Когда я открывала ему дверь, робкое обожание, пожалуй, явно потускнело. За это время я высушила и уложила волосы, подкрасилась и решила не ждать, а уйти из дому. Свою внешность на сей раз в виде исключения опенила позитивно, что весьма существенно улучшило самочувствие. С места в карьер я спросила, как он прикажет расценивать свое поведение. Где ключи, которые верой и правдой служили все прошлые годы, — потерял или как? Ответил, нет, почему же, ключи у него есть. По-видимому, они мне нужны?

Я удивленно подняла брови.

— Не хотел мешать, — заявил он любезно. — Ключи могут понадобиться для кого-нибудь другого.

Его заявление сбило меня с панталыку, и я попросила его объясниться.

— Помилуй, как можно нахально навязываться в дом, где меня не хотят видеть. Помнится, я однажды уже оказался лишним, считаю необходимым избегать неловких ситуаций. Поэтому предпочитаю позвонить заранее.

И все-таки до меня не дошел смысл, я сочла его слова просто неудачной шуткой.

Интересно, что он имеет в виду под неловкой ситуацией: застал меня в постели с хахалем или, к примеру, зайдет, а я как раз точу на него нож? «Не хотят видеть», — надо же такое сказануть! Ведь жду его не дождусь, хочу видеть, хотя бы для того, чтобы наорать и поссориться. Мои обиды и претензии зубами и когтями жаждут вцепиться в жертву. На чай вдвоем любое время удобно, мог врасплох прийти и в три ночи, и тогда с радостью устроила бы побоище, одержимость не знает преград, а чувства во мне всегда преобладали над разумом. И что он, холера, хочет этим сказать?..

— Прошу тебя точно сформулировать свои претензии, — заявила я ледяным тоном, в сравнении с которым на полюсе показалось бы жарко. — Что это еще за новая полька-бабочка?

— Хорошо, я выскажусь: могу у тебя кое-кого застать…

Вот тебе раз.., значит, все же хахаль!.. Откуда только Божидар его выкопал, и кто бы это мог быть?..

Оказалось, все-таки Гутюша. Я долго смотрела баран бараном, потом смертельно оскорбилась, и только тогда наконец начала что-то понимать. Мыслительно-эмоциональная деятельность вдруг двинулась вперед в ошеломительном темпе, почище любого компьютера, если не качеством, то, во всяком случае, темпом.

— А почему ты так долго не приходил? — спросила я с напускным простодушием. — Позвонил, а мне пришлось прождать два с лишним часа. Что случилось?

— Ты не одна на свете, — ответил он. — В конце концов, и у меня есть разные дела…

Из его дальнейшей речи я уже не слышала ни единого слова. Все сошлось: я не единственная и в этом вся суть. Претензии я должна предъявить к себе. Я смотрела на него, пока он что-то говорил, и вдруг многолетняя завеса упала с глаз: он уже не казался красивым, во всяком случае, красивым для меня. В конечном итоге содержимое важнее упаковки… Вся наша, Боже смилуйся, связь была одним несусветным недоразумением, я по-идиотски ошиблась. А он все видел, но поддерживал мое заблуждение, черт знает с какой целью, может, его левой ноге так захотелось…

И тут я взорвалась. Проехалась по его характеру, тщательно, добросовестно и без всяких скидок. Мне нечего было терять. С безжалостной откровенностью отчеканила все, что о нем думаю — все, что подавляла и душила в себе много лет. Полетел кумир с пьедестала.

Увы, кумир на грязной земле остаться кумиром не может. Только теперь стало совершенно ясно, сколь необходимы ему постоянные песнопения насчет его исключительности, и я почти испугалась. Сознание он, правда, не потерял, но просто чудом: в любом случае наша связь была разрублена топором.

Последняя причина конфликта — ключи от моей квартиры — с великим достоинством были оставлены на столе. Он ушел прочь навсегда, бросил меня, недостойную…

* * *

В Варшаву я вернулась в начале сентября после нескольких месяцев отсутствия.

Непосредственным поводом моих вояжей был, разумеется, разрыв с Божидаром. Один скандал — какие пустяки — ни в коей мере не удовлетворил моих агрессий, а больше шансов на ссору не было, трофей вырвался из когтей. Ведь я так и не поняла, обманывал ли он меня сознательно или просто по легкомыслию. Моя неудовлетворенная ярость сменилась длительным стрессом, ум погряз в забытье, мир превратился в непонятное и отвратительное марево. Лучшее средство от подобных недугов — голубая даль.

На всякие душевные передряги отлично воздействует атмосферическая турбулентность на высоте десять тысяч метров. Воздушная яма настигла меня над Монреалем в уборной, где мне лишь чудом не выбило зубов. Кое-как все же удалось невредимой вернуться в кресло, и остаток этих очаровательных двадцати минут я просидела с застегнутым поясом.

После недурной бермудотерапии окончательно меня исцелил шторм на Балтике, какого глаз человеческий не видел с тех пор, как с парома сорвался и утонул в море целый поезд. Из Копенгагена я возвращалась автобусом, и уже не в небе и на воде, а на земле было очень забавно наблюдать, как огромную туристическую колымагу швыряло на шоссе из стороны в сторону. К счастью, мои взаимоотношения со штормами вполне удовлетворительны, качка не терзает, а поскольку по понятным причинам буфет не пользовался успехом, мне удалось поужинать без всякой очереди.

Пока меня не было, в стране произошли события исторические, и я с удовольствием смотрела все это по зарубежному телевидению, почти не веря собственным глазам и ушам. Распад системы, несправедливо определенной благородным словом «строй», привел меня в полное восхищение, так что все прочие огорчения пошли к чертям.

Автобус в бывшей ГДР наткнулся на автомобильную аварию и долго ждал, потом сделал объезд, потом оголодавшие пассажиры потребовали остановиться у закусочной с колбасками, в результате мы сильно опоздали. Домой я добралась почти вечером, и тут же выяснилось, что нет света. Утешилась воспоминанием об отключенном пустом холодильнике, поставила дорожные сумки в прихожей и полетела к соседям, со скрежетом зубовным вспоминая, как в прошлый раз вернулась в разгар лета и не было воды. Сухой, как перец, чайник на кухне — то еще утешение…

Дверь мне открыл какой-то чужой человек — очевидно, соседи переехали. Получили квартиру побольше, должны были умотать еще до моего отъезда, операция затянулась, но, естественно, к этому времени управились. А здесь уже новый жилец, чужой человек… Да что там, чужой — не чужой, главное — мужчина, вдруг что и посоветует.

— Простите, пожалуйста, — сказала я озабоченно. — Только-только вспомнила про переезд моих соседей. Меня не было, сию минуту вернулась, а в квартире нет света. Прибежала сюда с горя. Простите, ради Бога, за вторжение…

— А, это вы, пани? — обрадовался сосед. Я тут же вспомнила телефонный разговор с моим институтским профессором много лет назад: я пришла в гости к швагеру[5], тоже архитектору, зазвонил телефон, я взяла трубку.

— Это пани? — спросил голос. Я узнала профессора и поняла, что он имеет в виду жену моего швагера.

— Нет, это не я, — ответила я вежливо. — А, это вы, пани? — обрадовался профессор, который тоже узнал мой голос.

Теперь произошел такой же разговор, но речь в данном случае шла обо мне. Я подтвердила, что я — это я.

— У меня письмо к вам, ваши бывшие соседи просили отдать, — сообщил мужчина. — Извините, что не занес раньше, не знал о вашем возвращении.

— Да меня еще как бы и нет. То есть я здесь, но всего пять минут, как вошла, багажные сумки стоят у двери. Вам не за что извиняться.

Новый сосед отошел на два шага, достал с полочки в прихожей письмо и отдал мне. Думая про свет, я рассеянно посмотрела на него. Высокий, моего возраста, темноволосый, довольно интересный… Интересный или не интересный, неважно, главное — симпатичный.

Он улыбнулся. И улыбка обаятельная.

— Свет, вы говорите.., возможно, я помогу?

— А вы умеете?

— В домашнем масштабе этой премудростью овладел.

— Ой, тогда очень вас прошу. Но предупреждаю, не смогу ответить даже на самый пустяковый вопрос про электричество. Насчет пробок и прочего в таком роде. Правда, комнатная лесенка в вашем распоряжении.

Он влез на стремянку, фонарик принес свой, повозился в щитке, что-то заменил, после чего в моей квартире стало светло.

— Всегда к вашим услугам, — сказал он, поставив лестничку на место.

Счастливая и благодарная, я призналась, что мне без него пришлось бы сидеть в темноте — в таких неполадках мне всегда помогал сосед. Так оно и было, Божидара я давно уже перестала просить о чем-нибудь, даже скрывала от него всевозможные аварии, ибо ремонт в его исполнении всегда имел катастрофические последствия. Делал все вроде бы идеально, однако, во-первых, неимоверно долго, а во-вторых, исправленный предмет начинал вытворять разные фанаберии и укротить его не удавалось никакими силами.

— Не унывайте, — заявил интересный незнакомец. — В конце концов, уже я ваш сосед и всегда помогу.

Остатки деликатности заставили меня слегка его предостеречь.

— А вы, пожалуйста, не рекламируйте свои умения. Мой сосед вообще-то делал у меня все, он был, что называется, мастером на все руки. По уговору за сложные, трудоемкие работы я ему платила, а мелкие делал по-соседски бесплатно, человек он работящий, приходилось следить, чтобы по-соседски не делал больше положенного.

— А я тоже работящий. И охотно помогу вам по-соседски бесплатно.

— Ох, не кладите голову под топор! Понятно, я соглашаюсь с превеликой радостью, но вы придумаете какую-нибудь компенсацию с моей стороны. А то пойдет игра в одни ворота.

— Я, знаете, очень рассеянный и вот-вот явлюсь к вам занять сахару или соли. Или получить консультацию, как делать котлеты. Разрешите, раз такая оказия, я представлюсь? Знаю вас по имени, слышал о вас…

Его звали обыкновенно — Януш Боровицкий, и пока что больше я о нем ничего не узнала, ибо на слух воспринимаю все плохо и забываю… Письмо оказалось пустяковым: знакомая была в Варшаве проездом, не застала меня дома. Открытку в элегантном конверте оставила соседям на всякий случай: вдруг вернусь и позвоню ей. Я не успела, не получилось.

Воспитанием чувств я больше не занималась. Это вместо меня сделали исторические перемены, широко распахнувшие двери страстям другого свойства…

* * *

Игральными автоматами я увлекалась давно и играла с маниакальным упорством. В основном в Тиволи, но случалось и в других местах. Впервые в жизни они появились в нашей стране за обычные деньги, которые чудесным образом превратились в обменную валюту. Я своим ушам не поверила, когда мне сообщили такие сногсшибательные новости, и тут же помчалась все проверить.

Оказалось, все так и есть.

Шум в «Гранд-отеле» стоял вполне умеренный, где ему до копенгагенских автомат-залов! У здешних машин просто следовало нажимать клавиши. О выигрыше сообщалось благозвучным журчанием, попискиванием или музыкой, а не звяканьем сыплющихся жетонов. Разумеется, сыпались они довольно редко, в основном, автомат копил их и сливал гуртом.

Я, сидя перед автоматом, сияла от счастья, как вдруг услышала за спиной Гутюшин голос.

— Привет! Давно не виделись, чуть не полгода. Исчезала куда-то?

— Привет, Гутюша! Меня не было, уезжала. Что здесь делается?

— В общем-то много чего. А в частностях не больно-то много — в частностях не до того было.

— Вообще — все знаю, а насчет частностей — не очень-то много потеряла. Ты играть пришел?

Гутюша оглянулся, подвинул табурет и сел рядом.

— Пока так просто. Впервые, посмотреть бы, что за разносолье. Ты разбираешься в этих штуках?

— Двадцать с лишним лет.

— Как это? — удивился он. — Ведь только-только появились!

— А в Тиволи были. Я эту заразу, можно сказать, с детских лет изучала.

— Бомба! Раскрой талант, скажи, как играть.

— Сперва пойди в кассу и купи жетоны. Учиться за мои деньги не разрешаю — везенье у меня испарится. Можешь ассигновать сотню или хоть бы пятьдесят?

— А как же, разбогател в последнее время. Могу выбросить часть в сточную канаву.

Он сходил в кассу, вернулся с жетонами. Я начала объяснения.

— Сюда бросаешь жетон, запускаешь, загораются клавиши, видишь?

— Вижу. И что?

— Включаешь «старт». Читать умеешь, в картах разбираешься? В покер играешь?

— Ясно. У тебя две пары. Что это дает?

— Дает два жетона, вернулась ставка, я играю по два. Можно их перебросить на кредит, слить из автомата и забрать. Или снова обменять на деньги. А можно рискнуть удвоить, вот так…

Я играла как раз на моем любимом покерном автомате. Показала Гутюше клавишу «дубль» и нажала ее. На экране появилась одна закрытая карта, около нее замигало попеременно «красная» и «черная». Засветились соответствующие клавиши.

— Теперь нажимаешь красную или черную, как душе угодно, на ум и расчет не надейся. Угадаешь — получишь вдвойне, нет — все проиграешь. Например, красная…

В виде исключения я угадала. Гутюша обрадовался. Я показала ему мигающую наверху четверку.

— У меня уже четыре жетона, хочу дублировать, то есть рискнуть на пробой. Угадаю, удвоится. Рискую…

Я снова рискнула на красную, к большому моему удивлению, угадала, пришла в азарт и решила: хватит с Гутюши, научила вполне.

— Теперь у меня восемь и валять дурака не собираюсь. Сюда долбанешь на кредит, кредит вот здесь…

— Сто тридцать шесть, — прочитал Гутюша. — Ого-го!

— Никакое не ого-го, автомат у меня уже двести сожрал. Возможно, что-нибудь и даст. Вон там такие же покерные автоматы, а в той стороне — тоже покерные, только нету «красная-черная», зато есть «большая-маленькая».

Гутюша потребовал непосредственной демонстрации. Я оставила свой автомат и перешла к другому с «большой-маленькой». Гутюша бросил жетон. Я показала нужную клавишу, и у него появилось три десятки.

— Оставь эти карты и бей еще раз, может, и… Ладно хоть так: что было, то и осталось, перебросишь на кредит или гадаешь на «дубль»?

— А сколько у меня?

— Написано. Вот тут. Три.

— На пробой.

— Ну, прочитай, что загорелось. На одном написано «double», а на другом «take», это, надеюсь, уразумеешь по-английски?