Гродов взглянул на часы. Сумерки должны были наступить часа через два. Он передал по связи командирам второго и третьего батальонов приказ: с наступлением сумерек всеми силами имитировать атаки на позиции противника или хотя бы подготовку к атакам, после чего, выставляя арьергардные прикрытия, скрытно отходить в сторону Новой Дофиновки.

– Товарищ майор, противник накапливает силы для прорыва по прибрежной полосе лимана, – доложил Владыка. – Первая и вторая роты уже не в состоянии сдерживать противника на этом участке. Тем более что патроны и гранаты на исходе, а на перешейке появилась румынская минометная батарея, которая уже совершила пристрелку по месту предполагаемого прорыва.

– Словом, ты предлагаешь перебросить туда еще и третью роту?

– Так ведь иного решения не существует.

– Оголив при этом весь приморский участок, за которым находится хутор с расположенным в нем лазаретом?

– Ни одна рота из других батальонов прийти нам на помощь не успеет.

Гродов поднялся на ближайший холм и осмотрел позиции батальона, которые вот уже который час пытались удерживать его поредевшие роты.

– Понятно, что прорываться противник будет вдоль лимана, чтобы затем по восточному берегу, плавнями, уходить на север, – признал он правоту комбата. Да и накапливание сил противника на восточной окраине перешейка тоже становилось очевидным.

– Что делаем?

– Отведи бойцов из зоны предполагаемого прорыва.

– Что, просто так, взять и выпустить их?! – архиерейским басом изумился Владыка.

– А ты хочешь, чтобы они прошли по телам твоих моряков?

– Нет, конечно, и все же… Пусть лучше идут по телам собственных солдат.

– Вот мы и поняли друг друга. Оставь небольшой заслон, человек десять, не больше, да и тех – на участке, с которого они тоже способны будут отойти, а всех остальных расположи группами на небольшом расстоянии от лимана, от плавней. Причем маскируй их по балкам и возвышенностям, используя тактику засады.

– Засады, значит?.. – растерянно уточнил Владыка.

– Когда солдаты бегут, у них исчезает воля к обороне, к сопротивлению. Прорываясь таким образом, румыны потеряют еще больше бойцов, нежели потеряли бы при штурмах наших позиций, но зато наши потери окажутся несравнимо меньшими. Отвод начни через пятнадцать минут, причем делай это постепенно, незаметно.

К тому времени, когда минометная батарея открыла огонь по окопам батальона, в них оставалось только одно отделение. Румынские пехотинцы поддержали своих минометчиков, однако это мало что изменило, батальон потерял всего лишь двух бойцов, да и тех ранеными. Сравнительно легко прорвав оборону моряков, противник не сразу понял, что прибрежная степная дорога, по которой он устремился, тут же превратилась для него в дорогу смерти. А еще через несколько минут, когда на перешеек ворвался румынский обоз тех частей, которые все еще держались на другом берегу, по нему и по западному прибрежью ударила корабельная и полевая артиллерия.

– Товарищ майор, – окликнул Гродова радист. – Колобов на связи!

– Что там у тебя, комбат? – взял у радиста трубку командир полка.

– Докладываю: силами двух рот уничтожил эскадрон румынской кавалерии, а затем контратаковал противника восточнее хутора Шицли. На северо-западе от хутора появилось несколько наших танков, которые при поддержке пехоты обошли лиман Большой Аджалык с севера.

– Действия противника?

– Бежит в сторону Булдынки, к перемычке. Разведка донесла, что он окапывается по восточному берегу другого лимана – Аджалыка.

– Вот пусть там и окапывается. Мы же – десантники, нам фронт не держать. Поэтому разбивай свои подразделения на группы, которые, прочесывая степь и истребляя противника, должны отходить к южной части Большого Аджалыка, к Новой Дофиновке. Только учти: отдельные подразделения румын уже прорываются по перешейку и мелководью на восточный берег Большого Аджалыка, а затем отходят на север, в степь. Причем отходят в основном плавнями или по их степной кромке. Напролом идут, поскольку терять им нечего.

– Понял, учту.

– Моряков своих зря не губи, но ряды отступающих старайся прореживать основательно.

– У нас в батальоне это называется «снайперским отстрелом». Кстати, слышу, что в вашей стороне все грохочет.

– Это «снайперским отстрелом» занимается наша артиллерия.

Еще разговаривая по рации, Гродов обратил внимание, что Злотник и Малюта привели на НП пленного младшего лейтенанта, совсем еще мальчишку – худощавого, перепуганного, с застывшими от ужаса, слезящимися глазами.

– Это еще кто такой? – сурово поинтересовался Гродов, вставая перед пленным, как великан перед пигмеем.

– Да вот, в плен взяли… – ответил Малюта.

– А зачем… взяли?

– Да как-то так случилось. Сдался.

– И что теперь, прикажешь здесь, на плацдарме, в тылу врага, создавать лагерь для военнопленных?

– И я о том же, – поддержал майора Злотник. – Я же тебе, Малюта, говорил: «Что за понты? Кому этот фраерок здесь нужен?».

– Сам не знаю, как получилось… Очень уж умолял не убивать его. С командиром просил свести, по-нашему калякает. Николаем зовут, Николае – по-ихнему. Младший лейтенант Николае Нигрескул. Ведь просил же свести с командиром, – подтолкнул Малюта пленного в спину. – Чего теперь отмалчиваешься?

– Просил, – ответил тот по-русски. – И сейчас прошу: не убивайте меня.

– Уверяет, что только неделю назад ему присвоили офицерское звание. Досрочно, поскольку он только год проучился в военном училище, юнкер, словом. Хотя, если так, на вид – босота слободская, да и только. Но убеждает, что вроде бы из наших молдаван происходит, из бессарабских.

– Это ничего не меняет.

– Оно, конечно… А все же… Ну, говори, что хотел, – вновь подтолкнул Малюта кулаком пленного. – Вот он перед тобой, сам командир полка, Черный Комиссар. Так вы, кажется, его называете?

– Вы и есть тот самый Черный Комиссар?! – изумленно спросил Николае по-румынски, забыв, что перед ним русский.

– Тот самый, можешь не сомневаться, – сурово заверил его Гродов по-румынски.

– В штабе и в окопах о вас говорят очень часто. И всякий раз – как о самом страшном человеке, который находится в стане противника. Утверждают, что так повелось еще со времени вашего дунайского десанта.

– То есть ваши солдаты уже знают, кто командует десантниками?

– Даже ночью, когда еще не было точно известно, кто именно высадился, слух пошел, что русские опять послали к нам в тыл Черного Комиссара.

– И в штабе известно было, что мы готовим высадить десант? – майор пока что умышленно не требовал от пленного объяснений по поводу того, с каким штабом тот связан. Хотел, чтобы парнишка сам раскованно разоткровенничался.

– Немецкая разведка сообщала, что где-то под Севастополем готовится большой десантный отряд морских пехотинцев, который еще до конца сентября должен высадиться под Одессой. Однако в нашем штабе не восприняли эти сведения всерьез, потому что были уверены: до конца сентября город будет нашим. Так приказал маршал Антонеску.

Морские пехотинцы в очередной раз вопросительно переглянулись: они явно теряли интерес к этому «завоевателю Транснистрии».

– Ты действительно намеревался сообщить мне что-то важное? – спросил Гродов только для того, чтобы оттянуть оглашение приговора.

– Никак нет, – пробормотал младший лейтенант. – Хотел попросить, чтобы вы не расстреливали меня.

– Не расстреливали, значит? Что же прикажешь делать с тобой? – критически осмотрел его командир десантного полка.

– Отпустить, – потупив глаза, подсказал Николае. – Клянусь, что ни одного вашего солдата я убить не успел.

– Чем же ты тогда занимался здесь, на войне?! – возмутился Гродов. – Он, видите ли, ни одного не убил? Кому нужен такой вояка? – Морские пехотинцы мрачно ухмыльнулись, а Малюта еще и снисходительно развел руками, дескать, ну что с него, босоты этой, возьмешь? – Стрелять тебя хоть научили?

– Научили. Я умею стрелять.

– Ну, слава богу. Хоть чему-то тебя, офицер, научили.

Малюта извлек у себя из-за пояса пистолет Николае и обнаружил, что он давно не чищен, ужасно запылен и все еще остается при полной обойме.

– Не то что не стрелял, но даже пистолет ни разу не почистил! – поддержал он возмущение своего командира. – Совсем у них там распустились. Тебе, босота слободская, в ефрейторах пока еще рано ходить, не то что в офицерах.

– Вас, младший лейтенант, – спросил его Гродов, – наверное, забыли предупредить, что отправляют на фронт?

– Я сам попросился на фронт, решив, что чин офицера можно получить прямо здесь, не заканчивая военной школы. Дядя взял меня к себе, порученцем.

– Постой-постой, так, что, оказывается, командир полка Нигрескул – твой дядя? Тот самый, который совсем недавно пытался захватить мою батарею?

– Да, это мой дядя, господин майор. Только теперь он уже командир дивизии, несколько дней назад его назначил сам Антонеску. Правда, теперь от его дивизии уже мало что осталось…

Майор задал пленному еще несколько вопросов, и хотя тот отвечал с наивной правдивостью, очень скоро понял, что толку от его сведений немного. После десантирования его полка и наступления стрелковых дивизий ситуация на этом участке настолько изменилась, что ничего важного сообщить этот парнишка уже не мог.

Когда Гродов приказал пленному идти за ним, тот был уверен, что ведут расстреливать. Но майор вывел его на холм, с которого открывалась часть перешейка, и спросил:

– Ты был там?

– Был. В штабе меня попросили передать пакет командиру полка, который я и доставил на тот берегу. А заодно приказали выяснить, как складывается ситуация на перешейке.

– Много ваших солдат на том берегу?

– Не знаю. Около тысячи, не меньше.

– «Около тысячи» – это не цифра. Да точнее определить ты и не смог бы. Вот что, младший лейтенант, решим так. Ты возвращаешься на перешеек и от имени своего дяди требуешь от находящихся там солдат в течение ближайшего часа убрать с восточной части все тела погибших и раненых. Не гоже нам топтаться по телам мертвых и страждущих. Не по-христиански это. Согласен со мной?

– Так точно, господин майор. Но меня действительно не застрелят? – Заметив, как Гродов поиграл желваками, пленный испугался собственного неверия и отшатнулся. – Нет-нет, я верю вам, верю…

– Итак, в течение часа солдаты должны убрать трупы и раненых. Ни одного выстрела с нашей стороны за это время не прозвучит.

– Я передам офицерам ваши слова.

– Когда будешь переходить, как можно громче кричи своим, чтобы не открывали огня. Ну, а дальше уж сама судьба решит: выжить тебе в этой мясорубке или погибнуть.

– Неужели вы действительно намерены спасти мне жизнь, господин майор?

– А вы, младший лейтенант, сомневаетесь в этом?

– Я всю жизнь буду гордиться тем, что жизнь мне спас не кто-нибудь, а сам Черный Комиссар. И буду молиться за вас.

– Во-первых, я не спасаю вашу жизнь, а всего лишь не желаю лишать вас жизни. По-моему, это не одно и то же. И не надо за меня молиться, лучше, при случае, спасите кого-нибудь из краснофлотцев, которые окажутся в плену у вас. А главное, даже пройдя через ад войны, постарайтесь оставаться человеком. То же самое посоветуйте своему дяде, передав при этом привет от меня.

– Обязательно передам. – Нигрескул попытался высказать еще какие-то слова благодарности, но майор решительно прервал эту попытку:

– Все-все, свободен. Малюта, проведи младшего лейтенанта до передовой и проследи…

– А как по мне, так его все же стоило прикончить, – проворчал подошедший к тому времени Владыка. – Все-таки одним оккупантом на нашей земле стало бы меньше.

– Вряд ли мы с тобой, комбат, будем вспоминать всех тех, кого в этой войне убили. А вот о тех, кого сумели спасти по обе стороны фронта, будем вспоминать всегда. Их имена и лики будут служить нам оправданием перед собственной совестью.

– А что, разве после этой войны нам еще нужно будет за что-то оправдываться?! Перед кем и с какой стати?

– Будет – не будет, поди знай, а подстраховаться стоит. Так уж мы, грешные, устроены.