Все колеи стремятся в город.

Из глубины туманов

Нагромождением этажей,

Сплетеньем лестниц, бегом ступеней,

Несущихся все выше, все быстрей, —

Он возникает как виденье, в небо прянув.

Там,

Хребты железные согнув, мосты

Стремят прыжки в зиянье пустоты;

Там ввысь влиты стволы колонн,

Украшенные ликами горгон;

Там башни у пределов пашни;

Там крылья крыш над чернотою ниш

Застылый свой полет в свинцовый свод несут;

То — город-спрут

Лег

У дорог лавиной над равниной.

Багровый свет,

Воздет

В шарах стеклянных,

Горит и в полдень в дымчатых туманах

Глазами золотыми,

А солнца алое жерло

В туман ушло,

Исчезло в дыме.

Река, смолу и нефть качая,

Бьет в набережные и сваи;

Судов свирепые гудки

Ревут от страха и тоски,

И с мачт зеленый глаз глядит сквозь слой тумана

В огромное пространство океана.

Гранит от грохота фургонов изнемог;

Как петли ржавые, скрежещет стая дрог;

Железные весы отбрасывают тени,

Дрожащие под натиском огня;

Мосты, что раздвигаются, звеня,

Висят в багровом мраке дня

Громадой виселиц средь мачтовых сплетений,

И в буквах медных скрыт и заключен весь мир,

И тяготят они, бросая блеск в эфир,

Все крыши, своды, все дворцы, все рынки,

Лицом к лицу, как бы на поединке.

Кругом — движенье кебов, стук колес,

Бег поездов, полет усилий

К вокзалу, что, как корабельный нос,

Свой золотой фронтон вознес,

Путей железных осеняя мили.

И рельсы тонкие змеятся под землей,

Врезаются во мрак ночной

Туннелей, чтобы вновь средь грохота и пыли

Сверкнуть, как тонких молний жгут.

То — город-спрут.

Вот улица — ее струи

Вкруг памятников вьются, как канаты, —

Бежит, ведет сплетения свои.

И толпы, меж домами сжаты, —

В руках безумие, и ненависть в шагах,

И жар горячечный в глазах, —

Вонзают зубы в мчащееся время,

И ночи напролет и дни

Свирепо, гневно, нехотя они

Бросают наугад щетинистое семя

Труда, что тотчас исчезает без следа.

Конторы, чьи угрюмы взоры,

Бюро коварные, что крашены пестро,

Огромный банк, хранящий как в пещере

Металл тяжелый, — раскрывают двери

Под натиском ветров безумья и труда.

А там — комками красной ваты

Сгорают смутные закаты,

В стекле окон отражены;

И тяжко бродят жизнь и сны,

Заквашенные алкоголем. Бары

Волною ярой льют на тротуары

Своих зеркальных скиний свет,

Где отражаются борьба и бред.

Вдоль стен скользит слепая,

Свет в коробочках продавая.

Бескровный голод и разврат

Совокупляются в своих берлогах сорных,

И муки плоти черный танец мчат,

Смертельный танец, в переулках черных.

И похоть в громе уличном растет,

И делается ярость ураганом,

И в давке дикой мчит людей вперед

Стремленье к наслажденьям пьяным

Из золота и фосфора. Идет

Строй бледных идолов — то женщин строй тяжелый,

В чьих косах спутанных таятся знаки пола.

И сажей полная коричневая тьма

От солнца прячется за мрачные дома.

И точно крик — всеобщее влеченье

Несется к свету в громе и смятенье;

Дворцы, дома, проулки и базары

Хрипят и пенятся, объяты страстью ярой,

И умирающие ждут

Хоть несколько минут

Молчанья,

Чтобы глаза сомкнулись без страданья.

Когда же вечера ваяют черный свод

Эбеновыми молотками,

То город над равниною встает,

Как черное надежд огромных пламя.

Возносит он желанья, жизнь и свет.

Его свечения в ночное небо всходят,

Кустами золота горящий газ воздет,

И рельсы тонкие уводят

Глаза к обманчивой мечте,

Сопровождаемой удачею и силой.

Как армия, встает бескрайних стен прибой,

И мгла его и дым застылый

В равнины кличут светлою трубой.

То — город-спрут,

Горящий осьминог,

Костехранилище, скелет, великий остов.

И бесконечные сплетения дорог

К нему от пастбищ и погостов

Ведут.

Вдоль по дорогам, меж дюн и болот,

Рыщет и свищет

Тот, кто дурные советы дает.

Ездит в двуколке зеленого цвета,

Ездит по хляби, где тонет сапог,

И сумасшедшая ждет его где-то

На перекрестках размокших дорог.

Делая дело свое втихомолку,

Он оставляет ей лошадь, двуколку…

Лошадь пасется, а ливень молотит

Ржавую воду в соседнем болоте…

Тучи висят, как сырые лохмотья.

В каждой деревне, как вечер придет,

Ждут, что появится бог весть откуда

Тот, кто дурные советы дает.

С гнусной ухмылкой, со взглядом косящим

Ходит он, бродит по фермам пропащим,

Где поселилась лихая беда,

Где безысходна нужда.

Стукнет в ворота неведомый кто-то…

Кто это — друг или враг?

Он тут как тут, когда бледный хозяин

Смотрит в тоске, нищетою измаян,

На помертвелый очаг.

Стерто лицо, и одежда — дрянцо…

Он достает из кармана

Баночки, банки, флаконы и склянки

С ядами, зельями, с пакостью разной.

Гаденький, сморщенный и безобразный,

Вроде крестьянин, а все ж — не поймешь:

Скользкой повадкой он очень похож

На шарлатана.

Тихо гнусавит свои заклинанья,

Словно читает святое Писанье.

Шепотом сладким, назойливо-страстным,

Он подстрекает к поступкам опасным.

Тех, чья земля — лишь коряги да кочки,

Он соблазняет поодиночке;

Хочет втереться в доверье, проныра,

К людям, которым, когда им не спится,

Мнится, что пялит пустые глазницы

Смерть из просторов зловещего мира.

Если заложен твой дом или продан,

Крысами и нищетою изглодан,

Лампа погасла и выхода нет, —

Он подает тебе мудрый совет:

Дескать, не худо бы броситься с ходу

В омут, в стоячую, липкую воду;

Выбрав местечко, где топь глубока,

Плюхнуться на своего двойника!

А стариков, чья бессильная плоть

Вяло висит на скелете,

Словно лоскут, что терзают и рвут

Ветры в течение десятилетий,

Не устает он шпынять и колоть:

Тех — сыновьями, а тех — дочерьми,

Что оставляют отца за дверьми,

Как ты их в детстве ни холь, ни корми…

Девушек он уговаривать мастер

К пропасти сделать последний шажок.

В сердце девчонки, чей взгляд — как ожог,

Он распаляет порочные страсти.

Ум ее бедный он держит в плену,

Яд обещаний вливая ей в ухо.

Хочет он, подлый, чтоб самка и шлюха

В ней задушили и мать и жену,

Чтобы была она только товаром,

Мертвая — словно на старом погосте

Камни да кости.

Он присоветовал ростовщикам

Соки сосать из несчастного края,

Все разъедая, как опухоль злая,

Все прибирая к рукам.

Он им советы дает по дешевке,

Учит их гнусной паучьей сноровке

Стискивать жертву, попавшую в сеть;

Им, превращающим в золото хлам,

Льстит он, твердя, что самим королям

Власти подобной вовек не иметь.

Он хоть кого доведет до греха.

Часто случается под воскресенье —

Пламя охватит селенье:

Красного кто-то пустил петуха!

Сжечь все дотла! Когда колокола

Спят и, бесстрастна, нема и глуха,

Смотрит лишь ночь на людские дела,

Он выбирает гумно иль сарай:

Здесь поджигай!

Ставит он метки, проворный и юркий,

На штукатурке.

Всех окропляет и ядом и жёлчью,

В души вселяет он ненависть волчью,

Мерзко хихикая: «Всем насолю!»

Он отвращение к жизни внушает

И на свиданье прийти приглашает

К старой осине: «Припас я петлю…

Дерном я холмик потом устелю…»

Так он блуждает по жалким и голым

Призрачным селам;

По деревням, где встречают дрожа

Дни платежа;

Проклятый всеми и всеми хулимый,

Но неизбывный и неистребимый —

С клячей, с двуколкой, с безумною нищей,

Что его ждет там, где по голенище

В хляби сапог утопает, где хлесткий

Ветер беснуется на перекрестке.

Куда бредут крестьяне-старики

Под тяжким гнетом страха и тоски

В закатный час, по обагренным пашням?

С ожесточеньем мельница вертится

И, словно обезумевшая птица,

Крылами хлопает, сминая ветер злой.

И чаек стон издалека плывет,

И гулом весь наполнен небосвод,

Как будто бьет в ночи набат зловещий.

Все в этот час бедою угрожает;

В своей повозке Ужас проезжает.

То — старый Дьявол обагренных нив.

Какой же стариков влечет призыв

В полях, одетых в златотканый траур?

Уж, верно, порчу насылает кто-то;

Тут чья-то, знать, особая забота —

Раз каждый колос, как солома, пуст.

Ушла вода от жаждущих семян,

На выжженных полях пророс бурьян.

Уж верно, кто-то шутит с родниками.

Особая забота тут видна:

Недаром жизнь вся выпита до дна

Какой-то жадной, ненасытной глоткой.

Куда ж гонимы старики, как плеткой,

В полях, одетых в златотканый траур?

В апреле здесь страшнейший из злодеев

Прошел по нивам, плевелы посеяв,

И старики почуяли его.

Иные же в те дни видали сами:

Он портил рожь, склонившись над ростками,

Как буря, был он молний полн.

Боясь, чтоб он не возвратился вновь,

Чтоб жуткий хохот, леденящий кровь,

Не грянул снова, дружно все молчали.

Но все же старикам известно средство,

Как обезвредить страшное соседство

Того, кому подвластен урожай.

Куда же старики бредут, дрожа,

В полях, одетых в златотканый траур?

Сам злобный сеятель, поодаль стоя,

Глядит на это шествие немое

И скалит зубы, над людьми глумясь.

Он знает, что в измученных сердцах

Еще таится неизбывный страх

Пред грозною нечистой силой,

Что стариков, вдыхавших запах серный,

Религией связал он суеверной,

Сияющей, как полночь цвета ртути,

Что суждено им вечно трепетать:

Не обесплодит ли он землю-мать,

И слать мольбы и чтить его, как бога…

К какому ж алтарю ведет дорога

В полях, одетых в златотканый траур?

Хозяин страшный выжженных полей,

Владыка околдованных людей,

Что крестятся тайком рукою левой, —

Одет огнем и мглой, — стоит упорно,

Стоит, прильнув к какой-то глыбе черной,

Которая шевелится подчас.

Кому могла такая явь присниться?

Глаза его как угли, а ресницы

Подобны мертвому чертополоху.

Почувствовали пленники судьбы,

Что он услышал тихие мольбы,

Что разгадал он тайные надежды.

Еще тесней сомкнув уста,

Свершая жертвоприношенье,

В знак своего благоговенья

Они, не проронив ни слова,

В костер из хвороста сухого

Живого бросили кота.

И кот издох, в мучениях стеня,

От боли корчась в языках огня.

Понуро побрели они потом

К своим домам, продубленным ветрами,

Оставив гаснуть жертвенное пламя,

Не зная ничего и ни о чем.

Смерть себе спросила крови

Здесь, в трактире «Трех гробов».

Смерть уходит, на прилавке

Бросив черный золотой.

Кто попросит о прибавке?

«Вам на траур и на свечи!»

Вышла, бросив золотой.

Смерть пошла, качая свечи,

Тихим шагом старика

Поискать духовника.

Вот кюре понес причастье,

Рядом — мальчик со звонком

 — Слишком поздно! —

В дом,

Где уже царит несчастье,

Где уже закрыты окна.

Смерть себе спросила крови

И теперь пьяна!

«Матушка-Смерть! Пощади, пощади!

Пей свой стакан не до дна!

Матушка-Смерть! Погляди, погляди!

Наша мольба на ладонке видна!

Матери мы, деревенские тетки,

Как бесконечные четки,

Тянемся мы, без надежд бормоча,

В рваных платках, костылями стуча.

И отражаются в старческом взоре

Годы и горе.

Мы — снедь для могильных червей,

Цель для косы твоей!»

Полно вам, старухи!

Смерть — пьяна.

Капли крови, как вина,

Ей забрызгали колет,

Покрывающий скелет.

Пьяные на просьбы глухи.

Голова ее качается,

На плечах как шар катается.

Даром денег Смерть не бросит,

Что-нибудь за деньги спросит

Здесь, в трактире «Трех гробов»,

С бедняков.

«Матушка-Смерть! Это мы, ветераны

(Много нас, много! Болят наши раны!),

Черные пни на просеке лесной,

Где ты гуляла когда-то с войной!

Знаем друг друга мы. В дыме и гуле

Ты нам была и видна и слышна:

Ты перед нами несла знамена,

Ядра катала и сыпала пули.

Гордая, строгая, виделась ты

На кругозоре гудящей мечты,

Быстро вставала на бой барабанов,

Первая в битву бросалась вперед…

Матушка-Смерть! Наша слава! Оплот!

Выслушай нас, стариков ветеранов:

Нас огляди, сыновей не губя, —

Где малышам постоять за себя!»

Полно вам болтать без толку!

Разойдитесь втихомолку!

Что ей старый ваш костыль!

Смерть пьяна; сидит, качается,

Голова ее катается,

Как в дорожных рвах бутыль.

Ей катать бы бочки крови

По полям зеленой нови!

Посидев у вас в трактире,

Погулять желает в мире,

Посреди людских племен,

Под случайностью знамен!

«Матушка-Смерть! Это я, богородица.

Видишь, в короне своей золотой

Я на коленях стою пред тобой.

Я из часовни, с горы, богородица.

Вышла тебя попросить за село.

Тысячи лет уж прошло,

Как в мою душу скорбящую,

Перед крестом предстоящую,

Горе, как меч беспощадный, вошло.

Матушка-Смерть, это я, богородица.

Жителям здешним дала я обет

Их защищать в дни несчастья и бед…

Вот и тебя умолять мне приходится…»

Матерь божья! И на слове

Благодарны мы тебе.

Только Смерть — как не в себе,

Снова хочет крови!

В отуманенном сознанье

У нее одно желанье…

Смерть пьяна!

Тихих просьб она не слышит!

Надоели ей

Руки матерей!

Смерть пьяна и злобой дышит:

Злость ее несется вскачь,

Словно мяч,

Через мост,

Из деревни на погост.

«Смерть! Это я — Иисус и твой царь!

Создал я сам тебя, древнюю, встарь,

Чтоб исполнялся закон

Вещей и времен.

Мои пригвожденные руки

Благословили последние муки.

Смерть! Я был мертв и воскрес,

Я — манна с небес.

На землю сошел я смиренно

Вернуть заблудших овец.

Я — твой царь и отец,

Я — мир вселенной!»

Череп к огню наклоня,

Смерть сидит у огня,

Пьет за стаканом стакан и качается,

Полузакрыв глаза,

Улыбается.

У господа гром, а у Смерти коса!

Хочет кто пить, так садись перед ней —

Всех угостит из бутылки своей,

Сколько вздумаешь, пей,

Лишь не проси за детей, за внучат!

Каждый пьет на свой лад.

И Смерть пила, пила, пила;

Христос ушел — она не встала,

Подобной дерзостью немало

Смущая жителей села.

Но дни и дни, опять и вновь

(Как будто позабыв о мире),

Сидела Смерть у них в трактире

И в долг пила без счета кровь.

Потом, однажды утром, встала,

Худую клячу оседлала;

Ей на спину мешок взвалив,

Поехала в раздолье нив.

И к ней из каждой деревушки

Спешили матери-старушки,

Несли ей хлеба и вина,

Чтоб здесь не зажилась она;

Несли ей хлеба и свинины,

Большие с грушами корзины,

А дети роем — весь приход —

Несли ей мед.

Смерть странствовала много, много

По всем дорогам,

Уже без гнева и не строго

Оглядывая всех: она

Была пьяна.

На ней был рыжий плащ убогий

С блестящей пряжкой на отлет,

И с перьями колпак двурогий,

И сапоги, как для болот.

Ее заезженная кляча,

По грязным рытвинам маяча,

Тащилась медленно вперед.

И толпы шли за ней в тревоге,

Следя, как медлит на дороге

Хмельной и дремлющий костяк,

Ведущий к далям без зазренья

Свой темный ужас. Но не всяк

Мог слышать терпкий запах тленья

И видеть, как под платьем ей

Впивался в сердце рой червей.

Взяв кошек, взяв худых собак, —

Бог весть куда, за шагом шаг, —

Во тьму по выбитой дороге

Народ из деревень идет,

Туманом пьян, бурьяном сыт.

Народ из деревень, как скопище бродяг,

Глядит в ничто, во мрак,

В бескрайность выбитой дороги.

У каждого на жерди белой

Платок с каемкой голубой,

Узлом завязанный платок,

В руке усталой, онемелой,

Большая жердь, на ней платок,

В платке надежды лоскуток.

Народ из деревень идет

Дорогой в никуда, вперед.

Идет народ из деревень.

Харчевня на пути, как тень;

Под сводом крыши водят мыши

И крысы хоровод.

Харчевню лихорадка бьет:

Прогнили балки потолка,

Крыльцо и стены плесень съела

И на ветру окостенела

Ослизлой вывески рука.

Народ из деревень пуглив:

Крестом несчастье осенив,

Он в путь идет, дрожа.

Его душа давно остыла,

В ней головни чадят уныло,

Кресты из головней.

В бескрайнем вечере, на выбитой дороге,

Колоколов далекий отголосок

Все громче, все слышней:

То кличут одинокие мадонны,

Как птицы позабытые, — печально

И монотонно.

Народ из деревень пуглив,

А храм покинут, сиротлив,

Темно и пусто в нем.

Лишь иногда в немые ниши, —

Все реже, медленней и тише, —

Цветок ложится за цветком.

Народ из деревень боится мглы полей,

И мертвой птицы у порога,

И в озере луны двурогой…

Народ из деревень чурается людей!

Народ из деревень топорен,

Тяжеловесен, непроворен,

Безволен, но упрям.

Живет он мелочно и скупо

И пересчитывает тупо

Нужду по медякам.

Как четки, протянулись годы;

От непогоды гибли всходы;

Под яростным нажимом рук

Пахал одни лишь камни плуг;

Народ зубами и ногтями на клочья землю рвал.

Взяв кошек, взяв худых собак,

Взяв птиц и птичьи клетки,

С бедой соразмеряя шаг, —

Питье — вода, еда — объедки, —

Покинув кров и край родной,

Усталой, медленной толпой

Народ из деревень бредет

Дорогой в никуда, во тьму, вперед.

Ревет и воет, ковыляя,

Держась за юбки матерей,

Орава грязная детей;

Не отрываясь и мигая,

Глядят беззвучно старики

На свой клочок земли любимой,

Которую глодали зимы,

И засухи, и сорняки;

Шагают парни по дороге,

Как плети руки, вялы ноги,

Нет мужества и даже нет

Стремленья к счастью прежних лет,

Нет сил, чтобы ускорить шаг

И сжать себя в тугой кулак

И выпрямиться для борьбы

С угрюмой яростью судьбы.

Полей и пажитей народ

Сполна узнал несчастья гнет.

Под градом, ливнем, снегопадом

Тележки катятся вперед,

Размалывая день-деньской

Хребет дороги столбовой.

Одни — как хрупкие скелеты;

На их оглоблях амулеты

Дрожат и дребезжат;

Другие жалобно визжат,

Как заржавелых ведер дужки;

На третьих — фонари и побрякушки;

Четвертые поджары, длинноносы,

Как древние суда, а их колеса,

Где знаки зодиака уцелели,

Как будто целый мир везут к незримой цели.

За шагом шаг идут, похожи на костяк,

Усталые, больные клячи;

Возница вертится и чуть не плачет, —

Как мельница, которую с ума

Свела ночная тьма, —

Потом он наудачу

Швыряет камнем в небо, где маячит

Густая туча воронья судьбы незрячей.

Народ из деревень в беде

И крест несет всегда, везде.

По глине, по пескам, минуя реки, рощи,

Замучены, понуры, тощи,

Бредут стада.

Их тоже вывела бог весть куда

Тугая плеть неурожая.

О камни спотыкаются бараны,

Быки ревут, к ним смерть плывет через туманы, —

Коровы тащатся, водянкой налитые,

Соски их дряблы, как мешки пустые,

К бокам ослов, изъеденных паршою,

Раскинув руки, смерть приникла головою.

Народ из деревень и скот

Бредут дорогой старой,

Которая в ночи ведет

Вокруг земного шара.

Бредет народ со всех сторон

Сквозь сумрак судеб и времен,

Вдоль нив, лугов, селений нищих,

Спокойно спит лишь на кладбищах,

Спускается из лога в лог

По петлям траурных дорог,

Зимою, осенью, весной,

Без отдыха, в мороз и зной,

Из никуда и в никуда.

А там, вдали,

Где дымный небосвод спустился до земли,

Там, величавый, как Фавор,

Днем серый, вечером — пылающий костер,

Далёко щупальца-присоски простирая,

Людей из деревень приманивая и вбирая,

Одетый в мрамор, в гипс, и в сталь, и в копоть, и в мазут, —

Разлегся город-спрут.