Когда мы проезжали мост, я глянула вниз, решив, что под нами высохшее русло реки, однако увидела странно покосившийся столб, бурные заросли травы и сорняков. Строения, что когда-то стояли здесь, видимо, давно рухнули, но кое-где все же сохранились приметы существовавшей здесь некогда железнодорожной станции.

Мы пересекли поселок, который по количеству одинаковых домов, пожалуй, можно было бы считать довольно большим городом, а через две-три мили наша машина въехала через украшенные замысловатым орнаментом ворота в парк.

Поместье было похоже на то, из которого меня увезли, — те же ухоженные клумбы, бархатные лужайки, весенние цветы, но здания здесь были совсем другими: небольшие дома разного стиля, иные напоминали просторные коттеджи. Мои болтливые спутницы притихли и с опаской смотрели по сторонам.

Машина на мгновение остановилась, и малютка-водитель справилась у амазонки, одетой в комбинезон, с лотком для кирпичей на плече, куда нам ехать. Та указала дорогу и, увидев меня в окно машины, доброжелательно и почтительно улыбнулась. Вскоре мы остановились перед крыльцом двухэтажного особняка в стиле эпохи регентства.

На этот раз никто не предложил мне больничную каталку. Малютки-санитарки, к которым присоединилась водитель машины, суетясь и подпирая меня со всех сторон, помогли мне преодолеть все препятствия и войти в дом.

С трудом протиснувшись в открытую дверь, я очутилась в красивой комнате, изысканно меблированной в стиле той же эпохи, где в кресле с высокой удобной спинкой перед горящим камином сидела седая женщина в пурпурного цвета шелковом платье. Лицо и руки свидетельствовали о том, что она очень стара, но ее живые глаза светились умом.

— Рада приветствовать вас, дорогая, — произнесла она отнюдь не старческим голосом.

Она указала глазами мне на стул, но потом, еще раз окинув меня взглядом, произнесла:

— Я думаю, на диване вам будет удобней.

Я с сомнением и опаской посмотрела на диван — прекрасный образчик салонной мебели восемнадцатого века.

— Он выдержит такую тяжесть? — с сомнением спросила я.

— О, конечно, — сказала она не очень уверенно.

Моя свита осторожно усадила меня на диван и в испуганном ожидании замерла. Когда диван, жалобно скрипнув, однако же, выдержал мой вес, старая леди отпустила санитарок и, взяв в руки серебряный колокольчик, позвонила. В комнату вошла хоть и крохотная, но самая настоящая горничная.

— Принесите вина, Милдред, — распорядилась, старая леди. — Вы пьете вино, дорогая?

— Д-да, да, благодарю вас, — сказала я каким-то ослабевшим голосом. — Простите, миссис… мисс…

— О, мне следовало бы сначала представиться. Меня зовут Лаура. Не мисс и не миссис, а просто Лаура. А вы, я знаю, Оркис, мамаша Оркис.

— Так они зовут меня здесь, — с отвращением согласилась я.

Глаза наши встретились. Впервые за все это время я прочла в чьих-то глазах сочувствие, даже жалость. Я обвела взором комнату, с удивлением отмечая реальность всех предметов в ней.

— Значит, я не сошла с ума, нет? — спросила я.

Она медленно покачала головой, но не успела мне ответить, ибо в комнату вошла маленькая горничная с серебряным подносом — на нем стояли хрустальный графин и два бокала. Пока она наливала вино в бокалы, я отметила про себя, что старая леди несколько раз перевела взгляд с нее на меня и обратно, словно бы сравнивала нас. Лицо ее приняло странное, даже загадочное выражение.

Тогда я отважилась.

— Это мадера? — спросила я.

Старая леди удивленно посмотрела на меня, затем улыбнулась и ободряюще кивнула головой.

— Мне кажется, этим вопросом вы уже почти решили задачу вашего визита сюда.

Горничная ушла, и мы подняли бокалы. Старая леди отпила глоток и поставила бокал на столик рядом с креслом.

— И тем не менее, — произнесла она, — нам предстоит побеседовать. Вам сказали, зачем вас послали ко мне, дорогая?

— Нет, — покачала я головой.

— Потому что я историк, — пояснила она. — Быть историком — это огромная привилегия. Не многим она предоставляется в наши дни, да и то это делается крайне неохотно. Но профессия, к счастью, все еще существует — из боязни, что эта отрасль науки может исчезнуть совсем. Однако многие из историков подвергаются гонениям — якобы за политическую неблагонадежность. — Она неодобрительно улыбнулась. — Но в таких случаях, как ваш, требуется заключение специалиста. Вам дали выписку о диагнозе?

Я снова отрицательно покачала головой.

— Я так и думала. Это похоже на них. Хорошо, я сообщу вам, что сказали мне по телефону из Центра, тогда нам легче будет разобраться во всем. Мне сообщили, что с вами беседовали несколько врачей, чем-то вы заинтересовали их, чем-то привели в недоумение, но, я подозреваю, вы порядком сбили с толку бедняжек. Их знания истории чрезвычайно поверхностны. Две из них уверены, что вы страдаете бредовыми иллюзиями шизофренического типа, три других считают, что это характерный случай трансверсивной личности. Состояние, как мы знаем, чрезвычайно редко встречающееся в практике. Известно не более трех зарегистрированных случаев, один из них спорный, как мне сказали. Два достоверных связаны с принятием галлюциногена чуинхуатина, третий — его аналога. Три врача из беседовавших с вами считают, что ваши ответы в большинстве разумны и, как им показалось, достаточно обстоятельны и правдоподобны. Ничто явно не противоречит тому, что им уже известно. Но поскольку они весьма мало осведомлены о чем-либо, кроме того, что касается их профессии, многое показалось им невероятным и не поддающимся проверке. Поэтому они обратились ко мне, поскольку я располагаю большими возможностями.

Она умолкла и задумчиво посмотрела на меня.

— Мне кажется, — добавила она, — что это, пожалуй, самый интересный случай за всю мою долгую жизнь. Ваш бокал совсем пустой, дорогая…

— Перемещение личности, переселение души… — удивленно повторила я и протянула ей свой бокал. — Если такое возможно…

— Ну в этом уже нет никаких сомнений. Три случая это подтверждают.

— Может быть, в известной степени это и так… — задумчиво согласилась я. — Но лишь в известной степени. Видения?.. Вы мне кажетесь совершенно реальным и нормальным человеком. Однако посмотрите на меня или на вашу крохотную горничную!.. Это явления внебредового порядка. Я нахожусь здесь, я разговариваю с вами, и вместе с тем этого не может быть. Где же я?

— Я больше, чем кто-либо, понимаю, каким нереальным все это должно вам казаться. Я так погружена в науку, книги, что часто мне самой все это кажется нереальным, словно я попала сюда случайно. А теперь скажите мне, когда вы родились.

Я сказала. Она на минуту задумалась.

— Гм, Георг Шестой[2]. Значит, вы не помните вторую великую войну?

— Нет, — согласилась я.

— В таком случае вы должны помнить коронацию следующего монарха.

— Да, Елизаветы. Елизаветы Второй[3]. Моя мать взяла меня с собой посмотреть на торжества.

— Вы помните что-нибудь?

— Не очень много. Помню, что тогда весь день шел дождь.

Так мы беседовали еще некоторое время. Наконец она посмотрела на меня с ободряющей улыбкой.

— Думаю, достаточно. О коронации я уже слышала, правда не от очевидцев. Было, должно быть, очень торжественно, особенно церемония в соборе. — Она задумалась и тихонько вздохнула. — Вы были со мной очень, очень терпеливы, дорогая. Вы заслужили свое право задавать вопросы. Боюсь, вам понадобиться большое мужество.

— Я получила хорошую закалку за эти тридцать шесть часов, или за тот отрезок времени, который мне показался здесь тридцатью шестью часами.

— Сомневаюсь, — сказала она, посерьезнев.

— Скажите мне все, — взмолилась я. — Пожалуйста, объясните мне все, если это возможно.

— Ваш бокал, дорогая. И я перейду к делу. — Она налила мне и себе и вдруг неожиданно спросила. — Что больше всего вас поразило здесь за это время?

Я задумалась.

— Сколько всего…

— Возможно то, что за все это время вы не увидели здесь ни одного мужчины? — подсказала она.

Я вспомнила, как одна из мамаш с удивлением спросила меня: «А что такое мужчина?»

— Да, и это тоже, — согласилась я. — Где они?

Она покачала головой, не спуская с меня глаз.

— Их здесь нет, дорогая. Больше нет. Ни одного.

Я ошеломленно смотрела на нее. Она была вполне серьезна, не пыталась отделаться шуткой или ввести в заблуждение. Она смотрела на меня с сочувствием, пока я переваривала эту новость. Наконец я совладала с собой.

— Но… это невозможно! Где-то должен же быть… Кто-то же должен… Я хочу сказать… — я сконфуженно умолкла.

Она покачала головой.

— Я понимаю ваше удивление, Джейн. Можно мне вас так называть? Но это правда. Я стара, мне почти восемьдесят, и за свою долгую жизнь я ни разу не видела ни одного мужчины — разве что на старых портретах или фотографиях. Выпейте, дорогая, вам это необходимо. — Она помолчала. — Я вижу, вы очень расстроены.

Я послушно выпила вино, слишком озадаченная, чтобы что-то говорить, внутренне протестуя и не веря, но вдруг вспомнила, что действительно не видела за это время ни одного мужчины или хотя бы признаков того, что они здесь есть. А она медленно продолжала говорить, давая мне время опомниться.

— Я понимаю ваше состояние. Я училась истории не только по книгам. Когда мне было шестнадцать, а может, семнадцать, я любила слушать рассказы бабушки о прежних временах. Ей было столько лет, сколько мне сейчас. Но она хорошо помнила свою молодость. Передо мной, как живые картины, вставало все, о чем она рассказывала, и это был совсем другой мир. Он был столь непохожий на тот, что окружал меня, что мне было трудно понять ее чувства. Когда она говорила о юноше, с которым была помолвлена, слезы катились по ее щекам. Она оплакивала не только его, но и весь тот мир, который был частью ее юности. Мне было жаль ее, хотя я ее не понимала. Как могла я? Но теперь, когда я стара, когда я прочла так много книг, мне стали ближе и понятнее, мне кажется, ее переживания.

Она с любопытством посмотрела на меня.

— А вы, дорогая? Возможно, вы тоже были обручены, собирались выйти замуж?

— Я была замужем… недолго, — сказала я.

Она какое-то время раздумывала над моими словами.

— Это, должно быть, странное состояние, когда ты кому-то принадлежишь, — сказала она задумчиво.

— Принадлежишь? — воскликнула я недоуменно.

— Подчиняешься мужу, — быстро сказала она и с сочувствием посмотрела на меня.

Я молча встретила ее взгляд.

— Но это совсем не так! Совсем не так, — запротестовала я. — Это…

Но я не могла говорить дальше. Слезы душили меня. Чтобы предупредить ее вопросы, я спросила:

— Но что случилось? Что произошло с мужчинами?

— Они вымерли, — сказала она. — Их выкосила болезнь. Никто не мог им помочь. В течение года их не стало, кроме, возможно, нескольких человек.

— Но это означало конец всему?!

— Да, так оно и было поначалу или почти так. Было очень плохо. Начался голод. Больше всего пострадали индустриальные районы мира. В отсталых странах и сельских районах женщины стали сами обрабатывать землю, чтобы спасти детей и себя от голодной смерти. Крупные организационные структуры развалились и постепенно исчезли. Вскоре перестал работать транспорт, прекратилась добыча нефти, угля. Положение было катастрофическим. И хотя женщин было много — их численность превышала численность мужского населения, их роль всегда ограничивалась ролью потребителей, а не производителей. Когда разразилась катастрофа, лишь немногие из них знали, что делать, ибо всегда были собственностью мужчин, зависели от них, были избалованы ими и привыкли к паразитическому образу жизни.

Я попыталась возразить, но она слабым взмахом руки как бы отмела все мои возражения.

— Разумеется, полностью винить их нельзя, — согласилась она. — Это было следствием исторического процесса. Начался он еще в одиннадцатом веке на юге Франции. Романтическая концепция, превратившись в некую изысканную традицию, потакающую прихотям имущих классов, постепенно стала достоянием всех слоев общества. Во второй половине девятнадцатого века обнаружились ее коммерческие возможности, которые в полную меру стали использоваться в двадцатом веке.

Однако в двадцатом веке у женщин уже появилась возможность участия в полезной деятельности и творческой работе, иными словами перспективы более содержательной жизни. Но это мало устраивало мир промышленности и коммерции. Ему прежде всего нужен был массовый потребитель — и эту роль предстояло выполнить женщине. Любовь была использована как орудие сдерживания будущего прогресса эмансипации и средство стимулирования потребительских запросов женской части населения. Использована весьма и весьма интенсивно.

Женщина ни на секунду не должна была забывать, что она слабый пол и не может мечтать о равноправии. Все должно было рассматриваться с женской точки зрения, которая должна разительно отличаться от мужской. Это беспрестанно вдалбливалось в сознание. Лозунг «Назад на кухню» не мог рассчитывать на успех, но было немало других путей, чтобы осуществить то, что было выгодно промышленникам. Например, создать такую профессию, как домохозяйка. Восславить кухню, сделать ее роскошной игрушкой и поэтому особо желанной. Женщину следовало убедить в том, что достигнуть желанной цели проще всего, вступив в брак. Сотни женских журналов учили женщину, как подороже продать себя мужчине, чтобы затем вместе с ним вкладывать деньги в покупку и содержание тесного и неэкономичного жилища, постоянно требующего все новых затрат.

Целые отрасли переориентировались на индустрию женской красоты и ее рекламу. Единой цели было подчинено все — от продажи дамского белья и мотоциклов до здоровой пищи моментального приготовления и туризма в заморские страны. Пока наконец одурманенные рекламой потребительницы не пресытились настолько, что стали терять интерес ко всему. Мир наполнился воплями и стенаниями разочарованных. Женщины кривлялись перед микрофонами, жаждая покоряться и обожать, быть покоренными и обожаемыми. Кинематограф убеждал зрителя и его основную часть, зрительниц, в том, что жизнь ничего не стоит, если вы не влюблены. Атака была столь массированной, что женщины тратили все свое время на погоню за заветным счастьем, состоянием перманентной влюбленности. Они искренне верили, что быть зависимой от мужчины, принадлежать ему, иметь свой домик, эдакое тесное кирпичное гнездышко, приобретать вещи, которые навязывают им промышленник и торговец, — это и есть то желанное счастье, которое им должна подарить судьба.