию Болгарии под протекторатом Турции либо Австро-Венгрии.

— Мы уже это слышали.

— Но при нынешней ситуации…

— Нынешняя ситуация, князь, поставила нас в положение победительницы.

— Ваше величество, иногда и в победах ощущается горечь. Достаточно вспомнить Кавказскую войну. Шестьдесят лет мы покоряли многоплеменный Кавказ. Замирили от Каспия до Черноморья, но какой ценой! И что скажет история, будущее об отъезде миллиона черкесов?

— Они покинули Россию, подстрекаемые турецкими эмиссарами.

— Вы правы, ваше величество, происки Турции. Но куда смотрели наши военные, наконец, дипломаты, допустившие, чтобы народ покинул родину, могилы предков и скитался на чужбине?

— То прошлое, князь, ему четверть века, вернитесь ко дню сегодняшнему.

— Простите, ваше величество, — Горчаков слегка поклонился. — Из Вены Николов пишет: Дьюла Андраши готовит ноту России. Он протестует против создания на Балканах независимого славянского государства Болгарии. Андраши ссылается при этом на нарушение нами Рейхштадтского и Будапештского соглашений. Как бы нам ни было трудно, а мы обязаны отстаивать свободу Болгарии…

— Я иначе мир и не мыслю. Разве не ради этого сражался российский солдат на Шипке и вел гвардию через зимние Балканы Гурко? Знаете, Александр Михайлович, этот генерал своими боевыми действиями радует меня, равно тому, как злит Абдул-Хамида и наводит страх на турецких военачальников. Да, да, великий князь Николай Николаевич сядет за стол переговоров, когда генерал Гурко овладеет Адрианополем и начнет победоносный марш на Стамбул. Вот тогда турецкая делегация будет покорно принимать те условия, какие мы им продиктуем.

— Турки подпишут, но согласится ли с такими условиями Европа?

— Когда сапоги пруссаков топтали землю Франции и Бисмарк содрал с них контрибуцию, Европа молчала. Так почему же, когда моя армия шагает по османской империи и несет освобождение славянам, я слышу дикий визг Европы?

— Я разделяю с вами, государь, этот протест. Россия стоит у Европы словно кость поперек горла.

— Не отрицаю.

— В связи с этим, ваше величество, у меня есть сообщение посла из Лондона — графа Шувалова: адмирал Хорнби получил предписание ввести флот в проливы и расчехлить орудия.

— Звон якорных цепей услаждает слух Абдул-Хамида и его визирей и рассчитан на то, чтобы успокоить их. Что касается нас, то мы прекрасно понимаем, что это непомерно жадная, обрюзгшая старуха Виктория трясет оружием, стараясь запугать Россию. Видит Бог, лорд Биконсфилд движет эскадру из Безикской бухты к проливам и обратно, как неуверенный шахматист фигуры… Мне кажется, любимец королевы лорд Биконсфилд был более последовательным, когда носил просто имя Дизи.

— Я думаю, ваше величество, этим актом Биконсфилд пытается поднять дух турецкой делегации, когда она сядет за стол переговоров.

— Весьма возможно. Но если это так, то могу сказать, Биконсфилд от Дизи недалеко ушел, также пачкает в свои штанишки.

— С вами, ваше величество, нельзя не согласиться, однако лорд Биконсфилд ненавидит нас не меньше, чем когда он носил короткие штанишки юного Дизи. И прежде, и теперь британский кабинет охотнее воевал бы с нами австро-венгерскими солдатами. Но нам все-таки будет довольно неприятно, если введем армию в Стамбул под жерлами пушек английской эскадры. Тем более на ратные подвиги кабинет лордов усиленно подбивает королева Виктория.

Александр поморщился:

— От грязной ганноверской свиньи визга и в молодости было предостаточно, но вы все оказываете на меня нажим, даже брат Николай, и я вынужден вам уступать. Хотя убежден: российские стяги над Стамбулом сделали бы султана более уступчивым при подписании мира.

— Но, ваше величество, это увеличит агрессивность Биконсфилда, Андраши и Бисмарка на предстоящем конгрессе[35], коего нам никак не избежать. Перед российской дипломатией нелегкая задача — отстоять условия мирного договора, каковой мы заключим с Портой.

— Вы считаете, Европа настоит на конгрессе?

— Ваше величество, это реальность.

— Александр Михайлович, я понимаю, мы вынуждены будем согласиться на мирный конгресс, если таковой потребуется, и вам на нем предстоит не единожды скрещивать шпаги, не уступайте достигнутого российской армией… Для России славянский вопрос — ее собственное дело, здесь полумерами не обойтись. Когда конгресс, дорогой Александр Михайлович, станет реальностью, заранее уведомите Лондон, Вену и Берлин: мы готовы вести разговор лишь по вопросам, затрагивающим общеевропейские интересы. Я имею в виду проливы.

— Именно об этом, ваше величество, я уже уведомил советника Жомини. По остальным пунктам мирного договора с Оттоманской Портой Россия сохранит твердость, даже если нас оставят в одиночестве, а уж коварная троица к тому стремится.

— Уповаю на вашу мудрость, князь, не знаю, какой наградой и одарить вас.

— Покоя жду вечного, ваше величество, а Господь и Россия воздадут мне должное.

Александр отвернулся, бросил раздраженно:

— Вы свободны…

В тот же день в доверительной беседе Горчаков сказал Милютину:

— Армия, любезный Дмитрий Алексеевич, исполнила свой долг, теперь слово за дипломатией. Однако предвижу баталии грознее плевненских. Биконсфилд, Андраши и Бисмарк мечтают видеть нас в положении Осман-паши, ан мы не турки.

— Согласен с вами, Александр Михайлович, на Германию сегодня мало надежды. Она держится довольно определенно, заявляя, что должна щадить Австрию.

— Скажу вам больше, любезный Дмитрий Алексеевич, я начинаю улавливать, как даже Франция поддакивает Англии. Складывается впечатление, что против России опять вся Европа. Вот вам и библейское: благодеяние наказуемо.

— Вы имеете в виду?..

— Опять-таки Францию, каковую немногим более двух лет назад Россия спасла от пруссаков.

— Не ошибаетесь ли вы, Александр Михайлович, в своем суждении о французском правительстве?

— Мое чутье меня не подводило. Стоит лишь проанализировать последнее заявление герцога Деказа.

— Но он только министр иностранных дел Франции.

— Любезный Дмитрий Алексеевич, хочу напомнить вам: известные действия министров иностранных дел есть отражение внешней политики государств. — Горчаков потер руки, сказал с чувством какой-то горечи: — Ах, как бы я желал, чтобы мой тонкий нюх на сей раз обманул меня…

Преображенец Силантий Егоров под Филиппополем сражался в самом горячем месте, где преображенцам предстояло перекрыть дорогу армии Сулейман-паши.

Сражение хотя и было неудачным для турок, но Сулейману-паше, однако, удалось прорваться и увести таборы на Адрианополь. Но Гурко преследовал его. Сулейман-паша думает: этот гяур буквально кусает его за пятки.

Турецкий военачальник злой. Готовый предстать перед грозными очами Абдул-Хамида, вот уже несколько суток проведя без сна, он последними словами поносит гяура Гурко, и никак не может взять в толк, как ему удалось перебраться зимой черев Балканы, и, сохранив силы, не давать передышки турецким военачальникам, и даже оказать помощь генералу Радецкому пленить Вессель-пашу. А теперь белый генерал Скобелев тоже включился в погоню за ним, Сулейман-пашой.

Уводя таборы, Сулейман-паша решил, Гурко настигает его и он поворачивает таборы с Адрианопольской дороги на Деде-Агач…

Идет преображенец Силантий Егоров, месит грязь. Он, как и другие солдаты, далек от стратегии высшего командования и дипломатических перипетий. Им всем виделось одно: конец войны и Дунайская армия, завершив освобождение болгар, возвратится домой в Россию…

Преображенцы идут в авангарде колонн. Обочь дороги остановил коня генерал Гурко, приподнялся в стременах, кричит:

— Поспешай, братцы, догоняй Сулеймана! Впереди Адрианополь, а там и Стамбул. В России и передохнем, братцы!

Авангард не делал привалов на обед, двигался до ночи, пожуют солдаты сухари, водой запьют и шагают дальше. И только когда сгустятся сумерки, остановит Гурко колонну и загорятся костры биваков. У костров обсушатся солдаты, чайку горячего попьют либо кипяточку, а спозаранку снова в путь.

С начала кампании Силантий Егоров счет верстам потерял, казенные сапоги того и гляди развалятся. На коротких привалах поднесет Силантий сапоги к костру, постучит заскорузлым ногтем по подошве, удивленно покачает головой, на чем только и держится…

Скажет удивленно:

— Это же надо в разум взять, солдат российский Силантий Егоров на своих двоих столь земель исходил, чего только не повидал. Бог даст, может, и главный город османов поглядеть доведется…

Главный город турецкий Силантию поглядеть не довелось, а вот Адрианополь увидал. Вывесили турки белый флаг, слабы оказались перед российским солдатом Силантием Егоровым… Убедившись, что Сулейман-паша изменил маршрут отступления и свернул на Деде-Агач к морю, Гурко с начальником штаба задумались.

— А не намерился ли Сулейман сыграть с нами в кошки-мышки?

— Вы, Иосиф Владимирович, думаете, что он может повести таборы вдоль моря?

— Как сказать, а предвидеть должны.

Созвали на совет генералов, и Гурко принял решение: за Сулейманом вслед пойдут с отрядами генералы Шувалов и Вельяминов, дабы встретить его с двух сторон и принудить сложить оружие.

О том и генерала Скобелева упредили. В тот же день вызвал Иосиф Владимирович генерала Краснова:

— Данил Васильевич, к тебе и твоим казачкам у меня просьба. Знаю, кони ваши подбились и люди устали.

— Да ты скажи, Иосиф Владимирович, що надо?

— Надо, Данил Васильевич, опередив колонны и не давая туркам опомниться, встать у ворот Адрианополя.

Оставив значительную часть болгарского войска конвоировать плененную армию Вессель-паши, Столетов со штабом вел ополченцев к Адрианополю вслед за армией генерала Гурко. Сохраняя дистанцию, за казаками генерала Краснова шли гвардейские полки. Летели на ветру расчехленные знамена, шагали ополченцы. По всей дороге болгары восторженно встречали освободителей. Впереди ополчения ехал Столетов. Сердце генерала наполняла гордость, не меньшая той, какую ощущали и дружинники, и народ, запрудивший обочину. К Адрианополю подходила российская армия и с нею болгарские войники. Вот они шагают в национальной форме, будущее армии свободной Болгарии.

На рысях проскакал Гурко со свитой.

Съехав в сторону, он натянул повод. Мимо него проходили полки, ездовые сдерживали, конные упряжки, гремели колеса орудий, зарядных ящиков.

Завидев генерала, солдаты еще больше подтягивались. Гурко подал знак Столетову, тот подъехал, встал рядом. Мимо проходили ополченцы. Столетов каждого из них знал в лицо и по имени, они, его воины, дороги ему, как собственные дети, ибо он, генерал, стоял у колыбели формирования ополчения. Многие из них были под Самарским знаменем на плоештинском лугу, немало полегло под Загорой и на Шипке, у Шейново и в других боях, и похороненные в братских могилах, лежат они рядом с российскими солдатами, а на место погибших каждый день приходят новые ополченцы…

Пропускал Столетов дружины, всматривался в воинов и вспоминал разговор с царем. Побывав на Шипке уже после капитуляции Хаджи-Осман-паши, Александр Второй сказал Столетову:

— Я с почтением относился к защитникам перевала, генерал, но увиденное превзошло мое представление о мужестве и воинском союзе российских и болгарских воинов. Передайте это ополченцам, генерал.

На что Столетов ответил:

— Ваше величество, созданное с вашего высочайшего соизволения и с помощью российской болгарское ополчение глубоко благодарно за честь с оружием сражаться за свою свободу и независимость.

— Да-да, поблагодарите дружинников…

Воспоминания Столетова прервал генерал Гурко:

— Будущая болгарская армия, Николай Григорьевич, должна с благодарностью помнить школу генерала Столетова…

Неожиданно, провожая взглядом проходившее ополчение, спросил:

— Извините, Николай Григорьевич, мое любопытство, нашел ли себе невесту поручик Узунов?

Столетов улыбнулся:

— Отыскал, ваше превосходительство, в Систово.

— Это хорошо, славянской дружбе надлежит крепнуть…

Поручик Узунов догнал ополчение под Адрианополем. Здесь его ждало письмо брата. Как и прежде, Василько подробно рассказывал о боевых делах в Забалканье, о ночном штурме первоклассной крепости Карс и что турки отступают, а Кавказская армия приближается к Эрзруму…

Мысленно Стоян увидел Василька, да так зримо, отчетливо, с его мягкой доброй улыбкой, открытыми светлыми глазами и ямочками на щеках…

На первом же привале Стоян сел за письмо брату.

В предместье Адрианополя Гурко остановил войска.

Вокруг города, к степному холмистому раздолью подходили дивизии, бригады, полки, батареи на конной тяге, зарядные ящики, фуры обоза, санитарные двуколки. Становились в море седого ковыля. И тотчас же ездовые разворачивали орудия жерлами на вражеский город.

Пятьдесят лет, со времен Русско-турецкой войны 1889 года не видели турки у стен Адрианополя такого скопления российских войск. И эта огромная армия генерала Гурко готова была идти на Стамбул.

Дивизии, бригады, полки охватили Адрианополь, ждут часа наступления… И тогда открылись городские ворота и делегация адрианопольских старейшин вышла навстречу русскому генералу.

Иосиф Владимирович сошел с коня, в окружении свиты и штаба подождал, когда делегация приблизилась. Ответил поклоном на поклон.

Городской голова в шелковом халате и зеленой чалме с подобострастной улыбкой заговорил, а рыжий турок-толмач переводил:

— Всемилостивейший Аллах наказал правоверных, и войска генерала Гурку-хана явились к городу светлого султана Абдул-Хамида. Мудрый и великий султан приказал не сопротивляться, сдать город Гурку-хану. Мы — пыль у ног великого султана и не смеем ослушаться его. Но мы просим милостью Аллаха мудрого и милосердного, не вели, Гурку-хан, своим аскерам занимать город. В городе нет таборов, они ушли с Сулейман-пашой.

Слушал Иосиф Владимирович, хмурился. Но вот он заговорил:

— Если в Адрианополе нет войск, гвардия не станет вступать в город. Город займет лейб-гвардии Московский полк, а комендантом назначаю генерала графа Шувалова. — Повернулся к свите: — Господа, определите дивизии и соединения на бивак согласно диспозиции.

С театра военных действий пришла радостная весть: войска генерала Гурко овладели Адрианополем. Российская армия готова начать марш к сердцу Оттоманской Порты.

По этому поводу в Санкт-Петербурге в Зимнем дворце давали бал. Гремела музыка, и все разговоры сводились к близкому скончанию войны. Царь не скрывал радости. Ухаживая за Долгоруковой, он бравировал:

— Нас отделяет от Константинополя всего сто пятьдесят верст. Представьте, Катенька, это как от Москвы до Рязани.

Государь говорил это своей возлюбленной Катеньке Долгоруковой, с которой его связывала десятилетняя любовь с той первой парижской встречи, Катеньке, ставшей после смерти жены Марии Александровны его морганатической женой.

Тогда, на балу, Александр наказывал Горчакову:

— В Сан-Стефано мы должны показать свой характер[36]. Надо поставить Европу перед свершившимся фактом.

День только начинался, а гвардия уже изготовилась: конные и пешие дивизии, бригады, полки, артиллерия. Двинулись из адрианопольского предместья по дороге, которая вела на Стамбул. Сопровождаемый денщиком и несколькими адъютантами, в сопровождении штаба и конвоя проскакал генерал Гурко, приветствовал войска на ходу. Ему дружно отвечали.

По данным разведки, турки не готовы к сопротивлению. Однако Иосиф Владимирович предчувствовал: взять Стамбул, столицу Оттоманской Порты, ему не дадут. Уже было известно, в защиту турецкой империи на Россию набросилась вся Европа. Европейская дипломатия даст бой российской делегации на конгрессе. Там постараются умалить победы российского оружия.

Становилось обидно за Россию и ее армию. Гурко не был политиком, он был солдатом и видел, каким трудом и какими жертвами давалась победа.

Уже на вечернем биваке, когда Иосиф Владимирович возвратился в штаб отряда, его подозвали к аппарату. Гурко прочитал ленту. Командующий Дунайской армией приказывал остановить гвардию до особого распоряжения…

Но Иосифу Владимировичу было понятно: никакого распоряжения впредь не последует.

Лондонские газеты надрывались, раздувая страсти. Истерия достигла своего апогея. Россию винили в агрессии и чуть ли не в попытке посягнуть на святая святых — британское морское владычество.

От лондонской прессы не отставала венская. Газетчики старой Вены спешили перещеголять друг друга, изощряясь убедить обывателя, что Россия теснит австро-венгерскую монархию, а создавая на Балканах крупное славянское государство, закладывает мину под покрывшийся плесенью Шенбрунн.

Парижская печать, предав забвению российское заступничество от пруссаков, теряла свою сдержанность. В Версале забыли топот сапог прусских гренадеров в приграничных районах.

Берлинские бюргеры, постукивая пивными кружками, во всем полагались на своего железного рейхсканцлера. А Бисмарк, поедая за ужином вторую дюжину свиных сосисок, жаловался своему слуге:

— Проклятые русские, они стоят у меня, как кость в горле. Не окажись в России ясновидящего Горчакова и готовых к подвигам солдат, мы бы уже решили вековую проблему…

Кабинет лорда Биконсфилда лихорадило. Несмотря на неоднократные предупреждения, наконец, на угрожающие маневры английского военного флота, российская армия не остановила наступление и продвигается к столице Оттоманской Порты.

Лайард информировал Биконсфилда о паническом страхе членов правительства Оттоманской Порты и о согласии султана немедленно начать переговоры. Абдул-Хамид готов принять все требования России.

Настроенный, как и королева Виктория, решительно, Биконсфилд готов вести флот в проливы, но министр иностранных дел лорд Дерби и статс-секретарь по делам колоний Карнарвак грозят отставкой…

Адмирал Хорнби жалуется, его эскадра сделалась предметом насмешек. Звоном якорных цепей и давлением в котлах Россию не устрашить.

Согласовав свои действия, Биконсфилд и Андраши пригласили российских послов, в Лондоне — Шувалова, в Вене — Новикова и потребовали предъявить условия русско-турецкого мира на обсуждение международной конвенции.

Послы обещали известить свое правительство, хотя, как они сказали, пункты договора касаются лишь интересов воюющих государств.

В последний день января стало известно: турки подписали перемирие на условиях, продиктованных Россией, и Абдул-Хамил не возражает принять мирный договор, коий изменит существующее положение не только на Балканах, но и в проливах.

Палата лордов в замешательстве, российская гвардия преодолела марш к Стамбулу, не встречая серьезного сопротивления османов. Создавалась реальная угроза: Россия может отобрать у султана ключи от проливов…

Лайарду было велено запросить ставку главнокомандующего Дунайской армии, когда российская армия остановит свой марш на Стамбул. На что великий князь Николай Николаевич поспешил успокоить: гвардия в столицу Порты не вступит, а ее продвижение объясняется условиями перемирия, в которых определены районы оккупации до Чаталджи и Булаира, в настоящий момент еще свободных от присутствия российских войск.

Ответ великого князя незамедлительно лег на стол английского премьера. Лайарду было приказано заручиться согласием султана на проход британских военных кораблей через проливы, а адмиралу — Хорнби ввести эскадру в Дарданеллы и, бросив якоря в Чанаке, ожидать дальнейших распоряжений.

Не успели улечься волны Эгейского моря, поднятые английскими эсминцами, как адмиралу Хорнби поступило новое указание — возвращаться в Бизекую бухту: Абдул-Хамид отказался пропустить корабли через Босфор, заявив Лайарду:

— Ах, если бы британское правительство выразило это желание хотя бы месяц назад, когда русские еще не перешли Балканы. Теперь же своим согласием я открою ворота своей столицы российским солдатам. Вам известно, что заявил царь Александр? Если Порта пропустит флот Англии в Черное море, он введет армию в Стамбул…

Посылая проклятия палате лордов и своему морскому ведомству, адмирал Хорнби мрачно бросил:

— Мои эсминцы не обрастут ракушками…

А какой-то злой шутник на здании английского посольства в Стамбуле наклеил объявление: «Между Безикой и Стамбулом утерян флот. Нашедшему будет выдано вознаграждение».

Армия генерала Гурко вступила в Сан-Стефано.

Под Сан-Стефано шайка кривого Селима спозаранку наскочила на походную колонну генерала Гурко. В пешем строю шли батальоны, двигалась дружина болгар, ехал полк кубанцев. В первой сотне запевала завел песню:

Казаки, подремывая в седлах, подхватили недружно, и песня вскоре угасла.

По низине стлался молочный туман, солдаты переговаривались негромко.

— У нас, на вологодчине, поди, снегов навалило, морозы лютуют, а тут ровно осень сырая.

— Снежок, какой днем припорошил, и тот земля забрала.

— Зима без снега и не зима! Как вспомнишь архангельщину свою, деревню родную, тоска-кручина заедает. Из бани выскочишь, аки благ, аки наг, в сугроб нырнешь — и сызнова на полок, парком да веничком тело тешишь. Оно красное да нежное, что у дитяти грудинка.

— А опосля того с девкой побаловаться! — озорно добавил какой-то солдатик.

Рота поручика Узунова шла в голове отряда. Все вокруг было тихо и не предвещало появления турок. Башибузуки вынырнули из тумана, как тени. Захлопали выстрелы. Неожиданно удар толкнул Стояна в грудь. Теплая липкая кровь растеклась под рубахой. Сделалось приторно тошно, в голове закружилось, помутнело сознание. Узунов склонился к гриве коня, медленно сполз под копыта.

И уже не слышал Стоян команды полковника Кухаренко:

— Первая сотня, в до-огон!

Развернулись казаки, настигли башибузуков, рубили без жалости. Казак-запевала, румяный, длиннорукий налетел на Селима. Зазвенела сталь, закружились кони. Привстал казак в стременах, изловчился. В удар вложил всю силу. От плеча и до седла надвое развалил кривого Селима.

Райчо Николов писал в Кавказскую армию в Эриванский отряд поручику графу Василию Андреевичу Узунову:

— Судьбе было угодно свести меня с вашим братом… Мы делили с ним пищу и кров, отражали неприятеля и участвовали в наступлении, Стоян был для меня младшим братом. Я привез его в дом Светозары, но их мечты не сбылись. Графа Узунова не стало на марше к Чаталдже. Его рота продвигалась в авангарде, когда на нас нашли конные башибузуки. Они обстреляли дружинников. В той перестрелке и погиб Стоян. Как тысячи российских солдат, он отдал жизнь во имя независимости Болгарии…

Я посылаю вам, граф Василий Андреевич, его неоконченное письмо.

«Сегодня я воротился из Систово. Я поехал туда, получив отпуск от генерала Столетова, которого сопровождал на Лысую гору к Хаджи-Осман-паше. Миссия парламентера у Николая Григорьевича оказалась весьма трудной, но увенчалась успехом. В Систово я провел пять дней… Господи, это были лучшие дни моей жизни… И знаешь, Василько, теперь, когда я снова среди моих болгарских друзей, дружинников, хочу поделиться с тобой своим сокровенным, у моей Светозары будет сын. Да, я убежден. Мы заранее решили назвать его в честь нашего деда графа Петра Андреевича. Он, презрев злые языки, привез невесту из Болгарии, ставшую нам с тобой и бабушкой, и матушкой…

Знаю, ты улыбаешься, читая эти строки, и думаешь, а если дочь? Что же, тогда имя ей будет Росица…»

С 18 октября 1877 года и по 8 января 1878 года в особом присутствии правительственного Сената длился процесс 193. Подсудимые обвинялись в покушении на государственный строй империи, 88 были приговорены к каторге, другие к ссылке.

Поликарпа Саушкина с товарищами увозили на поселение в российскую глухомань, к Белому морю.

От стражников Поликарпу было известно, что в Петербурге и иных городах имеют место волнения среди фабричного люда.

Жандармы говорили:

— Скоро войне конец, настанет примирение, и тогда государь примется за вас…

В беспорядках винили нигилистов и не хотели замечать, что вся российская действительность вела страну к революции.

Тщетно пытались бороться с революционным движением. В ответ на применение к политическим заключенным экзекуций народники ответили террором. В январе 1878 года на Гороховой в Санкт-Петербурге Вера Ивановна Засулич стреляла в петербургского генерал-губернатора генерала Трепова…

Этот выстрел всколыхнул революционную Россию, но в международной печати он остался мелким эпизодом. Взоры политиков и журналистов были обращены к Сан-Стефано. Неожиданно маленький городок Оттоманской Порты под Стамбулом стал предметом больших обсуждений. За ходом переговоров в Сан-Стефано следили пристально. И хотя переговоры шли при закрытых дверях, многое просачивалось преждевременно, давая пищу журналистской братии.

Канцлер Горчаков, листая по утрам газеты, брюзжал:

— Пашквилянты, умней бы чего напридумали.

А накануне говорил Жомини:

— Любезный Александр Генрихович, видимо, у османов короткая память, так намекните им, генерал Гурко, ключи от ворот Стамбула держит в своих руках, а российский солдат готов распахнуть их. Стоит лишь дать команду. Отправить депешу о том в Константинополь послу Игнатьеву, дабы тот в Сан-Стефано не поступился ни одним пунктом договора.

Но граф Игнатьев и без указаний давил на Саффет-пашу, диктуя нелегкие для Порты условия мира.

Убедившись, что Англия дальше угроз не пойдет, Турция согласилась на Сан-Стефанский мирный договор, отвечающий интересам России, Болгарии, Сербии и Черногории.

Подписав его условия, Саффет-паша горько изрек:

— Европа покинула нас, после того как побудила к войне с Россией…

А покидая Сан-Стефано, заметил Игнатьеву:

— Я всегда знал, инглизы коварны, но к чему было бряцать оружием и мутить воду Золотого Рога и Эгейского моря своими военными кораблями?

Игнатьев усмехнулся:

— Сиятельный Саффет-паша, история учит.

Тот поклонился.

— Прошу вас, граф, передайте вашему императору, а паче канцлеру, чтобы генерал Гурко увел гвардию от Стамбула. Дым солдатских костров тянет во дворцы светлейшего султана…

Европа не ожидала подобного мирного договора. Оттоманская Порта, гроза Востока, унижена и раздавлена, а Россия, два десятка лет как отлученная от Черного моря, вдруг становится морской державой и от нее будет зависеть, войдут ли корабли в проливы.

Бисмарк сказал:

— Я думал, России нужно несколько бунчуков[37] пашей да победная пальба в Москве, но Александр и Горчаков заставляют нас проглотить горькую пилюлю. Они перекроили карту Европы так, как они это задумали.

Сан-Стефано прозвучал как взрыв бомбы, вызвавший короткий шок в правительственных кругах европейских государств, после чего разразилась дипломатическая буря, заставившая российское правительство согласиться на созыв Берлинского конгресса. Но прежде Горчаков побывал в Вене.

Австро-Венгрия усмотрела в Сан-Стефанском договоре нарушение Рейштадской и Будапештской конвенций, заявив, что границы Болгарии по перемирию значительно шире предусмотренных по этим соглашениям.

Кабинет Биконсфилда лихорадило. Лорды гневно обрушились на Россию, обвиняя в посягательстве на Парижский договор: она-де посягает на целостность Турции. И тут же раздавались голоса, призывающие взять у Порты Кипр и Египет, якобы для того, чтобы предупредить расширение российской экспансии на район Суэцкого канала.

От приезда Горчакова в Вену Андраши многого не ожидал. Россия не откажется от создания на Балканах славянского государства, а он, Дьюла Андраши, если встала так остро речь о Болгарии, согласен видеть ее разделенной на две автономные области: одна под протекторатом Оттоманской Порты, другая под протекторатом австро-венгерской монархии.

Однако российский канцлер и слышать о том не хотел, заявив в Шенбрунне:

— Наша внешняя политика зиждется на постоянстве и, как было обусловлено прежде, Вена получит протекторат над Боснией и Герцеговиной, и не более.

От такой категоричности Андраши даже растерялся. Мягкий тон он сменил на скрытые угрозы:

— Ваша внешняя политика, князь, вызывает неудовольствие не только нашего кабинета.

Губы Горчакова тронула легкая усмешка.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду английский кабинет.

— Разве лорд Биконсфилд уполномочил вас говорить от имени его кабинета?

Андраши смутился:

— Вы неправильно меня истолковали.

— Весьма возможно. Но вы упомянули Британию.

— На сегодня, князь, во внешней политике у Австро-Венгрии с Англией больше точек соприкосновения, чем с Россией, к сожалению. Лично я бы этого не желал.

— Мы тем более. Наш император питает к вашему глубокую симпатию, а история взаимоотношений России и Австро-Венгрии изобилует добрыми отношениями более, нежели отрицательными.

— Создание независимой Болгарии, которая в своей политике ориентируется на Россию, нас беспокоит.

— Отчего же? Если Болгария будет создана на правах независимой, то и ее внешняя политика должна ориентироваться только на интересы своего государства и своего народа. И потом, к чему столь могучему государству, как Австро-Венгрия, опасаться Болгарии? Думаю, Стамбул для Вены грознее. Тем более, когда во дворце султана англичане чувствуют себя хозяевами. Считаю, это опасно и для нас, и для вас.

— Австро-Венгрия не относится к черноморским державам.

— Это еще не означает, что ей безразлично, чьи корабли бороздят Черное море и поднимают дунайскую волну…

Венские встречи между Андраши и Горчаковым не привели к установлению единства взглядов России и Австро-Венгрии. Российский канцлер покинул Вену с твердым убеждением — на предстоящем конгрессе столкновения неизбежны…

А в штабе Дунайской армии главнокомандующий великий князь Николай Николаевич на совещании, задержав генералов Гурко и Радецкого, говорил возмущенно:

— Неблагодарные австрияки, давно ли они дрожали при появлении башибузуков? А теперь готовы в вступать в обнимку с британцами против России, грозят нам войной. Им мало Боснии и Герцеговины.

— Австрия и Британия рядятся в тогу защитников Оттоманской Порты, но молчали, когда турки резали славян и разрушали православные храмы, — сказал Радецкий. — Может, они повели бы себя менее задиристо, вступи генерал Гурко в Стамбул.

— Пожалуй, нет, Федор Федорович, это бы еще больше взбудоражило европейскую дипломатию. — Великий князь посмотрел на карту. — А не перебросить ли нам Балканский отряд к границам Австро-Венгрии?

— Впервой ли австрийцам предавать российского солдата? — заметил Гурко. — Мы готовы напомнить им, что у России не все резервы исчерпаны…

— Пожалуй, вам, Иосиф Владимирович и Федор Федорович, надо быть готовыми встать со своими отрядами к границам с Австрией. Дабы австрияки знали: испугать Россию нельзя…

— Когда сражаются армии, проверяется всесторонняя подготовка к войне, — заметил Гурко. — В том числе штабная, военно-стратегическая и тактическая. Но не хотел бы я оказаться в роли нашего канцлера, который выдерживает ныне на конгрессе дипломатический натиск европейских стран, чьи интересы сошлись на границах Оттоманской Порты и в водах черноморских.

— Вы правы, Иосиф Владимирович, — согласился великий князь. — От этих коварных хитрословов, их наглости государства-победители подчас остаются обделенными… Пожалуй, нашей делегации доведется выдержать серьезный натиск…

— С той поры, когда нашу внешнюю политику принял князь Горчаков, мы свои интересы блюдем, — заметил Радецкий.

— Канцлер, достойный России, — кивнул главнокомандующий.

В кабинет внесли кофе. Великий князь пригубил чашечку и тут же отставил. Посмотрел на Гурко:

— Что вы думаете, Иосиф Владимирович, устоит ли князь Горчаков, удержится ли против нападок на самостоятельность Болгарии?

— Ваше высочество, со времен Византийской империи Болгария не имела государственного образования и то, что она его ныне получит его, дело рук России, дай Бог болгарам помнить об этом. Но ведь говорят же, благодеяние наказуемо. И кто знает, может, пройдут десятилетия, сменятся поколения и забудут болгары, как гибли за ее свободу российские солдаты, как создавали ей армию, в своих военных училищах готовили ей офицерский корпус. Весьма возможно, еще и попрекать в чем-либо Россию-матушку станут.

— Ну, генерал Гурко, слишком мрачную картину вы рисуете, — поднял брови великий князь. — И какой совет дадите?

— Мой совет таков, ваше высочество, уж коли мы солдатские жизни не жалели и народ болгарский от неволи освободили, так давайте же заставим всех, за кого Россия кровь проливала, уважать народ русский, дань ему отдавать…

— А ведь Иосиф Владимирович, поди, прав, — поддержал Гурко генерал Радецкий.

— Весьма возможно, — кивнул главнокомандующий, — стоит нам вспомнить уроки польских мятежей. — Великий князь поднялся. — Благодарю вас, господа. Прошу вас продумать возможность переброски ваших отрядов к границам Австро-Венгрии.

Атмосфера была как бы насыщена порохом. Одно неосторожное обращение с огнем — и Европа взорвется. Лорд Биконсфилд продолжал угрожающе размахивать пылающим факелом. Петра Шувалова затаскали в британское министерство иностранных дел, пока наконец российский посол не ответил раздраженно:

— Ко всем вашим канавам мы касательства не имеем, но и вы не лезьте в нашу черноморскую лужу.

Своим же сотрудникам на последующие звонки велел отвечать: «Господин посол болен».

Андраши усердно раздувал тлеющий фитиль. Встретив на прогулке в парке российского посла Новикова, Дьюла Андраши заметил раздраженно:

— Вы создаете зависимое от вашей политики славянское государство на Балканах. Прошу информировать Петербург, что в Шенбрунне этого не потерпят…

О возвращении Дунайской армии в Россию до окончательного решения всех спорных вопросов не могло быть и речи. Император Александр Второй писал брату, великому князю Николаю Николаевичу: «Англия ищет только предлог, чтобы объявить нам войну».

Европейский конгресс стал необходимостью. Россия склонна была провести его в Баден-Бадене. Австрия настаивала на Вене. Пруссия и Англия делали вид, что на конгресс не явятся.

Горчаков обратился с посланием к Бисмарку, предложив местом конгресса Берлин, а железному канцлеру отводил роль председателя.

Рейхсканцлер Бисмарк хохотал гомерически, предвкушая скорую дипломатическую схватку. Постукивая каблуками кованых сапог по дворцовому паркету, канцлер, будто фельдфебель на плацу, чеканил императору Вильгельму:

— Ваше величество, Европа накануне кульминационных событий, и на Берлинском конгрессе нам, немцам, предстоит рядиться в тогу миротворцев, ни на пфенниг не поступаясь собственной выгодой…

В ожидании конгресса Бисмарк удалился в свое поместье Фридрихсруе, что близ Гамбурга.

В самом конце марта Горчаков направил в Вену графа Игнатьева.

— Граф, — сказал российский министр иностранных дел, — посылая вас в Шенбрунн, предпринимаем еще одну попытку договориться с Австрией по спорным вопросам. Хотя я, милостивый государь, в эту затею не сильно верю, ибо недавно проделал в Вену бесполезный вояж. Аппетиты австрийцев непомерны, их уже не устраивает Босния и Герцеговина, им подавай политический и экономический контроль над всем Западным Балканским полуостровом. Франц-Иосиф мечтает иметь выход к Салоникам и Эгейскому морю… Однако поезжайте, любезный Иван Павлович, с Богом…

Игнатьев возвратился в Санкт-Петербург ни с чем.

Вопрос о мире или о войне не приблизился к развязке. Россия оставалась непреклонной, Англия и Австрия угрожали боевыми действиями. Биконсфилд издал указ о призыве резервистов.

Министр иностранных дел Британской империи лорд Дерби подал в отставку. Лорд Биконсфилд поручил новому министру Солсбери повести с российским послом графом Шуваловым тайные переговоры. Но всякое тайное становится явным. Выяснилось: Англия, соглашаясь на присоединение к России придунайского участка Бессарабии, Карса, Батума, требовала разделить Болгарию на две части — северную и южную, а границей между ними должны были служить Балканы.

Канцлер Горчаков с досадой изрек:

— Российские солдаты не жалели живота своего, дабы видеть свободной Болгарию…

По дороге в Петербург Шувалов не преминул навестить своего друга Бисмарка в его охотничьем замке Фридрихсруе.

За бокалом рейнского рейхсканцлер сказал графу:

— России надо проявить уступчивость. Ваш уговор с англичанами снимает вопрос: быть или не быть войне между вами и Англией. А одна Австрия начать боевые действия с русской армией не решится.

В Санкт-Петербурге весна еще не взяла свое, снег осел, но не стаял, ночами держались морозы.

В обеденный час Горчаков спустился по широкой мраморной лестнице Зимнего дворца, по ту и другую сторону которой застыли бравые гренадеры. Проворный швейцар с осанкой генерала помог надеть шубу, распахнул дверь перед российским канцлером.

У царского подъезда Александра Михайловича дожидались легкие саночки. (Горчаков не спешил пересаживаться в коляску, сани меньше трясло на булыжной мостовой.) Кучер разобрал поводья, и сытые застоявшиеся кони, пританцовывая, пошли в рысь.

— Смотри, Ванька, опрокинешь, с тебя шкуру спустят, а моих костей не соберут!

— Ниче, барин, доставлю в целости!..

Вот и Певческий мост. Министерство иностранных дел России.

Покуда Горчаков выбирался из саночек и волочил ноги по коридорам в свой кабинет, сотрудники успели сообщить советнику Жомини о приезде министра.

— Любезный Александр Генрихович, — встретил Жомини Горчаков, — государь согласен с нами по всем пунктам, какие нам предстоит отстаивать в Берлине. Император, слушая графа Шувалова, сказал, что Сент-Джеймский кабинет требует полного пересмотра Сан-Стефанского договора, будто не мы, а они одержали победу над Портой. Я ответил Петру Андреевичу: страшусь политической изоляции, коей нас попытаются окружить на конгрессе, но Россия не подсудная, а страна победительница, и мы будем решительно отклонять притязания англичан и австрийцев…

Горчаков помолчал, потом снова заговорил:

— Не доведи Бог расхвораться, тогда на конгрессе меня заменит Шувалов. Хотя я бы желал видеть в этой роли графа Николая Павловича Игнатьева. Но такова воля государя. — Канцлер вздохнул, пожевал губами. — В трудный час для России сел я в кресло министра, в нелегкий час покину его.

Жомини молча согласился. Горчаков подошел к камину, погрел озябшие руки. Потом подставил огню спину.

— Поясница болит, а еще больше душа. — Неожиданно хитрая усмешка тронула тонкие губы. — Утром встретил Швейница и сказал ему: в свое время наш покойный государь Николай Павлович водил дружбу и верил императору Австро-Венгрии, а он, неблагодарный, спокойно взирал, как нас били в Крыму французы, англичане и турки. Не вытрут ли немцы английский плевок сегодня? На что Швейниц заверил: на конгрессе рука нашего канцлера будет в вашей руке, князь.

— Можно ли верить германскому послу? Ему всегда недоставало искренности.

— Как и Бисмарку. Дипломатия рейхсканцлера покоится на мордобитии и коварстве, а интрижки прусского канцлера шиты белыми нитками.

— Рейхсканцлер намерен обращаться с Европой, как его предки-портняжки со штукой сукна, ваше сиятельство.

— Так-то так, дорогой Александр Генрихович, однако любить мы не любим прусского канцлера, а лобызаться с ним доведется. Он председатель конгресса, и в дипломатических раундах с Андраши и Биконсфилдом будем надеяться хотя бы на малую поддержку Бисмарка… В Берлин мы должны отправиться, готовые ко всяким неожиданностям. Постараемся отстоять основные пункты Сан-Стефанского договора. — Горчаков вздохнул. — Ах, любезный Александр Генрихович, я свято верил в незыблемость союза трех императоров. Но теперь я горько разочаровался: более всего хочет ослабить Россию Германия.

Жомини раскрыл синего сафьяна папку.

— Ваше сиятельство, лондонские сведения. Новый министр иностранных дел Солсбери обнародовал циркуляр к дипломатическим представителям Англии, в коем обвиняет Россию в распространении преобладания на Востоке, а будущую Болгарию как проводника русского влияния на Балканах.

— Вы, барон, неизменны. Всегда оставляете на закуску какую-нибудь микстуру. Что же, дадим знать лорду, что созданная сообща Болгария не может быть поставлена в зависимость от России, что она есть самостоятельное государство, а не вассальная от России земля… Касательно Бессарабии, так это наш утраченный край. А Батум и иные кавказские города — то право России помочь многострадальному армянскому народу и ни в коем разе не угрожает европейскому статусу.

Накануне конгресса в Берлине социалист Нобилинг покушался на кайзера Вильгельма. Выстрел привел Бисмарка в ярость. Созвав политических чиновников, рейхсканцлер сурово отчитывал их:

— Созданная мною Германия должна являть собой образец покоя и порядка, и, если объявились террористы, нам следует задуматься: уж не вылез ли германский социализм из своих испачканных пеленок?

Рейхсканцлер проплелся вдоль застывшей шеренги блюстителей порядка, задержался перед полицай-президентом:

— И это когда прибывают иностранные делегации…

Бюргеры судачили о покушении на кайзера, а дипломатов заботил предстоящий конгресс. Ожидали политического скандала, строили прогнозы. Печать называла Англию и Австрию прессом, неумолимо давящим на Горчакова…

Накануне отъезда из Вены Дьюла Андраши имел аудиенцию у императора Франца-Иосифа, и тот, приглаживая пышные усы, недвусмысленно дал понять министру, чтобы он не впутывал Австрию в военный конфликт.

— Ваш альянс с Биконсфилдом не должен обнадеживать Англию, будто Австро-Венгрия подставит своих солдат под русские пули в угоду британскому флагу. Я соглашусь на совместные военные упражнения, когда увижу, как мои полки маршируют под барабанную дробь в единых колоннах с полками королевы Виктории…

Лорд Биконсфилд не нуждался в напутствии Виктории. Премьера и королеву заботили морские пути к Ближнему Востоку и в Индию.

Что до императора российского, то он только и сказал Горчакову:

— Во всем полагаюсь на вас, Александр Михайлович. Знаю, вы сделаете все возможное…

А Милютину заметил:

— Жалею, Дмитрий Алексеевич, что остановил корпус Гурко под Стамбулом. Уверен, гвардия пронесла бы свои победоносные знамена по улицам покорной столицы Оттоманской Порты… Теперь эта йоркширская свинья Виктория считает, что нас испугали ее обросшие ракушками дредноуты. А распинавшийся в братской любви Франц-Иосиф решил, что мы и дальше пойдем ему на уступки.

Потом задумался. Милютин молчал. Но вот Александр спросил:

— Скажите, Дмитрий Алексеевич, можно ли за добро платить черной неблагодарностью?

— Благодеяние, ваше величество, иногда может быть наказуемо. Вы имеете в виду Австрию?

— Нет, собственный народ. Я сделал все, чтобы облегчить его положение, отменил крепостное право и решил земельный вопрос, расширил полномочия земства, суд сделал состязательным, отказался от рекрутской повинности… Так отчего покушаются на меня всякие нигилисты, бомбисты, почему моей смерти жаждут?

— Ваше величество, на террор надо отвечать террором.

— Может, и так, но я хотел бы, чтобы Россия пошла по пути буржуазному, по пути процветания демократии.

— Но так и будет, ваше величество.

— Дай-то Бог. Я очень надеюсь.

— О вашем здравии, государь, Россия молится.

— Верю в народ русский, Дмитрий Алексеевич… И еще прошу Всевышнего, чтобы не оставил без своего покровительства нашу делегацию в Берлине.

Германская столица встретила российскую делегацию пасмурным небом, моросящим дождем. Берлинский вокзал из темно-красного кирпича, с закопченными, давно немытыми окнами, выглядел довольно мрачно. Высокие стеклянные навесы прикрывали мощенный булыжником перрон.

Сопровождаемый Шуваловым, Горчаков выбрался из вагона. В немецком поезде, в который делегация пересела на границе (европейская железнодорожная колея узкая), купе тесные и неудобные.

В пути российского канцлера потрясло изрядно. Разболелись ноги, хотелось полежать, отдохнуть, Горчаков брюзжал:

— Скверный город, того и гляди, протопают сапожищами пруссаки с ружьями наперевес… И погода мерзкая, промозглая. Как бы не расхвораться. Вы уж, любезный Петр Андреевич, берегите свое здоровье. Ежели чего, вам отбиваться от англо-австрийских бульдогов.

На вокзале их ждал посол России в Берлине Убри и чиновники германского министерства иностранных дел. После взаимных приветствий Горчаков спросил посла:

— Не внесло ли каких изменений в распорядок конгресса здоровье императора Вильгельма?

— Нет, ваше сиятельство.

— Итак, господа, как говаривали наши далекие предки: «Потягнем же, братие!»

Узнав, что российскую делегацию возглавил Горчаков, Бисмарк не сдержал гнева. На приеме во дворце, едва прослушав наследного принца Фридриха-Вильгельма, провозгласившего здравицу монархам и пожелавшего успеха конгрессу в умиротворении Европы, железный канцлер отвел Шувалова в сторону:

— Вы привезли с собой развалюху Горчакова, что меняет мое отношение к России. Мы с вами, граф, останемся друзьями, но я не позволю вашему канцлеру на конгрессе влезть мне на шею и обратить меня в свой пьедестал, как он того добился три года назад.

Шувалов развел руками:

— Речь идет не о личных отношениях ваших к князю Горчакову, а о дружественном расположении Германии к России. Мы хотим иметь наступательный и оборонительный союз между нашими странами.

— Я предлагал это вашему канцлеру, — оборвал Шувалова Бисмарк. — Заверял, что Германия поддержит Россию против Турции. Мы соглашались выставить вспомогательную армию в сто тысяч солдат в обмен на согласие России не мешать нам решать спорные вопросы с Францией. Но на нашем пути встал Горчаков с вашим императором. И теперь вы смеете заявлять о дружественном расположении…

Шувалов передал содержание разговора Горчакову, не преминув упомянуть и про «развалюху».

Российский министр иностранных дел нахмурился.

— Бисмарк прав, физически я развалюха, но мозг мой по-прежнему ясен и гибок. Железный канцлер, любезный Петр Андреевич, отплачивает нам валютой за валюту. Он не забыл тот день и час, когда мы с государем помешали пруссакам промаршировать по земле Эльзаса и Лотарингии и поставить на колени французов… Сегодня Бисмарку нет нужды прикрываться заявлением о вековой дружбе между Берлином и Санкт-Петербургом. Выдержав паузу, добавил: — Подобные откровения председателя конгресса заставляют нас, любезный Петр Андреевич, быть готовыми ко всяким неожиданностям и проявлять осторожность и твердость.

Минул месяц…

Месяц российская делегация в полном одиночестве отражала ежедневные атаки европейской дипломатии, где оружием служили шантаж и угрозы.

13 июля 1878 года Берлинский трактат наконец был подписан.

Перед отъездом в последний день князь провел за письменным столом. Он готовил отчет о конгрессе.

Давно отцвели липы на Унтер-ден-Линден, но приторно-сладкий дух, замешанный на сырости Гольфстрима, еще носился в воздухе.

Из открытых дверей ресторана вырывалась музыка и гул голосов.

Горчаков встал, подошел к окну. Блекло горели газовые фонари, щедро светились рекламы магазинов, уличные торговки продавали горячие сосиски и бутерброды, жарили на мангалах каштаны…

Утром российская делегация покинет Германию. Князь неважно чувствовал себя в Берлине, дышалось с трудом, легкие свистели, как дырявые кузнечные меха. Особенно болели ноги. Иногда недомогающий российский канцлер не присутствовал на заседаниях конгресса, и тогда к нему являлся Шувалов с докладом и испрашивал совета…

По ту и другую сторону улицы тек говорливый людской поток. Катили по булыжной мостовой экипажи, фаэтоны, проезжали верховые. Цокали копыта, стучали кованые колеса карет…

Горчаков вернулся к столу, записал: «В Берлине Бисмарк оставил нас в изоляции перед представителями Австро-Венгрии и Англии…»

И снова князь мысленно перенесся к работе конгресса. При открытии Бисмарк фарисейски призывал делегатов к взаимному уважению и уступкам, на что Горчаков заметил Шувалову:

— Железный канцлер выступает, как частный маклер, однако его язык выражает нечто противоположное тому, о чем он думает.

Дьюла Андраши уже в первой речи подверг сомнению необходимость существования самостоятельного болгарского государства с соответствующими границами. Австрийского министра поддержал Бисмарк. Обратив взгляд на Горчакова, он как бы задавал ему вопрос:

— Стоит ли России рисковать, балансируя на грани войны с соседней великой державой из-за большего или меньшего протяжения границ Болгарии?

Отбросив английскую чопорность, лорд Биконсфилд держался вызывающе. Его речи были крикливыми, запальчивыми. Он обвинял Россию в концентрации армии под Стамбулом, на что Горчаков ответил ему невозмутимо:

— Дунайская армия продолжает оставаться на исходных позициях, и тому виновница Англия. Она подстрекает Порту. Но я бы хотел задать вопрос сэру лорду Биконсфилду: зачем британские дредноуты маневрируют у Босфора и объявлен призыв резервистов в английскую армию? И еще, господа, вам прекрасно известны факты массовой резни христиан в Оттоманской Порте, как на Балканах, так и на Кавказе. Разве вы желаете повторения кровавой оргии?

Почти на каждом заседании Горчаков твердил:

— Пока не создана независимая Болгария, российские солдаты останутся на Балканах для поддержания порядка…

Опасения Горчакова сбылись. На конгрессе Россия оказалась в изоляции. Он, министр иностранных дел, почувствовал это на первых заседаниях…

Князь недоволен собой, болезнью, его раздражал состав российской делегации. Он хотел взять в Берлин Игнатьева, но государь навязал Шувалова. Убри оказался безгласной личностью. Военный советник генерал Анчурин не имел голоса.

Ни Черногорию, ни Сербию не допустили к участию в конгрессе, игнорировали их государственные интересы.

— Да-с, — вздохнул Горчаков, — Биконсфилд и Андраши сыграли в одну дудку.

Российскому министру иностранных дел передали разговор, состоявшийся между Биконсфилдом, Андраши и Деказом на приеме в английском посольстве.

— Наша цель — ликвидировать победу России, — сказал британский премьер.

— Только ли? — удивился француз.

— И укрепить наше влияние на Ближнем Востоке, герцог, — закончил Биконсфилд.

В разговор вмешался Андраши:

— Австро-Венгрию волнует Западная Европа и особенно Балканы. Мы обязаны предотвратить создание нового славянского государства.

Горчаков подумал об Игнатьеве. Еще в Сан-Стефано тот отстаивал идею союза балканских народов. Накануне отъезда делегации в Берлин граф сказал Горчакову, что он-де против того, чтобы Босния и Герцеговина отошли к Австрии…

…Да, здесь в Берлине Игнатьев был бы надежным помощником ему, Горчакову, Игнатьев не Шувалов. От российского министра иностранных дел не укрылось, что его планы нередко становились известны Бисмарку прежде, чем он, Горчаков, с ними выступит на заседании конгресса.

Берлинский конгресс заставил Россию поступиться некоторыми статьями Сан-Стефанского договора… У Болгарии урезали южную часть Черноморского побережья. Австрия вводила войска в Боснию и Герцеговину… Англия добилась права на Кипр… Встал на пути объединения армянского народа, вернув Западную Армению под власть Турции…

Горчаков не раз вспоминал разговор с царем. Как-то Александр сказал ему:

— Овладев Карсом, Баязетом, Ардаганом и иными землями, захваченными турками, мы воссоединяем обе части Армении.

На что он, российский канцлер, ответил:

— Ежели на конгрессе нам не удастся отстоять единую Армению под российским правительством, предчувствую многие страдания народа армянского, коему суждено будет оказаться в составе Оттоманской Порты.

Что и случилось.

Подписав Берлинский трактат, Горчаков заметил Шувалову и Убри:

— Султан не простит Лондону Кипра, а Вене — Боснии и Герцеговины.

— Ваше сиятельство, — сказал Убри, — Бисмарк заявил корреспонденту газеты «Таймс», что дал миру сколько возможно и содействовал его сохранению.

На губах Горчакова скользнула ироническая усмешка:

— Германский рейхсканцлер такой же миротворец, как факельщик у стога сена…

В Санкт-Петербурге российскую делегацию встретили граф Игнатьев и Жомини. Настроение у Горчакова мрачное. Игнатьев обронил со вздохом:

— Могу констатировать, ваше сиятельство, Берлинский договор сделан под австро-английским соусом.

Канцлер остановился, посмотрел на Игнатьева, затем перевел глаза на Жомини:

— Господа, начинается новый виток в восточном вопросе. С сожалением оставляю его своим преемникам.