…Когда стрельба и рукопашная прекратилась, Гродов открыл для себя, что, хотя баржа и находится в руках восставших, однако нескольким морякам и солдатам удалось скрыться в машинном отделении, за толстой металлической дверью, и теперь они держали там оборону вместе с механиком и его помощником. Ситуация была сложной. Лишенная двигателя и руля, баржа оказалась в свободном дрейфе. Она и так находилась далеко от берега, а в этой части неминуемо должно было ощущаться морское течение, поскольку судно находилось у самого русла Днестра.

Осмотрев усеянную убитыми и ранеными повстанцами палубу и кубрики, Гродов понял, что свобода досталась им дорогой, кровавой ценой. Однако же понял и то, что на этом восстание не завершено[56].

– Где капитан Комов? – спросил он появившегося рядом, с винтовкой в руках, Жодина.

– Убит.

– Сколько человек еще полегло?

– Кроме него, еще семеро. Да одиннадцать раненых. На барже оказалась неплохая аптечка, так что сейчас их пытаются перевязывать. К сожалению, среди наших не нашлось ни одного фельдшера или хотя бы санинструктора.

Поднявшись на ходовой мостик, Гродов по внутреннему переговорному устройству попытался убедить румынских моряков, засевших в машинном отделении, сдаться. Однако переговоры с самого начала не заладились. Выяснилось, что среди находившихся там оказался и раненый в руку капитан баржи. Вместо того чтобы выслушивать условия повстанцев, он тут же стал посылать в адрес майора проклятия, предлагал всем пленным немедленно вернуться в трюм, а главное, уведомил, что радист успел связаться со штабом военно-морской базы в Одессе и попросить помощи. При этом сообщил, что оставшиеся в живых, во главе с ним, будут держать оборону до последнего патрона.

– Не позже, чем через час сюда прибудут сторожевые катера, – завершил свою угрозу командир баржи, – И тогда уже вас, Черный Комиссар, как зачинщика бунта не спасет никакое заступничество, даже папы римского. Потому что я лично прикажу вздернуть вас на мачте или пропустить под килем!

– Все-таки я был прав, – мрачно отшутился десантник, – нельзя вам читать на ночь пиратские романы.

– Если же вы попробуете взять машинное отделение штурмом, – закусил удила капитан, – я прикажу вывести двигатель из строя или вообще взорву здесь все к чертям!

«А ведь признайся, что на его месте ты вел бы себя точно так же, – сказал себе майор, поняв, что дальнейшие переговоры не имеют смысла. – Так что нужно отдать должное мужеству этого офицера».

– Плохо, что на борту не осталось ни одного спасательного круга, – не стал вникать в подробности этого разговора Жодин. – Бойцы говорят, что их было два, да только с одним из них сиганул за борт раненый конвоир, с другим – кто-то из моряков.

– О радиограмме, которую они послали на свою базу, командир, кажется, тоже не врал, – задумчиво посмотрел Гродов на восток, откуда должны были прибыть румынские катера.

– Рация разбита, радист убит, однако он вполне мог успеть со своей радиограммой, – признал сержант. – Времени у него было предостаточно. Хорошо хоть пулемет уцелел. Но он все-таки уцелел. И у нас теперь немало оружия.

– Знать бы, как им распорядиться, – едва слышно проговорил Гродов.

– Вот и командуй, командир, бойцы ждут.

Майор вышел на площадку, которой завершался трап, ведущий к ходовому мостику, и пристально осмотрел более полусотни бойцов, собравшихся у подножия надстройки.

– Слушайте меня внимательно, бойцы! Как бы ни сложилась судьба каждого из нас дальше, сейчас, в эти минуты, мы можем утверждать: наше восстание удалось. Мы перебили большую часть команды и охраны, мы сумели освободиться из заточения. И даже если умрем, то умрем свободными людьми, в борьбе, как и надлежит умирать солдатам.

– Жаль, что полностью захватить баржу нам так и не удалось, – произнес тот самый моряк, которого все называли «рулевым». Он был ранен, левая рука его висела на подвязке из матросской простыни. – Может, все-таки попробуем, выкурим тех, что засели в машинном отделении?

– Бессмысленно, – жестко парировал десантник. – Гранат у нас нет. Даже если бы каким-то чудом нам удалось ворваться в это отделение, то зря потеряли бы бойцов. А главное, там находится командир баржи, который поклялся, что при попытке захвата их выведет двигатель из строя.

– Короче, что решаем, товарищ майор?! – обратился к Гродову какой-то разбитной морячок, в изорванной тельняшке и с большими кровоподтеками на лице.

– Если уж совсем коротко, то решение может быть одно: все, кто способен держаться на воде, за борт. Взламывайте палубу, хватайте все, что может удерживаться на воде; используя канаты, вяжите плоты и уходите по правому борту в сторону суши. Там много отмелей, поэтому через пару часов на одной из них уже сможете передохнуть. Причем делать это нужно быстро, поскольку катера уже, возможно, вышли из порта.

– В воде они нас и перетопят, как щенят, – мрачно обронил кто-то из бойцов.

– Катер или два, которые придут сюда, прежде всего, бросятся к барже, надеясь спасти и ее и тех, кто закрылся в машинном отделении. И топить нас тоже не будут спешить, сначала попытаются взять на абордаж; на борту катеров наверняка окажутся десантники. Словом, расклад такой, – начал майор спускаться на палубу, – мне понадобятся десять добровольцев. Они и те раненые, которые не способны плыть, остаются на барже. Своим сопротивлением мы отвлечем и задержим катера, помогая вам уйти как можно дальше от судна. Но условие: те, кто покидает борт, передают оружие остающимся. Пусть враги попробуют взять нас на абордаж, увидим, как у них это получится.

– Идея принимается, командир, – тут же отозвался стоявший у самой пристройки Жодин. – Но только ты уйдешь вместе с остальными. С добровольцами на судне останусь я. Кстати, считай, что первый из десятки уже есть.

– Видишь ли, сержант, – уверенно, внушительно проговорил Гродов, – до сих пор всегда случалось так, что последним оставлял позиции нашей батареи, дивизиона, полка – я. Так стоит ли ломать традицию?

Кроме десяти добровольцев, решивших защищать баржу, набралось еще около пятнадцати бойцов – из раненых, ослабевших и просто не умеющих плавать, словом, тех, кто предпочел умереть в бою, нежели тонуть в ночном море. Кому не хватало винтовок, вооружались баграми, штыками или просто чем попало. И те, кто уходил, и остававшаяся команда «Сатул-Маре» вместе «добывали» и спускали на воду все, что способно было удерживаться на ней, чтобы затем баграми отталкивать это новое «плавсредство» с облепившими его людьми от борта.

Прежде чем начать эвакуацию, майор объявил остающимся: «К полуночи все, кому суждено было спастись, уже будут на берегу или на мелководье, так что если к тому времени катера не появятся, все, кто способен держаться на воде, тоже уйдут. С ранеными на борту останусь только я».

С командой баржи уплывающие прощались коротко и сдержанно. Но почти каждый считал своим долгом подойти к майору, чтобы сказать: «Побольше бы нам таких командиров, как вы, майор», «Жаль, что не пришлось воевать рядом с вами, товарищ командир» или что-то в этом роде. С ранеными ситуация тоже прояснилась довольно быстро. Когда нескольких из них уплывающие взяли с собой на плоты, тяжелораненый моряк, которого все называли «боцманом», подозвал рулевого:

– Ты, браток, для очистки совести, положи меня на какую-нибудь доску. Подыщи с парнями, положи и оттолкни от борта. Этому пехотинцу, – кивнул он в сторону лежащего рядом с ним ефрейтора, – все равно – он бредит и до утра вряд ли дотянет. Я же, как полагается всякому порядочному боцману, хочу «отбредить» свое там, в море. Когда-то командующий военно-морской базой назвал меня «лучшим боцманом всего Черноморского флота». Преувеличивал, конечно, а все же слово было сказано.

– Это по-нашему, – признал рулевой, не вдаваясь ни в какие излишние разговоры, и через несколько минут плотик, слепленный из двух брусков и широкой доски, вместе с боцманом отходил от баржи. Мысленно прощаясь с обреченным, Гродов обратил внимание: плотик медленно сносит на северо-запад, что подтверждало его догадку – здесь уже ощущается течение Днестра.

– Может, все-таки стоит уйти, командир? – вполголоса проговорил Жодин. – Мы здесь и без тебя дадим бой. Ты ведь отменный пловец и без плота до берега доберешься.

Прежде чем отреагировать на его предложение, Гродов взглянул на восток, туда, откуда должна была прийти их погибель, и невольно вздрогнул: черная точка, появившаяся на едва освещаемом предзакатными лучами горизонте, не могла быть чем-то иным, кроме катера. Взойдя на помост, на котором был установлен пулемет, он поднес к глазам бинокль. Катеров было два, они шли уступом друг за другом, направляясь прямо к барже. «Сомнений быть не может, – понял майор. – Это по наши души».

– Уступи место специалисту, командир, – прихрамывая, поднялся в пулеметное гнездо младший сержант. – Если помнишь, я говорил тебе, что специально на пулеметчика учился. Второй номер тоже имеется, так что у нас тут с противником свой, особый разговор предстоит.

– Специалист есть специалист – развел руками Гродов.

Когда катера приблизились, солнце уже окончательно зашло, и вечерние сумерки начали переплавляться в осеннюю темень. Командир экспедиции румынских катеров явно был намерен договориться с восставшими, чтобы таким образом спасти и блокированных в машинном отделении моряков, и баржу. Поняв, что переговоры ни к чему не приведут, командиры катеров попытались взять «Сатул-Маре» на абордаж, однако повстанческая команда ее ответила таким дружным пулеметно-ружейным огнем, что, потеряв нескольких десантников и получив пулеметные пробоины в надстройках, катера вынуждены были отступить. Но и повстанцы тоже потеряли четверых бойцов убитыми.

Когда катер, который блокировал баржу со стороны берега, ушел оттуда, чтобы присоединиться к тому, что опекал баржу с юга, со стороны открытого моря, Гродов понял, что переговоры кончились и возиться с ними до утра румынские моряки не намерены. После первых же снарядов, которые достигли «Сатул-Маре», она загорелась и дала течь. Сообразив, что с минуты на минуту может взорваться топливный бак, майор, скрывавшийся за остатками надстройки, скомандовал: «Всем – за борт!» и, подхваченный на лету взрывной волной, бросился в воду вслед за остальными.

Он видел, как очередной снаряд породил султан воды прямо посреди группы уплывающих бойцов, и, поняв, что уже ничем не способен помочь им, что здесь, как и во время атаки, каждый предоставлен своей судьбе, поплыл в сторону берега, на ходу стаскивая с себя солдатские сапоги.

– Прощай, командир, – услышал он откуда-то из темноты слабеющий голос сержанта Жодина, и в ту же минуту увидел неподалеку какой-то сгусток темноты.

Нырнув, он переждал, пока рядом скользнет прожекторный луч катера, моряки которого расстреливали все еще державшихся на воде красноармейцев, и поплыл на этот силуэт. Каковым же было удивление Гродова, когда он понял, что это плотик «лучшего боцмана всего Черноморского флота». Сам боцман уже был мертв, но, зацепившись одеждой за гвозди, все еще зависал на плотике, представая в роли плавучего якоря.

– Спасибо тебе за этот подарок, боцман, – дрожа от холода, проговорил Черный Комиссар, окончательно предавая морю его тело. – Ты действительно был лучшим во всем флоте.

Загребая руками, как веслами, подгоняемый низовым морским ветром и течением, он все приближался и приближался к чернеющей вдалеке гряде холмиков, которая не могла быть ничем иным, как спасительной прибрежной косой.