Положив трубку в гнездо, Ярчук успокоенно откинулся на спинку сиденья. Ситуация прояснилась: Елагин, а значит, верхушка российского руководства, в гэкачепе участия не принимают. Из этого следует, что уже сегодня у гэкачепистов появятся проблемы в самой Москве, в России.

Что же касается Украины, то, как суверенное государство, она поддерживает отношения с суверенной Российской Федерацией. И признает конституционного Президента СССР, предпринимающего попытки заключить новый союзный договор. То есть, как любит выражаться сам Русаков, «процесс пошел»… Но если он «пошел», тогда причем здесь гэкачепе? Кого этот комитет представляет и каковы его полномочия в той же Москве, не говоря уже об Украине, руководство которой гэкапутчисты пытаютеся шантажировать?

Елагин даже не догадывался, насколько своевременным оказался этот его звонок. Так уж сложилось, что объединяющей структурой, центром притяжения распадающегося Союза до сих пор представала Россия, которая, в лице высшего руководителя республики, оставалась верной Конституции и Президенту СССР. Само понимание этой ситуации, ссылка на руководителя России, давали украинскому лидеру важные козыри в той игре, которую ему предстояло вести через несколько минут в стенах Верховного Совета.

Ярчук не сомневался, что в Украине у гэкачепистов найдется великое множество сторонников. Возможно, как в никакой другой республике. И эта масса, возглавляемая силовыми ведомствами, способна в течение нескольких часов снести его вместе с Верховным Советом, который в большинстве своих депутатов тоже является прокоммунистическим, пророссийским и идею украинской независимости не поддерживает.

— Ты быстрее можешь? — обратился к водителю.

— Стараюсь.

— Мне как можно скорее нужно добраться до Верховного Совета, — жестко, почти по слогам объяснил ему Ярчук.

— Я это уже понял, — молвил водитель, включая сирену.

В перелесках замелькали первые высотные кварталы Киева. Взлелеянное днепровскими водами солнце восходило на небосклоне, как знамение небес, вещавшее этой стране и этому народу мир и спокойствие. По крайней мере, так хотелось воспринимать это утро и это знамение человеку, который волею судеб оказался во главе древней и прекрасной земли, именуемой теперь Украиной.

Еще недавно он был секретарем ЦК и главным идеологом партии, по преступной вине которой погибли тысячи и тысячи сыновей Украины, боровшихся за то, чтобы эта страна обрела независимость. Но теперь, оказавшись во главе парламента, Ярчук сам готов был добиваться этой независимости, даже под угрозой оказаться очередной жертвой коммунистического террора. Так что сегодняшний день стал для него днем выбора, днем истины, днем жертвенного служения идее…

Милиционер у входа отдал ему честь, но Ярчук лишь снисходительно окинул его взглядом: «Разве это охрана?! Перед любым из генералов, которые появятся здесь вместе с Банниковым, он вытянется в струнку и безропотно даст себя обезоружить. Или же сделает вид, что ничего не происходит». Однако никакой иной охраны ему сейчас не «сообразить». Ибо взяться ей неоткуда.

Войдя в кабинет, Предверхсовета прежде всего полистал свой телефонник и быстро набрал даросский номер Президента. Томительные минуты ожидания. Он уже собирался положить трубку, когда на том конце неожиданно отозвался женский голос.

Ярчук представился и попросил соединить его с Русаковым. По очень важному и срочному делу. «По очень важному и срочному…» — для убедительности повторил он. И был поражен, когда наигранно бодрым голоском телефонист-кагэбистка ответила:

— Владимира Андреевича нет на месте. И вообще он просил не тревожить его.

— Так все-таки: его нет, или же он есть, но просил, чтобы его не тревожили?

— Просил, чтобы не тревожили, — в тоне явного превосходства отрубила телефонистка.

— Вы, очевидно, не поняли. Я — Председатель Верховного Совета Украины. И я убедительно прошу вас…

— Это вы не поняли, Леонид Михайлович, — еще более сухо парировала телефонистка, при этом Ярчук обратил внимание, что она назвала его по имени-отчеству, хотя, представляясь, сам он назвал только фамилию. — Президент находится на отдыхе и запретил тревожить его. Я понятно объяснила?

— Паскуда, — обронил Ярчук, глядя на умолкнувшую трубку. — Впрочем, она всего лишь делает то, что ей приказано.

Он включил приемник. Настроенный на Киев, аппарат однако вещал на русском, причем вещал такое, что всяк уважающему себя украинцу лучше было бы не слышать. Как бывший секретарь по идеологии, Ярчук четко представлял себе, что после очередного сообщения о создании ГКЧП последуют распоряжения этого комитета, конкретизирующие факты перехода власти в его руки. А значит, на местах начнется невообразимая чехарда с делением на тех, кто за гэкачепе, и тех, кто решительно против него; следовательно, возникнут конфликты, и дай-то бог, чтобы, по крайней мере на первом этапе, они обходились без крови.

А еще он представил себе, как тысячи журналистов просоветских изданий по всей Украине уже ринулись собирать доказательства «всенародной поддержки ГКЧП и местных комитетов по спасению социалистического Отечества». И уж кто-кто, а он-то прекрасно знал, как будут рождаться все те репортажи и информации с мест, и все те подписи штатных «отзывальщиков-одобряльщиков», списки которых есть в загашнике каждого газетчика.

Он набрал сотовый генерала Вожженко, с которым был знаком еще с тех времен, когда тот пребывал в капитанах. Всего лишь месяц назад Вожженко получил звание генерал-майора, вместе с назначением в штаб округа. И мало для кого оставалось секретом, что и звание, и новую должность он получил благодаря протекции Предверхсовета.

— Вы знаете, кто с вами говорит? — спросил Ярчук, не представляясь.

Генерал помолчал, вычисляя, кто бы это мог быть. Но тут же сообразил и, тоже не называя имени, отчеканил:

— Так точно, Михалыч, — как обычно обращался к нему генерал, пребывая на совместной рыбалке или во время игры в шахматы.

— Где вы сейчас находитесь?

— По дороге на службу.

— Старайтесь никуда не отлучаться.

— Принято, понято, — с некоторой заторможенностью заверил удивленный генерал.

— Ваша задача — владеть информацией и постоянно пребывать на связи.

— Тоже понял. Так точно, буду. Кстати, все время передают из Москвы, что, дескать…

— Знаю, — прервал его Ярчук. — Меня интересует реакция ваших штабистов на эти сообщения и на события в Москве.

Генерал замялся, пытаясь сообразить, о какой именно реакции, какого уровня и характера, идет речь.

— Если говорить об общей ситуации, то войска подняты по тревоге и находятся в повышенной боевой готовности.

— Во всех округах?

— Так точно.

— Что еще?

Ярчук всегда уважал Вожженко за его неразговорчивость и за умение прислушиваться не к словам, а к молчанию собеседника. Особенно ценил это немногословие во время игры в шахматы, когда, если Ярчук входил в азарт, его раздражало всякое неосторожно оброненное слово. Не говоря уже о традиционных шахматных советах-подковырках.

Но сейчас эта неразговорчивость генерала заставляла главу парламента буквально вытаскивать из него по слову, хотя понятно было, что важна любая конкретная информация, поступающая от штабиста.

— Меня вызвали, предупредили, что прибыли высокие чины из Москвы. Уже от имени новой власти.

— Для тебя это тоже «новая власть»? — прямо спросил его Ярчук, тем самым ясно давая понять, какого мнения и какой ориентации придерживается он сам.

— Ситуация сложная, Михалыч. Но вы же знаете, я сторонник того, чтобы вопросы армии решать радикально и немедленно.

Смысл сказанного можно было истолковывать по-разному, но из предыдущих бесед Ярчук знал их истинное толкование: под «радикально и немедленно» штабной генерал понимал только одно: переход армии в подчинение Верховного Совета Украины, что на практике означало создание украинской армии. Лихим парнем был этот генерал, но…

— Тогда ты знаешь, как вести себя и что делать… чтобы не делать «ничего такого». Старайся анализировать ситуацию, исходя из того, что войска находятся на территории теперь уже суверенной Украины.

— Принято, понято! Есть, анализировать ситуацию!

И генерал действительно понял, Ярчук в этом не сомневался. Ему запомнился разговор с тогда еще полковником Вожженко в июле прошлого года, сразу же после принятия Декларации о государственном суверенитете. Полковник тогда сказал: «Как офицер-украинец, я хочу знать, насколько это серьезно».

«Что… серьезно?» — явно лукавил Ярчук.

«Ну, все это: декларация, суверенитет, выход из состава Союза… Если вы действительно намерены создавать независимое государство, а не очередную автономию с непонятно какими правами, которых уже через год Москва нас лишит, тогда немедленно берите в свои руки армию. У нас достаточно патриотически настроенных офицеров, чтобы быстро и решительно сместить всех тех, кто, оставаясь в Украине, и впредь намерен служить России».

«Считаете, что и в самом деле достаточно?» — уточнил Ярчук.

«Вы хотя бы знаете, что порядка пятисот тысяч офицеров Советской армии являются этническими украинцами?»[17]

«Порядка пятисот тысяч?! — изумленно переспросил Ярчук. — Да такое просто невозможно! Откуда эта цифра?»

«Из Москвы, из Главного политуправления, причем получена по партийным каналам. Из этого вытекает, что мы не только можем полностью укомплектовать свою армию хорошо подготовленным украинским офицерским корпусом, но и вообще создать сугубо офицерскую армию».

«Образца офицерских батальонов Белой гвардии, — понимающе кивнул Ярчук. — Мы могли бы удивить мир хотя бы этим. Вот только… вам, по тем же каналам Главполит­управления, не поведали, сколько среди этих этнических офицеров-украинцев действительно… украинцев? То есть настоящих, национально сознательных».

«Значительно больше, чем нам с вами кажется. Настанет время, и они проявят себя так, что и в самом деле удивят мир. Словом, что решаем? Берем армию в свои руки?»

Ярчук тогда иронично ухмыльнулся и нервно передернул подбородком.

«Это значит — идти по одному из сценариев военного переворота, давно отработанных “банановыми республиками”. Но Украина — не банановая республика, а Советский Союз — не та империя, в пределах которой стоит затевать гражданскую войну. Так что на переворот я никогда не пойду».

Да, тогда Ярчук ответил именно так. Но теперь он уже не был уверен в своей правоте. В конце концов, речь ведь шла не о военном, а о конституционном перевороте, обозначенном уже самим провозглашением суверенитета.

«Что ж, — зубами почесал Михалыч верхнюю губу, завершая теперешний разговор с Вожженко, — по крайней мере один генерал-штабист в резерве у тебя, как крапленая карта — в рукаве, все же имеется».