— А не знаешь их фамилий?

— Нет, даже как зовут, не знаю. Она звала его Пес.

— Как?!

— Пес. Обыкновенно — пес, и все тут. И у меня есть один адрес, Каська как-то здесь сидела одна, разве не видели? Да вы не могли не видеть, ведь мерили весь дом! Здесь, где мы теперь живем, такая комнатушка рядом, даже дверей не было, теперь временно поставили, она сидела в углу, а я заглянула — сторожиху искала, ну, и увидела ее, ей плохо сделалось, стонала, ничего не хотела, только велела, ежели помрет, передать одной женщине. Думаю, она ничего не соображала, кому говорит, меня не узнала, говорила как с чужой. На Саской Кемпе, Валечных, пять, первый этаж, Голковская Марианна. Голковской она и велела сказать, что померла. И все. А тогда не померла, лучше ей стало и ушла.

— А парень? О нем ничего не известно?

— Нет. Только противно с ней обращался. Упрямый, как черт. Все по его должно быть, и точка. О Голковской я никому ни слова, никто про это слыхом не слыхал.

Замолчала и снова перевела дыхание, словно тяжесть с себя сбросила. О Каське, видимо, и в самом деле все сказала.

— Порядок, — заключила я и придержала ее за руку — она уже рвалась убежать. — Слушай, я обещала не совать нос в твои дела и не буду. Но я все-таки взрослая, а потому, если тебе понадобится помощь, вот мой номер телефона. Ты его выучи и запомни навсегда. Меня здесь не было, ты ничего не говорила, видела только за обмерами дома. Представь, я тоже боюсь. В случае нужды звони, только, ради Бога, никому об этом ни слова!

Девочка, видимо, прекрасно поняла мои переживания и сразу успокоилась. Кивнула, повторила вполголоса номер, встала спокойно, неторопливо. Пожалуй, мы заключили союз…

* * *

На улицу Валечных, пять я примчалась на следующий день около десяти утра. На особу, открывшую мне, посмотрела с великим вниманием и с еще большим сомнением. Она отнюдь не располагала к себе, напротив: губы, сжатые в тонкую линию, подозрительный взгляд сразу лишали всякого оптимизма. Невысокая, худая, жилистая и, пожалуй, старая, она не спросила: «Кто там?», а открыла дверь, не снимая цепочки, и молча уставилась на меня.

— Пани Марианна Голковская?

Она кивнула, по-прежнему стояла неподвижно и молча, ожидая, что я еще скажу. Кстати, у меня ведь есть пароль…

— Кася дала ваше имя и адрес. В случае смерти просила вас уведомить.

Марианна Голковская вздрогнула, прикрыла дверь, я уже решила — вот и конец общению, но нет, она просто хотела снять цепочку. И сразу же открыла шире.

— Войдите, — пригласила она шепотом. Пропустила меня вперед и снова накинула цепочку. Мы стояли в узкой прихожей, разглядывая друг друга. Очередь говорить, по моему мнению, была за ней.

— Умерла? — спросила она сухим, холодным тоном.

— Не знаю, — возмутилась я, шокированная ее равнодушием. — Хотелось бы ее отыскать, чтобы узнать. Рассчитываю на вашу помощь.

Она пожала плечами. Опять сжала губы, осмотрела меня сверху донизу, внимательно разглядывая туфли, и снова пожала плечами.

— А вы, собственно, кто?

Было очевидно, фамилией и профессией она не удовлетворится. Попробуй тут в двух словах объяснить, кто я, зачем ищу ее холерную Каську, зачем мне пропавший мальчик, почему необходима полная тайна и по какой причине она обязана мне доверять. Легче было бы объяснить, кем я НЕ являюсь — королевой английской, сотрудником полиции, секретаршей государственного мужа, оперной примадонной, членом преступной клики… Путем исключений, возможно, к чему-нибудь мы и пришли бы.

— Я скажу вам, в чем дело, — решилась я, хотя по-прежнему злилась. — Если бы мы могли где-нибудь сесть… Не люблю разговаривать стоя, а говорить придется долго.

Она снова осмотрела мои туфли и вдруг, перестав колебаться, пригласила в комнату.

Мне не пришлось осмотреться, но создалось впечатление, что ни комната, ни вся квартира как-то не подходят к особе, их занимающей. И атмосфера, и обстановка имели иной характер и уровень. Марианна Голковская могла бы здесь убираться, поливать цветы, но не жить.

— Ну? — спросила она и села на краешек кресла у низкого столика. Манера сидеть тоже о многом говорила.

Я сообщила, кто я, извлекая из сумки разные свидетельства, включая водительские права. Она и не подумала делать вид — да что вы, да зачем же, — прочитала все бумажки с величайшим тщанием. Я пережидала молча, подавляя нетерпение.

Наконец она кивнула так, словно соглашалась на мое пребывание в этом мире и позволяла мне и дальше существовать. Я весьма остро ощутила нелегальность собственной жизни до этого момента. Ладно, пусть ее. Я сгребла со столика бумаги.

— Касю знаю лишь в лицо, — холодно сообщила я. — Мне известно также, что она взяла с собой мальчика, которого считают пропавшим…

— Этого маленького Сушко, да? — прервала она, и в ее голосе зазвучало ядовитое удовлетворение.

Я постаралась скрыть, что попала впросак.

— Вы тоже осведомлены? Она кивнула и выжидательно взглянула на меня.

— В таком случае вас наверняка известили — его ищут. И не все из ищущих имеют добрые намерения. Мне необходимо не столько его найти, сколько удостовериться, что ребенок в безопасности. Ну и во всяком случае, получить сведения о том, где он находится…

— А за вами получит сведения тот… — сорвалось у нее, и она тотчас сжала губы.

Меня залихорадило: этой бабе известно больше, чем мне, возможно, даже все. Оборванная фраза значила колоссально много.

— Если получит сведения вслед за мной, то получит сведения и насчет меня. А я еще хотела бы немного пожить и постараюсь, чтобы никто ничего не узнал. Ведь надо же ребенка обезопасить, пока до него не добрались, а до него добираются уже несколько таких типов. Не намереваюсь ничем рисковать, вы сами решите, искать ли мальчика с умом или плутать на ощупь. Чтобы искать с умом, мне надо кое в чем сориентироваться.

Марианна Голковская, возможно, и выслушала этот монолог, но думала по-своему.

— Убить-то его, пожалуй, не убьют, — раздумчиво сказала она. — Хотя голову на отсечение не дам. А вот дураком сделают полным, а он вовсе не дурак пока что. Пожалуй, и шею могут свернуть. Мне не говорили, где он.

— Это правда?

— Да. Я не хотела знать. И не хочу. Вам бы я сказала, вижу, вы не из тех. По ногам поняла.

Мой характер и ум определялись по разным параметрам в течение жизни, но чтоб по ногам!.. Я в наивном изумлении уставилась на пани Голковскую — раз все уж по ногам видно, на физиономии вовсе не обязательно ума искать…

— Туфли, — снизошла она до объяснения. — Уж и не знаю, что тут такое, только я всегда на ноги гляжу и еще ни разу в жизни не ошиблась. Понимаете, все вместе — ноги, обувь, они либо хитрые и нечестные, либо порядочные, и всякое остальное тоже. Вы, пани, и вправду порядочная, потому выскажу, как думаю. Понимаете, ведь это Касина квартира.

Я охотно кивнула — это совпало и с моими наблюдениями.

— Я у них хозяйство вела. Касю сама растила, с младенческих лет, потому как ее мать — говорить срамно, а отец еще хуже. А здесь жила бабка, сейчас в санатории и живая не вернется, а квартиру Касе завещала, Кася и не ведает про это. Да и не надо ей до времени знать, еще сдуру продаст по дешевке или что другое удумает. Пока этот ее.., жених…

Здесь она прямо-таки зашипела. Жениха, видать, надлежало просто удавить.

— ..не подохнет… Или за ум не возьмется, хоть я больно-то не надеюсь… Вот тогда и Кася вылечится… — Пока что нет ни ее, ни его, — напомнила я. — Где-то оба скрылись. Вы не догадываетесь, где они?

— Догадываюсь. И так и сяк.

— Неважно. Я очень осторожно постараюсь навести справки.

— А вы себе уяснили, если ребенка найдут, убьют непременно?

— Уяснила.

Она опять кивнула, по-видимому довольная своими убедительными аргументами. Да, всякого я могла ожидать, но снискать доверие по причине туфель, за умеренную цену купленных на летней распродаже в Торонто… Симпатичные туфельки, но чтоб до такой степени?..

— Есть тут один, продает это дерьмо, он может знать про них, наверняка кто-то из них к нему ходит. — Марианна Голковская начала высчитывать по пальцам. — Есть еще хромая психопатка, у ней ум на свой лад закручен, из хорошей семьи, так она по всей Польше знает разные места, в основном на кладбищах, где и пожить можно в склепах. А третий там навроде опекуна, молодежь пригревает, маленького Сушко тоже ищет, с теми бандитами не знается, а мне все ж таки не нравится. Четвертая — Касина подружка со школы, все складно было, когда они дружили, а об их дружбе никто понятия не имел, я только, а мать Касина ее и на порог к нам не пускала бы — ей все это без надобности. А девочка была хорошая, теперь уже взрослая, старше Каси на два года. Ну а пятый — один доктор, такой, по наркоманским делам. Порядочный человек, Касю жалел, считал, можно ее вылечить, со мной разговаривал, похоже, сам ее и спрятал. Адреса все есть, только в секрете, и кому другому ни за что не дала бы. Глянулись вы мне, пани, а ежели пани меня обманет, не миновать вам божеской кары. Погодите здесь, за мной не ходите и не подглядывайте, принесу сама.

Я замерла в кресле — не шевельнулась, даже ног не переставила, хоть и совсем затекли, не дай Бог, заподозрит в подсматривании. Не дрогнула, дождалась, пока она не притащила листок, вырванный из тетради, с фамилиями и адресами пяти человек. А сохранить хотя бы видимость покоя стоило мне немалых усилий — тем самым опекуном молодежи оказался Божидар.

Марианна Голковская была предусмотрительна.

— Вы это себе перепишите. Своей рукой. И про меня молчок — ничего вы от меня не получали. Мой листок я сразу сожгу.

Она внимательно следила, пока я переписывала данные в свой календарик, после чего моей зажигалкой сожгла листок в большой хрустальной пепельнице. Старательно перемешала пепел с моими окурками и посмотрела на меня.

— Как дознаетесь, уведомьте, что с Касей. Где она, ее дело, только здорова ли. Повидаться с ней не смею и к ней не пойду, потому как меня сторожат. Глаз не спускают, когда выхожу, кругом всякие мерзавцы шныряют — а пусть их, плевать мне, кто они такие, пусть глядят сколько влезет. Я их к Касс не приведу.

Я решила дома переписать адреса из календарика в манере, чужим непонятной, а две странички вырвать и тоже сжечь. Лучше прямо сегодня же. Вышла я с озабоченной и разочарованной физиономией, и выражение сие призвано было означать для возможных соглядатаев тотальный провал, никто, однако, на меня внимания не обратил и никто не пытался учинить автомобильную аварию по моей вине…

* * *

— Пожалуй, уж лучше по-простому — завести телефонную книгу, — сварливо огрызнулся Гутюша, когда я доставила ему свой трофей. — Адресков все прибывает да прибывает. Из тех, прежних, я обскакал два дома, ни одна знакомая морда по нутру не пришлась, фотки есть, можешь полюбоваться. Осталось девять рож, а у тебя сколько? Пять, м-да…

— Четыре. Пятым заниматься не стоит.

— Ну, всего тринадцать. И людишек прибывает…

— Да, урезонься ты с арифметикой. Давай рационально. Эти задницы днем сторожить смысла нету, надо по вечерам…

— Или в обед…

— Допустим. А когда у них обеденный час? Попробуем пока раскурочить этих моих.

Я постучала пальцем по программе прошлогодних бегов: закамуфлировать фамилии и адреса, сообщенные Марианной Голковской, самое милое дело в программе бегов. Все программы были перечерканы — клочка чистого не сыщешь. Чего стоили только постоянные замены жокеев! Пиши сколько угодно фамилий — идеальные закоулки для пряток. Даже улица Мадалинского числилась в качестве запасного жокея.

— Этот первый… — начал было Гутюша с сомнением.

— Этот первый не для нас, — прервала я. — На него бы частных детективов напустить, поговори со своими корешами. Может, у них кто на примете есть.

— Есть. Об этом я и хотел сказать.

— Прекрасно. Нам, значит, остаются хромуша-психопатка, подружка и доктор. Разделяемся или вместе двинем?

— Понятно, парой. Поглядим на месте, какой прогноз погоды.

Хромуша-психопатка жила вроде бы неподалеку. По пути я все удивлялась — адрес какой-то невероятно знакомый. Кабы не фамилия и не хромота, сочла бы, что это моя старая приятельница, которая как раз там и жила. Знакомства она водила удивительные, годилась на любую аферу, вот только фамилия другая и никогда не хромала…

И все-таки именно она открыла дверь.

— О Господи, морок сгинь, пропади! — завопила она и даже глаза протерла под темными очками. — Привидение, что ли? Честью клянусь, сегодня ничего не пила!

— Вот повезло-то — Баська! — обрадовалась я. — Замуж вышла?

Баська отошла, приглашая войти.

— А что было делать, если этот старый хрен ни фига на жизнь не оставил. Господи, спаси его душу. Будем галдеть разом или по очереди?

— По очереди. У меня тут к тебе серьезное дело. Я, кстати, не вижу, что бы ты хромала, откуда слухи про хромушу?

— А этот пан кто такой? — Баська с интересом осмотрела Гутюшу.

— Вполне наш человек. Гутюша, представься. Дело к тебе у нас общее.

— Хромота, скажу тебе, замечательно скрашивает жизнь, — засмеялась Баська. — Когда-то я растянула ногу и ходила с тростью. Сама удивляюсь, как шею не сломала — чертова палка вечно путалась под ногами и доставляла массу хлопот, зато я на всех производила отличное впечатление. Каждый встречный рвался помочь. В конце концов я эту палку оставила себе, и она многие проблемы вместо меня решает. Роль хромоножки не так уж трудна, главное — не забыть, на какую ногу хромаю.

— Женщина — натура изменчивая, многоотраслевая, — куртуазно вмешался Гутюша.

— Я тоже так считаю, — согласилась Баська. — А насчет мужа вот какая петрушка вышла: был чьим-то там свойственником, черта с два выцарапаешь наследство у его семейки, вот я и решилась на другого — выбора не было. Другому было восемьдесят семь лет и поступил деликатно, умерев через четыре месяца после свадьбы, теперь есть на что жить. С Анджеем, конечно, Анджей у меня остался.