Магда ждала его в трех шагах от ворот, прохаживаясь рядом с машиной Малюты. В тщательно подогнанной гимнастерке, со знаками различия младшего лейтенанта; в лихо уложенной на копну волос пилотке… – она выглядела потрясающе. Ни война как таковая, ни напряженная работа в госпитале никакого отпечатка на внешность этой красавицы не накладывали. Армейская форма словно бы специально для нее была создана – еще бы чуточку юбку подкоротить; да и к смугловатому степному лицу ее блокадная бледность, порожденная усталостью и недоеданием, пока еще не подступалась… А когда она улыбалась – ямочки на щека, и сливовые, подернутые едва уловимой поволокой глаза, придавали ее лицу облик озорной, взбалмошной девчонки.

– А вот и он – «герой Аджалыкского десанта»! – грудной, с легким придыханием, голос Магды звучал как-то по-особому – в приглушенном тембре и с явными бархатистыми переливами. Его хотелось слушать, он зачаровывал. – В последнее время в городе только и говорят о морских десантниках, которые буквально все истребляли на своем пути, а недобитых румын оттеснили почти на сто километров от побережья.

– В данном случае преувеличения допустимы.

Ухватившись руками за предплечье мужчины так, словно пыталась приковать его к себе, Магда в то же время на удивление скромно, словно влюбленная школьница, ткнулась губами в его губы и в самом деле слегка смутилась. Судя по всему, она принадлежала к тем женщинам, внутренняя раскованность которых развеивалась вместе с предрассветной дымкой. Впрочем, завистливые взгляды проходивших мимо них офицеров на нее не очень-то влияли.

– Причем молва народная почему-то упорно именует тебя полковником, – окатила его влюбленным взглядом Ковач.

– А как им еще называть командира полка? Особенно десантного, морских пехотинцев…

Магда округлила глаза. Мимика у нее оставалась выразительной, как у шкодливого ребенка.

– Нужно, чтобы тебя срочно повысили в звании.

– Только недавно дали майора. Понимаю, что тебе хотелось бы встречаться с генералом, однако же не торопи события.

– И никто не посмеет упрекнуть меня в том, что хочу видеть тебя генералом, потому что ты этого заслуживаешь.

Гродов удивленно взглянул на Магду и недоверчиво повел подбородком. Хотелось бы ему верить, что в данном случае она шутит. Если уж женщина решит, что супруг ее должен стать генералом, она попытается сделать все возможное, чтобы он до этого чина дослужился. «Но, может, именно такая женщина – решительная и целеустремленная – и должна находиться рядом с настоящим офицером?» – неожиданно осадил себя майор.

Поскольку Магда предложила немного побродить по городу, майор помог водителю определиться с питанием и ночлегом, и они отправились на прибрежный склон, с которого открывался вид на разрушенный маяк и на чудом уцелевшие строения судоремонтного завода. Потом они долго брели по гребню плато, с которого открывались песчаные отмели пляжа Ланжерон и стаи крикливых чаек, носившихся между ними и затопленной неподалеку баржей. Даже видневшиеся вдалеке силуэты военных кораблей не могли разрушить идиллический пейзаж, который формировался в восприятии этих влюбленных.

Пройдя через пост береговой охраны, они спустились к скале, которую одесситы называли Золотым Камнем, попросили у подростков удочки и, к удивлению этих знатоков местной рыбалки, Магда тут же умудрилась поймать бычка.

– Дядя и тетя офицеры, побудьте немного, – попросил владелец одной из самодельных удочек, – поймайте еще одну рыбину.

– Как только кончится война, мы с младшим лейтенантом организуем для вас рыболовецкую артель, – пообещал майор.

Волны становились все круче, и они проскакивали между пенящимися валами, чувствуя, как обувь и кителя их насыщаются влагой. Теперь они целовались все чаще и чаще, не обращая внимания на то, что на губах остается горьковато-соленый привкус морской воды, словно они только что вышли на берег после купания.

– Как хорошо было бы, если бы где-то здесь, на берегу, обнаружился какой-нибудь ресторанчик, – мечтательно подставляла лицо нежаркому осеннему солнцу Магда. – И мы сидели бы с тобой у самой воды…

– Пили пиво с вялеными бычками… Беззаботно болтали и махали руками вслед уходящим в сторону Босфора судам. Господи, как же мало нужно двум глупым влюбленным людям, чтобы познавать радость жизни…

– Но лишь в том случае, если из этого познания исключить войну, – уточнила Ковач. – Причем исключить ее напрочь.

– Хорошо бы, – мечтательно проговорил майор. – Только вряд ли получится.

Они оба взглянули на небо, и, словно бы возрожденные из сознания, в западной части его, над морем, стали медленно проявляться силуэты первого звена тяжелых бомбардировщиков, которые с натужным ревом надвигались со стороны рейда, спасаясь таким образом от огня степных зениток.

Считая, что не могут представлять никакого интереса для пилотов, Дмитрий и Магда начали подниматься по склону на верхнюю террасу берега, но тут один из самолетов прикрытия отделился от остальных штурмовиков и, спикировав на них, прошелся очередью из пулемета, затем, развернувшись на каком-то крутом, немыслимом вираже, повторил свою атаку. Заметив, что пилот готовится к третьему заходу, майор схватил женщину за руку и побежал к желтевшему неподалеку косогору, чтобы спрятаться под его крутым склоном.

И вот тут произошло то, чего эти двое никак не ожидали. Спустившись на минимальную высоту, пилот провел свою машину прямо над ними, но, вместо того чтобы еще раз ударить из пулемета или попытаться расстрелять из пушки, помахал крыльями и пошел в сторону моря, чтобы развернуться и взять курс на порт. А еще через несколько мгновений иссеченная орудиями кораблей, стоявших на ближнем рейде, машина его взорвалась над пенящимся прибрежьем.

– Все-таки нельзя посягать на влюбленных, – постепенно приходила в себя от страха и удивления Магда, прижимаясь к груди мужчины.

– Будем считать, что перед гибелью он попросил у нас прощения, а значит, покаялся.

– А по-моему, он не успел осознать, что пришла его гибель, а потому так и ушел в мир иной с чувством зависти.

– …Которая, надеюсь, на том свете ему простится. Во всяком случае, на его месте я завидовал бы точно так же.

Немного пройдя по улицам города, они обнаружили, что храм, расположенный недалеко от полуразрушенного железнодорожного вокзала, открыт. В сумерках его зала, посреди которого слабо мерцали две свечи, они увидели морского офицера, отрешенно вглядывавшегося в лик святого. Дмитрий и Магда замерли, стараясь не нарушать его одиночества, однако моряк заметил их и, опустив голову, намеревался пройти мимо, но вдруг остановился и, не поворачиваясь, глухим сдавленным голосом произнес:

– Так не должно было случиться, товарищ майор, чтобы из всей десантной роты уцелел только я один. Не по-армейски это, не по справедливости.

Несколько мгновений Дмитрий провел в явном оцепенении и слегка дрогнувшим голосом спросил:

– Так, это вы, старший лейтенант Зубов?! Командир той самой десантной роты?..

– Бывший командир несуществующей роты, если уж быть точным. – Он козырнул и направился к выходу, но майор осадил его: – Стоять, старший лейтенант! Не забывайте, что ваша отдельная рота входила в состав вверенного мне полка морской пехоты.

– Помню, товарищ майор, помню. Поскольку вы были на передовой, подробнейший письменный отчет о выполнении ротой особого задания мне приказано было подать на имя начальника штаба оборонительного района. Что я и сделал, – завершил свое объяснение, совершенно не похожее на четкий армейский доклад Зубов, договаривая последние слова уже от входной двери храма.

– Не оставляйте его одного, – вкрадчивым полушепотом посоветовал появившийся откуда-то из-за колонны священник – исхудавший, сгорбленный старичок, облаченный в прожженную на предплечье сутану. Такие, неверующие, приходят в храм не для утверждения себя в этом мире, а чтобы утвердиться в намерении уйти в мир иной.

– Вы в этом уверены?

– Главное, чтобы вы сами уверовали в это.

Гродов и Магда поспешили вслед за старшим лейтенантом, остановили его, когда тот уже спустился с высокой паперти и растерянно осматривался, решая, куда направиться.

– Вы, старший лейтенант, уже получили какое-то назначение? – спросил Гродов.

– У меня ранение в бедро и в руку. Ложиться в госпиталь я отказался, поскольку ранения легкие, но до завтрашнего дня получил краткосрочный отпуск в виде поощрения. Хотя, глядя на меня, каждый офицер задается вопросом: «Почему он вернулся, если вся рота его полегла?»

– Перед вами, Зубов, – два офицера, которые таким идиотским вопросом не задаются, – уведомил его Гродов.

– Кроме того, я вспомнила, – как можно строже и увереннее произнесла Магда, – что в нашем госпитале лежат трое раненых моряков. Помню, фельдшер, который перевозил их из полевого лазарета, говорил, что они – из погибшего где-то под Очаковом десантного отряда какого-то лейтенанта. С плацдарма их снял то ли катер, то ли баркас. Разве, кроме ваших двух морских десантов, существовал еще какой-либо?

– Такого быть не могло, – ответил Гродов.

– Тогда все сходится. Кроме того, один из раненых сообщил, что еще двое бойцов из этого же отряда остаются в лазарете, поскольку в операциях не нуждаются. Как вы понимаете, старший лейтенант, я интересовалась каждым моряком-десантником, который попадал к нам в надежде узнать что-либо о судьбе командира полка.

Майор выслушал рассказ Магды о раненых десантниках из роты Зубова с плохо скрываемым недоверием, тем не менее тут же ухватился за ее слова:

– Вот видите, под вашим командованием все еще находятся пятеро бойцов. А возможно, и больше, нужно выяснить по госпитальным записям. Поэтому хватит сантиментов! Завтра к десяти жду вас у штаба оборонительного района. Продолжите службу в моем полку, где всегда чувствовалась нехватка офицеров. Итак, завтра к десяти, это приказ, – проговорил Гродов, уже садясь в подошедший трамвай – этот удивительный атрибут мирной жизни, само существование которого всегда так поражало фронтовиков, сражавшихся на подступах к городу.

Несколько минут они, стоя на задней площадке полупустого вагона, ехали молча, затем Дмитрий спросил:

– В госпитале действительно есть бойцы из роты Зубова? Мне сказали, что вся она полегла. Не упоминая даже о ее командире, который, как я понимаю, спасся на единственном прибывшем к плацдарму катере.

– Там лежит много моряков – взяла женщина его руку в свои теплые, слегка влажноватые ладони. – А кто они – из твоего полка, из полка Осипова или же из раненых прямо на кораблях, во время налета вражеских самолетов… Поди знай, я могла и ошибиться. Зато появилась уверенность, что в эту ночь за пистолет свой старший лейтенант хвататься не будет, – сухим, жестким, истинно командирским тоном мотивировала Магда свое поведение. – Ты же попытайся немедленно отправить его на передовую, пусть упражняется в стрельбе, находясь в окопе.

* * *

Несмотря на то что было начало октября, ночь выдалась по-южному теплой, и через полуоткрытое окно в комнату проникало едва уловимое веяние моря, настоянное на запахах прелой листвы.

Войдя в квартиру, мужчина и женщина буквально набросились друг на друга, соревнуясь в том, кто быстрее сорвет одежду и доберется до вожделенного тела, чтобы впиться в него, и, сладострастно растерзывая, постепенно с ним сливаться, сливаться…

…Страсти улеглись, однако эти двое продолжали лежать в объятиях, словно бы опасались: стоит ослабить свои «узы притяжения», и судьба снова воспользуется этим, чтобы разбросать их по разным участкам фронта.

– А знаешь, – шепотом произнесла Магда, слегка приподнимаясь на локте, – когда мы встретили в храме этого старшего лейтенанта, я поняла, что тоже стала верующей.

– Теперь этим уже никого не удивишь. Особенно там, на передовой, да в тылу врага. Впрочем, в городе, который без конца бомбят и обстреливают из орудий, не легче. Сама говорила, что в течение одного дня бомба и снаряд упали рядом с госпиталем.

– С той поры как мы познакомились, я постоянно прошу Господа не убивать тебя и не разрушать этой квартиры, нашего пристанища.

– Мы должны быть признательны ему, ты права.

– Не в этом дело. Мне кажется, что если с этой квартирой что-либо произойдет, все, о чем я, о чем мы с тобой мечтаем, тут же разрушится.

– Нам бы с тобой уцелеть, а пристанище мы создадим новое. Кстати, не забывай и о себе время от времени словечко перед Господом замолвливать.

– Молитвами этими я, прежде всего, прошу о себе. Что я теперь без тебя и без этих стен? Так, забытое Богом бездомное существо.

Гродов помолчал, а затем вполголоса, словно кто-то в соседней комнате мог расслышать его, проговорил:

– Мне тоже часто грезились эти стены, и ты… и мы с тобой в них.

– Сознайся, что это помогает тебе держаться на фронте.

– Не сказал бы, скорее наоборот.

– То есть? – шутливо возмутилась Магда.

– Нет-нет, наших отношений это не касается, – понял свою оплошность майор.

– А чего же или кого… это касается?

– Никого конкретно.

– Готова поверить, хотя говоришь ты очень неубедительно, – покачала головой женщина.

Ковач уже не впервые пыталась казаться капризно суровой и по-девичьи придирчивой, однако получалось у нее это плохо – без эмоций и артистизма. Все-таки она принадлежала к людям иного слада ума и характера. «Не по годам рассудительная и не по должности властная», – так Дмитрий определил для себя тип женщины, уточнив при этом, что ни одна из тех, с кем он до сих пор был знаком, по твердости характера и сдержанности с Магдой сравниться не могла. Даже баронесса Валерия фон Лозецки.

– Придется поверить. В том числе и в общие рассуждения солдата, сидящего в окопе посреди войны. Все-таки настоящий солдат должен быть бездомным и безродным. Именно из таких восточные правители когда-то формировали отряды наемников-мамлюков.

В этот раз помолчала Магда. Где-то неподалеку прозвучал пистолетный выстрел, который неожиданно породил упорную перестрелку.

– И часто здесь постреливают?

– В нашем квартале – нет, но в других постреливают чуть ли не каждую ночь.

– Неужели диверсанты обнаглели?

– Диверсанты случаются редко. Все чаще – местные грабители из Молдаванки, из тех же семейств, из которых формировалась банда Мишки Япончика. Правда, теперь с ними долго не возятся, приказано расстреливать на месте. Наверное, всех убитых таким образом со временем спишут на военные потери. Но говорим-то мы… не о том, – тут же попыталась сменить тему Ковач.

– О чем же надо?

– О том, что привело нас в эту постель.

Дмитрий нежно провел пальцами по щеке, затем долго плутал в ее коротких жестковатых волосах…

– Все, что можно было сказать о чувствах, приведших нас в эту постель, здесь же, в постели, уже было сказано. Причем без слов.

– А мне почему-то казалось, что нам все еще нужно многое сказать друг другу. Причем обычными, грешными словами, которых не следует ни побаиваться, ни стесняться.