От дверей в квартиру меня окликнул Януш.
— Что случилось? Я ведь еще слышу твои разговоры. Ждал твоего возвращения, ты же пулей вылетела из дому, что за открытие?
Я показала газету.
— Пожалуйста, вот портрет шефа мафии. Товарищ Анастазий Сушко. Зося и Павел его тоже узнали, я тебе говорила о нем, слово «шеф» сказано было лишь однажды, но и того довольно. Я уже чувствую ситуацию!
Януш посмотрел, прочел надпись под снимком, помолчал.
— Порядок. Я тоже чувствую. Проверю все. Только умоляю, не говори об этом у себя дома!
— Самоубийства не планирую. Зато хотелось бы знать, когда демонтируется это тайное прослушивание. Или сделано на совесть, так просто не демонтируешь?
— Не думаю. Однако придется подождать… Ты не знаешь этих людей!
— Не скажи, малость познакомилась с ними. Что будет? Посадят их наконец или нет? Сбегут? Переквалифицируются снова в этаких благодетелей общества? Поверят, что я возлюбила их больше жизни или у меня амнезия началась? Чего мне ждать?
Ни на один из вопросов я не получила ясного и логичного ответа. Чертова тайна снова запаскудила мне жизнь…
Информацию о товарище Сушко я получила в рекордном темпе с трех сторон. Особенно отличился Гутюша.
— Дела на них есть, то есть досье всяческие, — оповестил он меня с удовольствием, бросая в автомат по одному жетону. — Черт, и что мне делать с этой одной парой, дубль явно все сожрет. Они угадали, это полная вошь. Смотри-ка, пробил!..
— Перебрось на кредит, — посоветовала я нетерпеливо. — И что из этого досье ты узнал?
— Первое primo — он сменил фамилию, последние три года ходит Татаровичем. Второе primo — у него была жена, оказалось, сумасшедшая. На винтики в семействе экономия, травилась, будучи молодой панной, так и осталась с приветом, а этот ухажер ни бельмеса не раскусил. И женился, потому как ее дедок в Лодзи камни из мостовой выворачивал в девятьсот пятом году. Эта парочка одна может человека заколотить, куда полагается. — Гутюша, в гроб меня вгонишь ты! Говори как-нибудь связнее, хоть про эту лодзинскую мостовую!
— Ну, интеллектуальная кондиция жены перестала ему соответствовать, подобрал ей местечко в дурдоме в Творках, а она возьми и роди. О черт, масть же!.. На кредит. Он с ней развелся по-тихому, келейно, мышь под метлой в костеле. Ребенок тоже насчет винтиков сплоховал, остался с ней, потому как заартачилась, материнская истерика в ней взыграла, несмотря на сумасшествие, а может, именно потому. Алименты ради святого покоя платил ей через курьеров, у него уже времена наступали потруднее малость. Она из Творок сбежала, хотя ее никто не преследовал, всякие разности в свою биографию вносила, а сорванцу папочку специально показывала — как ей это удалось, ума не приложу, я пока не спятил, логику набекрень не знаю. А вот через минуту-другую и впрямь спячу, ежели эта скотина не станет платить.
— Мой автомат тоже не дает, я же не жалуюсь. Отсюда вывод, ты был прав, ребенок увидел там папашу…
— Это не я прав, а мои приятели. Так вроде выходит.
— А что он теперь делает?
— Сидит в углу, будто его и нету. Нацепил маску, работает в управлении жилыми зданиями, не ориентируюсь, как и что, все равно ничего там не делает. Живет в доме на Рацлавской, теперь оказалось, унаследовал его от предков. Предки прошли морфологию, и камни из лодзинской мостовой их уже никак не касаются, они всегда были за собственников. И достояние им вынь да положь. А про предупреждение это ты говорила или Пломбир?
Сперва я расшифровала, что морфология означает метаморфозу, затем впопыхах переключилась на другую тему.
— Пломбир. А что?
— Пузан здесь сидит. Пока живой. Я в спину ему тихонечко сказал, что сморчок наоборот, так он чуть с табурета не свалился. Не в курсе, видать.
Я вздохнула свободнее.
— Хорошо сделал, меня выручил. А о товарище Сушко все?
— В принципе все, нам ведь его медали ни к чему? Когда война кончилась, ему было два года, ну и партизанское прошлое приделать оказалось хлопотно. Такая тихая гнида он, что никто ничего о нем не ведает, они мне не хотели верить, когда рассказал. Кабы тебя не понесло в подвал, ничего бы не вышло на свет Божий, ну, и кабы не ребенок, но про тебя он не догадывается, а за ребенком охотится.
— Трудно сказать, догадывается или нет. Не помню, много чего дома трепала. Надо ехать за этим списком.
— За каким списком?
— Да тех, кто под шантажом! Пломбир составила список. Никакого терпения не хватает дольше ждать, к тому же шантаж — штука о двух концах. Шантажированных вопреки их воле и на нашу пользу можно подвигнуть, понимаешь, что я имею в виду? Не обязательно мы лично…
Гутюша подумал, понял и согласился со мной. Я предложила ехать прямо завтра.
— Далеко это?
— Около трехсот в одну сторону. Вечером вернемся.
— Вроде можно и поехать. А сегодня надо бы поглядеть на проделки пузана. Не дурак, сразу жареное учуял, ручонки затряслись, а морда побагровела вроде апоплексии. Плохо, неведомо, где живет.
— Все равно поедет с сумкой на Жолибож?..
— Как сказать. Там его и прикадрят. А вдруг да не поедет, ведь я его перепугал? Хотя мне сдается, в логове его не тронут, потому как нету красавца, жизнь покончившего письменной смертью, это первое, а второе, стараются соблюсти вид случайности и где-нибудь подальше от малины, сама подумай, сморчок не поехал. Да, они, пожалуй, изменили свои привычки.
— Вполне возможно, решились прямо в его доме потому, что не поехал…
Мы оставили в покое товарища Сушко и прикинули и так и сяк насчет ликвидации персонала. Разумные преступные замыслы не желали рождаться в наших умах, я беспокоилась, что надо предупредить высокого парня, но он не появился ни в «Гранде», ни в «Марриотте», это я уже проверила, разыскивая Гутюшу. Оглянулась на пузатого.
Или спятил со страху, или решил больше сюда ни ногой, словом, совсем очумел. Добил двадцать миллионов, взял квитанцию и играл дальше, всем своим видом выказывая оголтелую решимость. Я встревожилась. Чужой человек и, казалось бы, какое мне до него дело, но смотреть спокойно, как лезет на рожон, это уж слишком.
— Я бы за ним последила, — повернулась я к Гутюше. — Не убьют же его на глазах свидетелей, а отсрочка пригодится. Едем?
— А не лучше взять такси?
— Пожалуй, лучше, да в себе я уверена, а в таксисте нет. Испугается и оставит нас где-нибудь на мели. А так прикинемся, случайно, мол, попали.
Подумав, Гутюша согласился. Мы дождались, пока пузан наконец угомонился, слез с табурета, отер взмокший лоб и получил деньги. Вышел из казино и задержался на улице.
Мы сели в машину, припаркованную близко, и все исправно видели. Пузан стоял со своей сумкой, и его мыслительный процесс прямо-таки в глаза бросался. Решился на что-то, перешел дорогу и сел в такси.
Мы доехали за ним на Гоцлавек. Многие нас обгоняли, по-видимому, таксист предпочитал безопасную езду, за нами явно никто не следил. На Гоцлавке таксист встал, пузан вышел, хотя перед ним находилась стройка, а жилой дом был дальше. Я не хотела ждать, пока наш подопечный скроется из виду, петляя по строительной площадке, поэтому остановилась чуть подальше, мы вылезли и отправились за ним.
Сразу стало ясно, почему он не подъехал к дому. Подъехать было невозможно, в нескольких метрах от здания тянулись каналы центрального отопления и канавы канализационной сети. Глубокие, метра три глубиной, на дне свалены кое-как разные трубы. Стемнело, и некоторое время я пузана не видела, ощущалось лишь смутное движение. Крался под самой стеной строения, согнувшись, почти на четвереньках.
— Смотри-ка, ума палата, — похвалил Гутюша. — Боится кирпича на голову, а под самой стеной в безопасности…
Он еще чего-то бормотал, когда перед согнутым пузаном выросла новая фигура, хорошо видная в свете фонаря. Мы, на счастье, как раз оказались в тени, я невольно остановилась, Гутюша тоже. Пузан на корточках сидел под стеной, а фигура стояла перед ним по другую сторону глубокой ямы. Мужчина высокий, плечистый…
— Это он! — прошипел Гутюша мне в ухо диким шепотом.
— Кто?
— Да замшевый! По гроб жизни его запомнил!
Замшевый неожиданно двинулся к пузану через яму, словно по воздуху. Видно, там перекинута доска. Пузан, по-прежнему на четвереньках, попятился, замшевый шел к нему по краю канавы, между ними лежала куча досок для настила — барьер непреодолимый. Оказались друг напротив друга, замшевый спиной к яме, а пузан скорчился под стеной.
До меня наконец дошло.
— Гутюша, надо действовать! — зашептала я. — Возьми какую-нибудь палку, он думает, никого нет, убьет без свидетелей!..
Прежде чем Гутюша успел отреагировать, пузан вдруг свершил нечто мало предсказуемое. Видимо, страх и отчаяние накипели и взорвались в нем: он выпрыгнул из-под стены и бросился на замшевого. Сразу же споткнулся о доски, но в стремительном падении успел ударить замшевого прямо в грудь каким-то продолговатым предметом. Удар был настолько неожиданный, что замшевый не успел заслониться и рухнул в яму. Трубы внизу загремели…
Нас парализовало, ноги отказывались слушаться. Пузан полежал, потом поднялся неуклюже и с расстановками. Вылез из досок, подполз к краю ямы и заглянул.
Зрелище, верно, не очень ему понравилось, его передернуло так, что видно было даже издалека, по меньшей мере метров с тридцати. Тот, на дне, по-видимому, не представлял опасности, пузан не вскочил и не бросился бежать, а тяжко плюхнулся на доски. Отер лицо рукавом, посидел, встал наконец и продолжил свой марш теперь уже на четвереньках, без помощи коленей, укрываясь вполне успешно среди всяких строительных материалов. Вскоре пропал из виду.
— Поглядеть бы? — ошеломленный, неуверенно спросил Гутюша.
Наверняка мы отправились бы посмотреть, не будь я в новых туфлях. Территория стройки вовсе не соответствовала их назначению. Не то чтобы я это вполне понимала, чувствовала только, что не могу дефилировать по бездорожью, извести, глине, бетонным обломкам и поломанным доскам. Жизни пузана уже ничто не угрожало, потому я и шагу не сделала. — Давай сперва подедуцируем, — предложила я робко. — Посмотрим, что дальше.
— Дальше ничего не будет, ночь в плюсе, а люди в минусе, — здраво заметил Гутюша. — Дедуцировать — пожалуйста, сколько угодно. Пузану везенье — со страху да впопыхах тюкнул замшевого.
— Все это и так было видно, кой толк дедуцировать. Он, видимо, живет вон в том доме. Боялся, у подъезда будут ждать, вот и карабкался с этой стороны…
— Подъезд с той стороны, иначе все не имеет смысла.
— Ясно, с той. А замшевый разгадал и небось порадовался своей смекалке.
— Да и я бы обрадовался. Местечко золотое, слов нет…
— Все это хорошо, но почему приехал один? Раньше всегда на пару ходили.
— Первое primo, сморчка тоже один уработал. А второе primo, на кой черт ему еще кто-нибудь, этот ползун психованный со страху мог окочуриться…
— Не пешком же он пришел. Интересно, где оставил машину.
— А с той, другой стороны и подъехать наверняка возможно. Я бы тоже поглядел.
На такое предложение я согласилась безропотно, вернуться к машине можно осторожно — туфель не испорчу. Мы объехали половину Гоцлавка и порядком поплутали, пока нашли нужное место. По дороге решили просмотреть список жильцов, и хотя фамилии ничего нам не дадут, зато имя знаем, пузана зовут не то Роман, не то Вальдемар. Окажись Романов и Вальдемаров не один, позвоним ко всем и осмотрим их лично.
Романа в списке не значилось, Вальдемар был один. Жил на третьем этаже, фамилия — Козловский. Вспомнили, приехали-то мы сюда отыскать пустую машину, ожидавшую замшевого. Пустых машин оказалось сколько душе угодно, хотя стоянка еще не была оборудована. Найти нужную машину шансов никаких, мы сразу отступили и вернулись к дому.
— А зачем визитировать этого доходягу? — задумчиво спросил Гутюша. — За рукав хватать не надо. Что, спросим, не повысилась ли температурка?
— Не знаю. Убедиться бы, что жив, и дело с концом. Вдруг второй ждал у подъезда…
В этот момент одна пустая машина вдруг ожила. Кто-то открыл дверцу и задрал голову, глядя на дом. Дедукция моя заработала полным ходом.
— Гутюша, вон второй. Пузан совсем окретинел с нервов, зажег свет в квартире, а этот туда глядит. Ясно, удивляется — какого черта мертвец иллюминацию устроил…
— А может, думает, корешок там?.. Второй вышел из машины — сомнения сразу рассеялись: тот самый второй, помню его хорошо после налета на мою квартиру. Захлопнул дверцу, вошел в подъезд и вышел на другую сторону. Согласно предвидению Гутюши второй выход был. Я побежала, Гутюша за мной.
Я снова сделала объезд и припарковалась на том же месте — удобно, темно да и в тени от строящегося здания. Мы подкрались к углу. Поделец замшевого шел медленно, пристально осматриваясь и проверяя фонариком все ямы и канавы.
Нашел. Тонкий луч на мгновение замер на месте, потом погас. Поделец смотрел, как бы ему спуститься вниз. Немного отступил, потом съехал по довольно крутому спуску и низом вернулся туда, где пузан атаковал замшевого. Мы видели его вояж — он светил фонариком, сваленные трубы делали дорогу не очень-то удобной.
Что он делал у тела замшевого, один Бог ведает, во всяком случае, через довольно продолжительное время вылез и быстро направился обратно к дому. Что-то держал в руках, верно, сумку пузана.
Дорогу я уже изучила неплохо, мы успели вернуться к подъезду до него. Он не пытался проникнуть в дом и убить пузана, сел в машину, включил зажигание и рванул так, что машину занесло.
— Ну, такие пироги, теперь придется провентилировать обстановку в этой яме, — решил Гутюша. — Если не хочешь, готов один. Больно кислый компот получается. Замшевый не мог разбиться вдребезги — не с десятого этажа падал, так почему же поделец не горит желанием его спасти? Давай двигай!
По дороге я предположила: второй сделал то же самое, объехал, чтобы прихватить замшевого с той стороны. Там ближе. Гутюша не спорил, твердил только, тем более, мол, надо все проследить.