И вот мы (в смысле я, Михаил Федорович, и Эмми) покинули замок Кощея. Кощей зубами отстукал «Марш славянки», а Джоди помахала нам синеньким скромным платочком. И мы дорогой дальнею сквозь пыль и туман шагнули к арке, за которой виднелось кромешно-яркое, переливающееся невидимыми огнями нутро старинного сельца Вудсток. Все в нем обветшало до невозможности понять, что именно обветшало. И только невдалеке от чего-то плескалось море-окиян, а на расстоянии метров семи и сантиметров шестидесяти двух стоял остров Буян, а посеред его возвышалась часовенка. Но не так чтобы уж совсем часовенка с крестом над куполом и нищим у входа, а так… Ну, в общем, так… Часы только стояли там песочные. И была их верхняя часть полна, а нижняя, наоборот, пуста, что для песочных часов факт обыденный. Но ожидаемого в связи с законом всемирного тяготения перетекания песка из верхней части в нижнюю не происходило. То ли Ньютон чего-то не предусмотрел, то ли Эйнштейн в чем-то подхихикнул, то ли песок от времени слипся в колбах и на течение времени вне часов не реагировал. Ну, это меня и не волновало. Я жаждал всеми фибрами души моей, каждой клеткой бессонного тела встречи с камнем Алатырь, который вернет мне затерявшийся в закоулках моего прошлого сон. А вместе с ним и вкус молока моей мамы, и гудок паровоза. Или – наоборот. В голове моей в странствиях по временам и героям этой книги причины и следствия перемешались. И взболтнулись к тому же так, что я уже и запамятовал, что зачем и что к чему. А может, мне просто хотелось, чтобы жизненный исход приблизился и чтобы я до его прихода сидел на берегу этого моря-окияна с неповторимым видом на памятник древнерусского зодчества – часовенку с неработающими песочными часами. В надежде, что они заметят меня, и сначала первая, а там, немного помедлив, вторая, третья и так далее песчинки последуют закону всемирного тяготения, презрев похихикивание Эйнштейна, начнут отсчитывать часы, минуты, секунды, и я засну, и тогда… А рядом со мной будет сидеть девица Эмми Уайнхауз пятнадцати лет, положив голову мне на плечо, и наступит покой. И последнее, что я увижу, будет коричневый сосок моей мамы с каплей молока, и падение последней песчинки будет озвучено паровозным гудком… Как же, бля, поэтично…

Только вот ведь какая незадача. Подвергшаяся неоднократному насилию пятнадцатилетняя девица Эмми Уайнхауз, которой сейчас навскидку было лет двадцать семь, на самом деле являлась сексотом-разведчиком-агентом-шпионом подхорунжим Федеральной службы безопасности, а имени вам знать не надо, коему надо было… Что?..

Именно с таким вопросом я и обратился к подхорунжему, который снял лифчик и стринги, шагнул в воду и, игнорируя мой вопрос, нырнул в море-окиян. И как поет мой добрый корешочек по «Фейсбуку» Гарик Осипов, известный под псевдонимом Граф Хортица: «Мелькнула жопа с яйцами, и океан затих». А через секунду вынырнула у острова Буяна и скрылась в часовенке. А еще через секунду из часовенки появился красавец-кобель лет пятидесяти в камуфляжной форме неизвестной государственной принадлежности с автоматом неизвестного производства и остановился на берегу моря-окияна. Он внимательно осмотрел себя, потрогал грудь, не обнаружил в ней буферов четвертого размера, потом опустил глаза и увидел, что один из них (не глаз, а буфер) угнездился в камуфляжных портках и являл собой скрытую тайную угрозу для непрогрессивного человечества. А на лице его были темные очки и удовлетворение. Он ушел на дальнюю сторону острова Буяна, нырнул в море-окиян, мелькнула жопа с яйцами, и океан затих. Как пел мой… А впрочем, когда-то ее певал и я. Во времена моей школьной юности, в школе № 186, где я сидел за одной партой с девочкой Кристи… Или это сидел не я?.. Какая девочка Кристи?.. Что ж такое с памятью моей стало… Все, что было не со мной, помню. Только не помню, было это или не было…

А потом за морем-окияном прогремел взрыв. Это, как я понял, где-то в горах Кавказа взорвался бункер, в котором некий пожилой боевик мастурбировал на свадебную пару звезд сериала «ПТУ» в журнале «7 дней». Бисексуал, однако. Что твой Дэвид Боуи.

А из часовенки выкатилась одинокая каменная слеза и с неслышным плеском скрылась в хладных водах моря-окияна.

Из верхней колбы песочных часов лениво с одышкой потекла тоненькая струйка песка. Началось торжество Закона всемирного тяготения.

А потом на острове Буяне материализовались (вне очереди) Джемми Хендрикс и Джанис Джоплин. Джанис, увидев меня, вскрикнула:

– Михаил Федорович, а вы-то тут как?!

Что я мог ей ответить? Заморочивать бедной девочке голову своими проблемами, в которых я сам не могу разобраться. Более того, не знаю, в чем они заключаются и существуют ли вообще. И вдвойне не знаю, знает ли о них автор этой книги Михаил Федорович Липскеров, который вот уже пятый год таскает меня из одной книги в другую, пытаясь разобраться с самим собой. Чтобы свалиться со склона лет не сильно поврежденным своими рефлексиями и предстать перед… не будем тыкать пальцем… морально потасканным, но не до конца.

Поэтому я сказал Джанис правду. Чисто чеховскими словами:

– Спать хочется…

И тут заговорил Джемми:

– Слушай, рыженькая, это что, Михаил Федорович, да? Тот самый? Который? Вот уже? Туда-сюда? Мужской гинеколог? Да?

Джанис смогла подтвердить только то, что я, действительно, Михаил Федорович, а насчет «Тот самый? Который? Вот уже? Мужской гинеколог? Да?» ничего сказать не могла. А насчет «Туда-сюда» ответила с жалостью:

– Да ты что, Джемми, он же старенький. Он же по части поговорить… Заслушаешься…

Тогда Джемми снял лакированные туфли, бухнулся на колени в сторону предполагаемого востока и взмолился о… А кто ж его знает, о чем он взмолился. Знаю русский язык, язык жестов, язык прикосновений, язык губ, язык глаз, язык языка, а вот других узнать не сподобился. Неспособен, наверное. А может, и ни к чему. Ведь как-то прожил. А Джемми молился о… А мы с Джанис сидели рядом и ждали, когда Джемми закончит молиться о… А потом он развернулся на коленях в мою сторону и стал молиться о…

И я сказал:

– Нет, Джемми, Берри не надо жениться на маленький русский девочка. Он далеко. Знаю, что тебе жалко этот маленький русский девочка. И не надо убивать Берри. Все равно ничего не исправишь. Пусть живет. Только пусть всегда помнит о том, что он сделал. И когда он полюбит другую девочку, русскую, не русскую, до того как взойдет с ней на свадебное ложе, пусть расскажет ей о маленький русский биляд Эмми Уайнхауз. Обещай мне. И пусть Берри себе представит, что кто-то называет его девочку «этот маленький кавказский биляд». А там видно будет…

И Джемми Хендрикс молча кивнул.

А в Замудонск-Мартановском в темной комнате на свадебном ложе заплакали Берри Хендрикс и Одри Хендрикс.

Джемми вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул в сторону часовенки. Джемми поцеловал Джанис, которая почему-то покраснела и стала значительно моложе своих двадцати семи. Совершенно юная нетронутая чувишка. И трясло ее от ожидания того неведомого, которое приходит к девушке один раз и не повторится никогда больше. Я имею в виду первую любовь, а не первый секс, чтобы он сдох вместе со словом. Мы с ней смотрели в сторону часовенки. А из нее вышел Джемми. Глаза его сияли, а ноги были широко расставлены. «Барселона» могла быть уверена, что ее ворота будут надежно защищены во время штрафных ударов.

Из часовни выкатилась каменная слеза.

Джемми взял свою юную невесту за руку:

– Пойдем, девочка, пойдем, рыженький, сначала мама-папа твой разрешений на свадьбу просить. Я знаю, у вас, русский, обязательно мама-папа разрешения просить надо.

– Нет, Джемми, у меня мамы-папы. Никого нет, кроме Михаила Федоровича. Благословите нас, дяденька Михаил Федорович…

Я молчал и ждал.

На берегу моря-окияна напротив острова Буяна появился паровоз «Иосиф Сталин» сорок первого года выпуска. Из него вышли Джем Моррисон и Керт Кобейн. Через секунду они стояли перед нами. Глаза Джанис расширились, а Джемми вскрикнул, показывая пальцем на Керта:

– Рыженький, почему не сказал, что у тебя брат есть! Такой, как вторая капля дождя.

Джанис смотрела на Керта, открыв рот. У Керта рот находился в таком же состоянии. Оба твердо знали, что ни братьев, ни сестер у них не было и нет.

И тут в разговор вступил я, поникнув седой лысиной:

– Папанька это твой родный, зачавший тебя в темную греховную ночь не помню какого года, между двумя сеансами минета, коим зарабатывала себе на хлеб насущный маманька твоя, Маргарет Джоплин, сокращенно – Рита Пантера… А тебя зачали совершенно бесплатно в момент внезапно вспыхнувшей страсти между, как я уже говорил, двумя сеансами минета, которые по пять рублей.

– Как так, Михаил Федорович?! – возопили Керт и Джанис. – Как так?!

– Он…

– Она…

– По возрасту…

– По возрасту…

– Как брат…

– Как сестра…

И обои посмотрели на мою поникшую седую лысину, отливавшую золотом в лучах заходящего или восходящего солнца, и добавили до кучи еще один вопрос:

– А кой сейчас годик?

И я поднял седую лысину, отливавшую золотом в лучах заходящего или восходящего солнца, и ответил:

– А какая разница? В этом деле нет времен…

И все замолчали, кроме Джемми, который поклонился Керту в ноги и, поддерживая тяжкий груз защиты «Барселоны», источник будущих продолжателей рода Хендриксов, проникновенно проговорил:

– Здравствуй, отец. Спасибо за дочь, спасибо за рыженький. Благослови нас на свадьбу.

И от сильного душевного напряжения сильно вспотел, от чего Джанис, ровно Наташа Ростова, грохнулась в обморок. И у обоих было счастье, которое они продолжили за часовенкой, где по этому случаю временно наступила ночь.

– Так какой вопрос вопросов ты хотел задать мне, Керт?

Только что народившийся в качестве отца и тестя, Керт молча смотрел на меня, так как именно за вопросом о вопросе вопросов он и отправился на встречу со мной в местечко Вудсток, где в море-окияне есть остров Буян, с часовенкой, в которой медленно умирает (по последним сведениям) камень Алатырь, исполняющий желания. Керт молча посмотрел в сторону часовенки. И из песочных часов послышался шелест сыплющихся вниз песчинок.

– А хочешь ты узнать, мальчик, кто в одна тысяча девятьсот сорок третьем году съел грибной суп, картошку, жаренную на комбижире, и выпил компот из сухофруктов и кто оставил голодным твоего отца Джонни Кобейна в городе Замудонск-Сибирском?

И Керт понял, что именно этот вопрос он и хотел задать, ибо с него каким-то образом и началось его путешествие по жизни.[13]

– Это я, Керт, – сказал молчавший до сих пор Джем Моррисон (а чего ему было говорить раньше, чем это необходимо для развития событий). – Это я съел грибной суп, картошку, жаренную на комбижире, и выпил компот из сухофруктов.

Из часовенки выкатилась очередная каменная слеза.

– И сейчас мне покоя не дает горькая моя вина. Хоть в ней и нет моей вины, а все ж… И Кристи, Кристи, Кристи… Как бы я хотел прижать ее к груди молодыми руками горячими, сказать: «Ты не плачь, не грусти, моя милая, обниму я твой девичий стан, и мелодию танго любимого нам сыграет красавец баян…»[14]

И Керт тут же простил Джема, и они обнялись, что родные братья, а когда Джем выпустил из объятий чуть придушенного Керта, в них тут же оказалась Кристи. Из девятнадцатого и двадцатого веков одновременно.[15]

И из часовенки в море-окиян выкатилась последняя каменная слеза.

И закончился песок в песочных часах. И исчезли все главные герои моей книги. Кроме Михаила Федоровича. Который сидел на берегу острова Буяна, болтал ногами в море-окияне и дремал. И в тяжкой дреме виделся ему коричневый материнский сосок, и гудел оставшийся на том берегу моря-окияна паровоз «Иосиф Сталин» образца сорок первого года. Отгудел, обратно превратился в Гарфанкла и вернулся в свой гэбэшный буфет. Где-то в дымке маячили две или три его жены (не паровоза, а Михаила Федоровича). А рядом также тяжко дремали ментовской человек Джилиам Клинтон и трехногий пес.

Кто такие?

Зачем?

Да хрен их знает.

Как, впрочем, и про все остальное.