Прямые участки дороги не превышали сотни ярдов, а потом дорога начинала петлять между домами, словно следуя маршруту, начертанному рукой того, кто отнюдь не ставил своей целью сократить путь. Встречных машин было мало — да и то больше грузовики, обыкновенные грузовики, тяжелые и легкие, чаще тяжелые, окрашенные в одинаковые цвета, с пятизначными номерными знаками из букв и цифр, которые повторялись на бортах кузова.

Наша машина не спеша продолжала свой путь. Через каких-то двадцать минут она замедлила ход — впереди велись ремонтные работы. Рабочие, завидев нас, приостановили работу и, освобождая путь, отошли к обочине. Пока машина медленно объезжала развороченный участок мостовой, я успела разглядеть ремонтную бригаду. К моему удивлению, она состояла из одних женщин, одетых одинаково — синие холщевые комбинезоны, майки без рукавов, грубые рабочие башмаки. Женщины были коротко острижены, и лишь на немногих головные уборы. Это были высокие, широкоплечие, загорелые и крепкие на вид молодые женщины с хорошо развитой, как у мужчин, мускулатурой. В сильных, привыкших к физическому ^ТРУДУ руках они держали лопаты и кирки и, должно быть, ловко управлялись с ними. Они внимательно следили, как машина осторожно объезжает ремонтируемый участок, а когда мы поравнялись с ними, с любопытством стали заглядывать в окна машины.

Увидев меня, женщины приветливо заулыбались, показав крепкие ровные зубы. Каждая подняла руку, как бы приветствуя меня. Этот жест сопровождался улыбкой. Их доброжелательность была столь искренней, что я улыбнулась в ответ. Они шли рядом с медленно едущей машиной, и в их глазах, устремленных на меня, было что-то похожее на ожидание, вскоре однако сменившееся удивлением. Они о чем-то переговаривались между собой, но о чем, я не расслышала. Некоторые повторили приветственный жест рукой. Их откровенное разочарование убедило меня в том, что они чего-то ждали от меня; чего-то большего, чем моя улыбка. И мне не пришло в голову ничего другого, как тоже махнуть им рукой. Они радостно заулыбались, но их разочарование, мне показалось, так и не прошло.

Машина выехала на исправную часть дороги и набрала скорость, мимо промелькнули и исчезли встревоженные лица женщин. Вот еще символы моих странных сновидений. Что-то похожее я однако уже читала в книгах. Что же должна символизировать в моем подсознании эта группа амазонок, вооруженных вместо луков и стрел лопатами чернорабочих? Несбывшиеся надежды, неосознанные стремления? Подавленное желание властвовать, повелевать? Я так и не успела ответить себе на этот вопрос, ибо машина, миновав последние городские кварталы, выехала на дорогу, идущую через поля.

Цветущие клумбы в городских палисадниках напоминали о том, что на дворе весна. Передо мной простирались тучные пастбища, тщательно возделанные нивы, сверкающие яркой зеленью ранних всходов, зеленоватое марево цветущих кустарников вдоль дороги, аккуратные изумрудные рощицы. Солнце ласкало своими лучами этот четко очерченный пейзаж, и лишь кое-где пасущиеся стада вносили некоторое разнообразие в эту идиллическую картину. Даже редкие фермы казались искусно вписанными в этот четко спланированный однообразный пейзаж. Темные квадраты построек, монотонное повторение огорода с одной стороны, сада — с другой, двора — с третьей делали пейзаж игрушечным, похожим на полотна бабушки Мозес[1], или даже еще более нарочито приглаженным. Мой глаз нигде не встретил свободно разбросанных коттеджей, случайных сарайчиков и пристроек. Что означает эта неестественная аккуратность? Видимо, я совсем плохо знаю себя. Значит, подсознательно я всегда предпочитала простоту и надежность? Однако же…

Открытый грузовик, ехавший впереди нас, свернул с шоссе на проселочную дорогу, обсаженную красиво подстриженным кустарником и ведущую к игрушечным фермам вдали. В кузове грузовика были молодые женщины. В руках у каждой какой-нибудь сельскохозяйственный инструмент. Одна из них, оглянувшись и заметив нас, тут же обратила внимание остальных. Опять амазонки! Они приветствовали нас уже знакомым жестом — весело помахали руками. Теперь я тоже поспешила махнуть в ответ.

Недоумевая, я спрашивала себя: почему амазонки? Если это стремление повелевать, при чем здесь идиллический пейзаж, символ подсознательной жажды покоя? Казалось, это совершенно несовместимые вещи.

Машина неторопливо катила по шоссе, миль двадцать в час, не более. По моим подсчетам, мы ехали уже добрых сорок пять минут. Казалось, путешествие не сулит уже ничего неожиданного. Поля, медленно разворачиваясь, уходили к голубым холмам на горизонте. Аккуратные фермы возникали перед взором через равные промежутки времени, словно дорожные столбы. Изредка я видела фигурки людей, работающих на полях, у ферм или же на тракторе в поле, но они были так далеко, что я не могла их как следует разглядеть.

Но вскоре пейзаж изменился. Впереди, слева от шоссе, под прямым углом к нему я увидела дорогу, густо обсаженную деревьями. Вначале мне показалось, что деревья высажены на равном расстоянии друг от друга, кроны их аккуратно подстрижены. Они скорее напоминали живую изгородь. Свернув на эту дорогу, мы проехали еще полмили, затем, замедлив ход и еще раз свернув, остановились перед высокими воротами. Наша машина дважды просигналила.

Решетка ворот железная, витая и окрашена в розовый цвет, над ней высокая розовая арка в лепных украшениях. Почему такое пристрастие к розовому? — подумала я. Мне это всегда казалось признаком дурного вкуса. Цвет румяных щек, свежей кожи, символ подавленных желаний, неудовлетворенных страстей? Едва ли. Любой другой, но только не кремово-розовый. Скорее алый… Не представляю себе человека, чьи страсти розового цвета…

Пока мы ждали, когда кто-нибудь выйдет и откроет ворота, смутное чувство тревоги вдруг охватило меня. Я рассматривала одноэтажное строение, примыкавшее к левому крылу арки, тоже окрашенное в розовый цвет, правда, оконные рамы были голубые, а на окнах — знакомые белые тюлевые занавески. Наконец дверь сторожки отворилась, и к нам вышла женщина средних лет в темном брючном костюме и белой блузке. В ее коротко остриженных волосах сверкнули серебряные нити седины. Она приветствовала меня знакомым жестом, только более сдержанно и официально, чем амазонки на дороге, и направилась открывать ворота. Лишь тогда я поняла, как она мала ростом. Вот почему мне стало не по себе от этого домика у ворот — он так же мал, как и его хозяйка!..

Пока мы проезжали, я неотрывно смотрела то на нее, то на сторожку. Что все это значит? Мифология богата сказками о гномах, вполне возможно, что они и одолевают кого-то во сне и эти сны что-то означают, но я не могла вспомнить, что именно. Неудовлетворенное чувство материнства, чадолюбие, инстинкт продолжения рода? Не слишком ли примитивно я все толкую? Я прогнала эту мысль — подумаю над этим потом, а сейчас надо смотреть и запоминать.

Мы не спеша ехали по аллее среди зелени парка, в который однако уже вторглись городские кварталы. Широкие лужайки, покрытые нетронутой травой, кое-где клумбы, рощицы серебристых берез и одинаковые старые ветвистые деревья, а среди них — розовые трехэтажные дома, разбросанные свободно, без какой-либо планировки.

Две амазонки в выцветших от солнца ржаво-красных комбинезонах высаживали цветы на клумбе аллеи, по которой мы ехали. Нам даже пришлось остановиться, чтобы дать им возможность перевезти через дорогу тачку, полную тюльпанов. Амазонки приветствовали меня привычным жестом и доброжелательной улыбкой.

А через мгновение мне показалось, что зрение мне изменило, ибо пейзаж повторился, только дома были белые и уменьшились в размерах… Я даже заморгала, не веря своим глазам, но, увы, это было так… А чуть дальше чудовищно толстая женщина, завернутая в розовую накидку, тяжело и грузно ступая, пересекала лужайку. Ее сопровождали три крохотные, одетые в белое фигур-кн, похожие на детей или, скорее, на оживших кукол. Сцена невольно напоминала океанский лайнер, входящий в гавань в окружении суетливых катеров. Мне стало не по себе, внутри словно все обмякло. Все эти символы плодородия и чадолюбия, право, не моя стихия…

На развилке машина свернула вправо, и мы наконец остановились у розового дома с высоким крыльцом, к которому вела лестница. Дом, казалось, был самым обычным, если бы не лестница, разделенная посредине перилами: левая ее половина имела обычные ступени, а у правой — ступени были немного мельче, и их соответственно было больше.

Водитель трижды нажал кнопку сигнала, извещая о нашем прибытии. Через несколько секунд не менее десятка маленьких созданий в белом быстро сбежали по мелким ступеням правой половины лестницы. Хлопнула дверца кабины, и женщина-водитель вышла им навстречу. Теперь я увидела, что она такая же малютка, как и они, только одета иначе — в розовую униформу под цвет своего автомобиля.

Они обменялись какими-то словами, прежде чем открыли дверь салона машины и принялись за меня.

— Милости просим, мамаша! Милости просим, — приветствовал меня кто-то из них бодрым голосом.

Мои носилки заскользили по брусьям, и общими усилиями я была быстро извлечена из машины. Одна из малюток, у которой на левом кармане красовался розовый крест Св. Андрея, наклонилась надо мной и заботливо спросила:

— Вы можете сами подняться и идти, мамаша?

Не было сомнения, что вопрос адресован мне.

— Идти? — переспросила я. — Разумеется, могу. — Я поднялась и села, поддерживаемая по крайней мере четырьмя парами рук.

Какая самонадеянность с моей стороны! Я это сразу же поняла, лишь только опустила ноги наземь. Даже при самой усердной помощи моих малюток на это потребовалось немало усилий. Я пыхтела и отдувалась, как паровоз, и с отвращением смотрела на то, что так безобразно колыхалось под розовым балахоном, прикрывавшим то, что было моим телом. Сознание того, что может значить эта огромная масса в системе моей символики, не сулила мне ничего хорошего. Я сделала шаг. «Идти» — было совсем неподходящим словом для тех движений, которые я пыталась делать. Со стороны это должно было выглядеть, как неудачные попытки сдвинуться с места с помощью судорожных рывков. Мои помощницы, доходившие мне до локтя, кудахтали и суетились вокруг меня, как растревоженные наседки на птичьем дворе. Но решив идти, я не отступала от своего намерения и с трудом, нелепыми волнообразными поступательными движениями пересекла наконец полоску гравия перед крыльцом, а затем с самым решительным видом стала взбираться по широким ступеням левой половины лестницы.

Когда я преодолела последнюю ступеньку, мои помощницы приветствовали меня с чувством собственной победы и явным облегчением. Мне дали отдышаться, а затем мы проследовали в дом. Передо мной лежала гладь коридора, куда выходило множество закрытых дверей. В конце коридор расходился направо и налево. Мы повернули в левый рукав коридора, и здесь в конце его я впервые в этом мире галлюцинаций получила возможность встретиться сама с собой, лицом к лицу, ибо коридор упирался в зеркало…

Мне понадобилось мобилизовать всю силу воли и выдержку, которые еще во мне оставались, чтобы снова не впасть в истерику от того, что я увидела… Несколько секунд я глядела на собственное отражение в зеркале и старалась побороть растущее чувство паники, ибо я глядела на нечто безобразное, совсем не похожее на ту меня, какой я себя знала. Широкий розовый балахон еще больше подчеркивал необъятность тела. К счастью, он же его и скрывал — открытыми оставались только голова и кисти рук. Но и в этом было мало утешения, здесь мне тоже пришлось пережить шок. Мои кисти, мягкие, округлые, в ямочках, сами по себе не были столь уж безобразны, но как они непропорционально малы для этого огромного тела! А мое лицо?

Я увидела лицо юной девушки. Она была хороша собой, чуть старше двадцати, в рыжеватых коротких кудряшках играли солнечные зайчики, розовая кожа, алые губы. Она спокойно взирала на меня и на суетящихся вокруг встревоженных малышек своими голубыми в зеленых искорках глазами из-под тонко очерченных бровей. Эта нежная головка с портретов Фрагонара казалась столь же нелепой на огромном теле, как прекрасный цветок, расцветший на брюкве.

Я шевельнула губами, и девушка в зеркале сделала то же, я согнула руку — она повторила мой жест. Но в выражении ее лица не было и следов того замешательства и паники, которые царили в моей душе. Значит, это не мое отражение, значит, это не я, а другой, незнакомый мне человек, которого я просто разглядываю в зеркале? Ужас и отвращение сменились печалью, острым чувством жалости к этому незнакомому созданию. Хотелось плакать, и я дала волю слезам. Глаза в зеркале тоже наполнились влагой — вот одна из слезинок, задержавшись в уголке глаза, сорвалась и упала на щеку. Сквозь туман я видела, как из глаз девушки в зеркале тоже полились слезы.

Одна из маленьких санитарок схватила меня за руку.

— Мамаша Оркис, дорогая, что с вами? — встревоженно воскликнула она.

Что я могла ей ответить? Я сама ничего не понимала. Девушка в зеркале покачала головой, а слезы продолжали катиться по ее щекам. Крохотные ручки моих спутниц успокаивающе похлопывали меня, тоненькие голоса произносили слова ободрения. Отворились двери соседней комнаты, и, сопровождаемая озабоченными возгласами, я проследовала туда.

Комната сразу же поразила меня тем, что была похожа одновременно на будуар и на больничную палату. Будуаром ее делало чрезмерное обилие розового цвета. Он был везде — в цветах, вытканных на ковре, устилавшем пол, в салфеточках, подушечках, абажурах, прозрачных занавесях на окнах, а о больнице напоминали выстроившиеся вдоль стен шесть диванов или, скорее, широких низких кроватей. Одна из них свободна.

Это была достаточно просторная комната, у каждой кровати стояли тумбочка, стул и небольшой столик. Середина комнаты удобно вместила красивые кресла и большой стол, на котором красовался со вкусом составленный букет цветов. Легкий аромат, разлитый в воздухе, и приглушенные звуки струнного квартета, доносившиеся откуда-то, создавали приятную атмосферу и настраивали на сентиментальный лад. На пяти кроватях уже отдыхали их монументальные владелицы. Две из сопровождавших меня санитарок поспешили к свободной кровати и быстро откинули розовое шелковое одеяло.