Уже сообщив Ярчуку, что на телестудии его ждут и машина готова, шеф пресс-службы тут же положил перед Ярчуком листик с несколькими абзацами тезисов выступления, которые сводились к констатации фактов: тогда-то создан ГКЧП, в него вошли такие-то люди, принято такое-то постановление. А также к выводу — в суверенной Украине чрезвычайное положение не вводится!

Пробежав его взглядом, Ярчук уже поднялся было, чтобы идти, но потом вдруг вновь опустился в кресло и достал из папочки отливающий синевой лист финской, почти гербовой, бумаги. Немного подумав, он написал:

«Секретарю партийной организации аппарата Верховного Совета УССР. Ярчука Леонида Михайловича. Заявление.

В связи с тем, что ситуация в стране обострилась, идет внутрипартийная борьба и создан не предусмотренный Конституцией ГКЧП, притом что центральные органы партии не высказывают своей позиции относительно его создания и деятельности, считаю невозможным для себя дальнейшее пребывание в рядах КПСС.

Считаю также, что в этот тяжелый для страны час, ЦК КПСС оказался не на высоте положения, он, по существу, предал демократию и должен нести за это ответственность».

С минуту Ярчук сидел с ручкой, занесенной над бумагой, словно самурай, который все никак не может решиться на ритуальное харакири. То, что он должен будет написать в следующую минуту, раз и навсегда отрезало ему путь к отступлению. Он, старый партийный функционер, еще недавно — главный идеолог Украины, должен был сейчас порвать с партией, порвать с коммунистической идеологией, раз и навсегда оказаться вне партийной номенклатуры, благодаря которой, он, простой сельский парень, совершил это головокружительное восхождение: от сельского пастушка — до секретаря ЦК и, наконец, до председателя парламента…

Так, может, все-таки не стоит писать это заявление? Во всяком случае, не стоит с ним торопиться?

«Да теперь это уже не “торопиться”, — мрачно парировал самому себе. — Это уже вдогонку. После беседы с генералом Банниковым, для армейского генералитета, для госбезопасности и членов гэкачепе ты уже чужак. Поэтому, если они победят, тебя арестуют среди первых, вместе с националистами. Если же победят демократы, они никогда не простят твоего примиренческого отношения к ГКЧП и никогда не забудут, что в свое время ты, именно ты, был “коммунистическим Геббельсом Украины”, как тебя уже не раз называли и левые, и правые. Поэтому заявление о выходе из партии, датированное 19 августа, в первый день путча… Это будет лихо. Таким не каждый “руховец”[24] похвастается, не говоря уже о партноменклатуре».

И все же, еще несколько мгновений поколебавшись, он так и не решился прямо, без каких-либо обиняков, написать, что выходит из партии. И под пером его родилась формула, достойная «Первого Лиса» и «Самого Хитрого Партхохла Украины», как его успели назвать в одной из правых газет России: «Написать это заявление меня принудили не собственные убеждения, — старательно, почти каллиграфически выводил он, чувствуя, как нервно и предательски подергивается рука, — а резкое падение авторитета партии и невозможность сделать что-либо такое, чтобы преодолеть консервативные силы в руководстве партии».

Конечно же он понимал, что это заявление обязательно где-нибудь опубликуют. И что у всякого, кто его прочтет, — независимо от взглядов, партийной принадлежности и идеологической ориентации, — появится ухмылка. Да Ярчук и сам, перечитав свое отречение, ухмыльнулся. Зато появлялся мощный аргумент в полемике с теми, кто попытается обвинить его в предательстве, отступничестве и приспособленчестве.

Он ведь как бы и не отрекся от коммунистических идей, он ведь вышел из партии не «по каким-то там антипартийным убеждениям», а только потому, что, по убеждениям своим оставаясь коммунистом, вдруг осознал, что не способен бороться с консервативным ядром партии, с партийными бонзами. А не это ли делает честь всякому коммунисту, верящему в перестройку партии и государства, в демократизацию КПСС, в «коммунизм с человеческим лицом»?

И если консерваторов в конце концов победят и утвердится линия «перестройщиков» во главе с Русаковым… у него появится веский довод для того, чтобы безболезненно отозвать это свое заявление. Ввиду того, что, дескать, устранено главное для него, верного ленинца, препятствие…

Поставив дату — 19 августа 1991 года, Ярчук взглянул на часы и решил, что следует указать даже время написания этого партотречения: «13 ч. 35 минут». Расписался. И, на всякий случай, постскриптумно дописал: «После разговора с представителем ГКЧП генералом армии Банниковым». Что тоже в будущем могло послужить ему, если не оправданием, то по крайней мере убедительным мотивом.

А полчаса спустя Ярчук уже сидел перед глазками нацеленных на него телекамер…

— …Украина является независимым суверенным государством, на территории которого действуют Конституция и законы Украинской ССР, — произносил он, стараясь придавать своему голосу некоей, не свойственной ему, властности. — Поэтому наша позиция в сложившейся политической ситуации — это позиция взвешенности и еще раз взвешенности. Это защита конституционных норм, защита законов. Все, что идет вразрез с этой позицией, которую одобрил народ, является для нас неприемлемым. Мы должны отстоять законы, защитить демократию, утвердить в обществе законный порядок, защитить интересы людей. Мы должны действовать так, чтобы не пролилась невинная кровь.

…Я хочу высказать надежду, что мы будем едины в своих действиях во имя демократии и гражданского мира, которые являются надежным условием утверждения и развития суверенитета в Украине. Именно наше единство станет гарантией против любых попыток, с чьей бы то ни было стороны, действовать вопреки положениям Конституции: подчинить общество властным или иным структурам в Центре и на местах, которые могли бы стать над законами…»

Закончив чтение наспех набросанного текста, Ярчук еще несколько секунд сидел, глядя в объектив кинокамеры.

Лицо его оставалось спокойным, но в то же время Предверхсовета Украины старался придать ему выражения холодной мужественности и взвешенности. Он знал, что телевизионщики не выключили камеру, что народ, к которому обращены эти слова, все еще видит его, и подумал, что, возможно, в эти мгновения выражение его лица говорит людям значительно больше, нежели все те слова, которые только что молвлены в его официальной речи.

Глядя, как вокруг него суетятся двое помощников режиссера, снимая микрофончик с пиджака и убирая микрофоны со стола, Ярчук вдруг забеспокоился: уж не вышло ли его заявление слишком взволнованным, не до конца отточенным и даже сумбурным? Вот, если бы была возможность повторить его в новой редакции!..

— Это был прямой эфир? — уточнил он у застывшей рядом с ним дородной женщины, с высокой грудью и широкими, слегка обвисающими плечами, которую он помнил, как слегка состарившуюся «комсомольскую богиню».

— Конечно же прямой, — обронила она.

— Действительно, прямой?

Дама удивленно взглянула на председателя Верховного Совета и все так же твердо и невозмутимо ответила:

— Мы ведь и с самого начала гэкачепистам не предавались. — А, выдержав небольшую паузу, добавила: — Теперь же, после вашего заявления, тем более ни за что не поддадимся. Не знаю, как на остальные, а на наш канал пусть не рассчитывают.

Ярчук хотел было объяснить, что она не так поняла его. Спрашивая о том, был ли эфир прямым, он имел в виду чисто техническую сторону, а не впадал в подозрение относительно того, будет ли его заявление передано в эфир. Однако вдаваться во все эти объяснения не стал.

— Вы — мужественный человек, — слегка коснулся он предплечья женщины, прекрасно понимая, что ее заявление о неподчинении решениям ГКЧП конечно же записано кагэбистскими тайнописцами. И что как режиссер она теперь очень рискует, возможно, не только должностью, но и свободой.

— Они там, в Москве, должны знать, — по-украински ответила режиссер, — что на сей раз у них это не пройдет. Еще раз залить Украину кровью мы этим кацапам не позволим.

«Нет, произношение у нее не западноукраинское, что объясняло бы такое отношение ее к русским, — признал Ярчук и, с любопытством взглянув на режиссера, стал поспешно прощаться. — Комсомольской богиней она тоже вряд ли когда-либо слыла, так, цековский работник. Впрочем, все может быть…»

Уже садясь в машину, он вспомнил, как однажды, в разговоре, состоявшемся в одном из «цэкашных предбанников», его коллега, секретарь ЦК компартии Эстонии по идеологии, высокомерно произнес:

«Учтите, что, оценивая ситуацию в Прибалтике, вы всегда должны помнить: в данном случае речь идет не об украинских, а об эстонских, латышских, словом, о прибалтийских коммунистах».

«Следует полагать, существует какая-то разница между украинскими и прибалтийскими коммунистами?» — поинтересовался тогда Ярчук.

«Причем принципиальная, — столь же высокомерно объяснил эстонский цэкашник, с виду очень смахивающий на прибалтийского барона. — Прибалтийский коммунист — это прежде всего эстонец, латыш или литовец, а уж потом… коммунист. Украинские же коммунисты к судьбе своего народа, к национальным интересам своей страны — по крайней мере в массе своей — совершенно безразличны. Они даже стесняются признавать себя украинцами. В том-то и суть, что коммунисты-украинцы убеждены — настоящими коммунистами они могут считаться, только когда всеми возможными усилиями будут погашать любое проявление национального самосознания, любое желание народа видеть свою республику в числе независимых государств».

«Ну, положим, так мыслят далеко не все украинские коммунисты», — попробовал было возразить Ярчук, настороженно посматривая на стены, которые конечно же «прозванивались» кагэбистами на каждом квадратном метре.

«Все, все! — нахраписто возразил эстонец. — В Прибалтике человек сначала осознает себя эстонцем, а затем уже — коммунистом, а в Украине он сначала коммунист, а затем уже, если только решится признать это, — украинец. Надо научиться познавать национальные особенности своих коммунистов, чтобы учитывать их в пропагандистской работе».

«Да уж, познали, вот только не учли…» — загадочно и неопределенно как-то заметил Ярчук.

Однако все это воспоминания. А вот, что касается «Обращения», с которым он только что выступил… Оно и в самом деле получилось не таким, каким хотелось донести его до народа; как оно должно было прозвучать. Однако особого значения это уже не имело. Главное, что обращение главы Украины к народу состоялось. И в нем нет ничего такого, что вызвало бы болезненную реакцию у гэкапутчистов, но в то же время нет и намека на признание их полномочий.

«Украина — государство суверенное, и то, что происходит в Москве, граждан Украины не касается…» — вот под каким ракурсом просматривается основная мысль, основной постулат текущего момента. И поскольку он все-таки просматривается, остальное пусть каждый прочитывает между строк моего обращения и истолковывает, как заблагорассудится».

— Что слышно о Президенте Союза? — поинтересовался он у своего референта, выпив ритуальный стакан минералки в комнате для официальных лиц, в которой он решил несколько секунд отдохнуть, а главное, избавиться от грима.

— Никаких сообщений не поступало, — достал тот из кармана миниатюрный транзисторный приемничек в кожаном футляре. — Молчит, следовательно… И по радио никаких известий о нем не поступает. Сплошные догадки и предположения.

— А вот почему молчит, почему не пытается связаться хотя бы с руководством Украины или Крымской области — это действительно пока что загадка для всех, — признал Ярчук.

— Словом, ситуация пока что не меняется.

— Почему же? Очень даже меняется. Я бы даже сказал: коренным образом.

Понял ли его референт? Это уже не имело особого значения. Если раньше молчание Русакова его огорчало и даже угнетало, то теперь, после обращения к украинскому народу, оно его вполне устраивало. Поскольку служило еще одним аргументом того, что известная встревоженность и резкость «Обращения» вполне оправданы.

— Может, вам есть смысл вылететь в Крым? — несмело предложил референт, когда в комнате для официальных лиц они остались только вдвоем.

— В Крым, прямо сейчас?

— Согласитесь, что ситуация странная. Если Президента лишили связи и взяли под домашний арест, то получается, что действовали путчисты на территории суверенной Украины. Но тогда у мировой общественности возникает вопрос: «Почему же власти этого суверенного государства даже не попытались вмешаться в ситуацию? Не потребовали предоставить им возможность связаться с Русаковым? Не побывали в резиденции советского лидера?»

— Согласен, такие вопросы неминуемо возникнут, и вместе с ними возникнет вопрос: «А не заодно ли это руководство с гэкачепистами?»

— Именно это я и имел в виду, хотя, из деликатности, не озвучивал. Так что, распорядиться, чтобы готовили к отлету ваш самолет?

— Как вы себе это представляете?! — вскинул брови Ярчук. — Оставить Киев? Очень многие, обрадовались бы, узнав, что в столице меня нет. Что я оставил ее хотя бы на несколько часов. — Предверхсовета недоверчиво взглянул на референта: уж не провоцирует ли его на эту поездку? Не по собственной инициативе, понятное дело, провоцирует, а по чьей-то подсказке.

— Визит может быть кратким, и мы бы его не афишировали.

— …И потом, с какой стати я подамся туда? Разве что прибыть на полуостров, нанося официальный визит главе дружественного государства, СССР? — уже как бы рассуждал сам с собой Ярчук. — Но слишком уж неудачное время для подобных визитов. К тому же моя поездка явно ударила бы по позициям российского президента Елагина.

* * *

…Нет, утверждался Ярчук в своей уверенности, уже впав в привычное для себя молчание. Это даже хорошо, что пока что Президент Союза безмолвствует, ибо молчание его дает возможность главам суверенных государств, и прежде всего России, проявлять очень важную для их имиджа, для становления их государств и… для окончательного распада Союза — инициативность.

— Надо полагать, что уже завтра в Киеве будет созвана сессия Верховного Совета? — сунулся к Ярчуку с микрофоном какой-то журналист, перехватив его в коридоре, почти на выходе из здания.

— А что, разве в этом есть необходимость? — ответил Ярчук вопросом на вопрос, прекрасно понимая, что для журналистов, желающих истолковать его поведение, сейчас имеет значение буквально все: насколько подавленным или, наоборот, спокойным он выглядит, как держится, что и как говорит, не избегает ли встреч с прессой…

— Ну, как же… — замялся журналист. Он-то считал, что ответ вполне предсказуем: Ярчук завтра же попытается собрать депутатов Верховного Совета. — В связи с ситуацией в стране.

— В какой стране? — осадил его Ярчук.

— Во всей. В России, в Москве.

— А вы, собственно, какую страну представляете?

— Украину. Я — киевский журналист…

— Тогда о какой такой ситуации в «нашей стране» ведете речь?

— Прежде всего я имел в виду Украину, — стушевался журналист

— А что в Украине происходит такого, что может требовать введения чрезвычайного положения? — слегка повысил голос Ярчук. — Есть хоть какие-то признаки того, что в стране происходит что-то из ряда вон выходящее? Сами видите — народ в отпусках, на дачах, на пляжах… Тогда в чем дело?

— Понял: путч — проблема россиян, а в суверенной Украина ничего особого не происходит, — по-заговорщицки ухмыляется журналист. — По крайней мере из ряда вон выходящего.

И Ярчук понял: теперь уже этот журналист — на его стороне. Этот, во всяком случае, хотя бы этот, — обвинять его в противодействии гэкачепистам не станет.

— Но в Москве-то?.. — все же попылся газетчик хоть что-либо выведать у Предверхсовета.

— А что… в Москве?

— Нервничают в Москве, товарищ Ярчук.

— Вот это правильно подмечено: в Москве действительно нервничают. И длится этот процесс очень долго. Спешат, а потому нервничают. Но это — в Москве. А нам, в Киеве обитающим, спешить некуда. Мы умеет ждать. В Киеве всегда умели ждать и… выжидать. Нас к этому приучали столетиями: «Не торопиться поперед батьки в пекло, не высовываться, не зарываться…» Всегда было так, что нервничали мы… здесь, в Киеве, решая для себя: «Что там, в Москве, опять происходит?» Теперь же пусть нервничают в Москве.

— Решая для себя, что это происходит у них там, в Киеве… — в тон Ярчуку, продолжил его мысль журналист.

И наградой ему стала загадочная, непостижимая в своем хитросплетении, как сама душа украинца, — улыбка… главы подневольного государства, который почувствовал пока еще слабый и пока еще повевающий пороховой гарью и кровью, запах свободы.