Полагаю, Жерг Хазель действовал из эгоизма высшей формы, но все же эгоизма: он знал, стоит только усомниться в самой концепции, как будет нарушено душевное равновесие. Он не надеялся на успех, но решил сделать попытку, чтобы остаться в согласии с самим собой.

Он думал долго, его отчеты стали сухими и лаконичными, хотя не потеряли точности. Он запустил бороду, в волосах появились новые седые пряди. Снятый им фильм почти не затрагивает событий того периода. В нем чувствуются растерянность и тоска, какой-то сбивчивый стиль, резко отличавшийся от обычных наблюдений.

Мы знаем, что он перечитал все отчеты по Урану, изучил карты и фотографии планеты, не расставался с текстом Конституции, хотя знал его наизусть. Кстати, этот пожелтевший потертый кусок бумаги с множеством перегибов, рваными краями и масляными пятнами от пальцев можно увидеть в Межпланетном музее Дарка, и это один из самых волнующих документов, сохранившихся от тех времен.

Разбирая символы, цифры и топографические карты, он разрабатывал план, постоянно развивая его. Наконец план созрел окончательно.

До посадки пиратского корабля с рабами оставалась еще неделя. И он знал, что у него еще четыре месяца, чтобы завершить свою работу и добраться до звездолета-нарушителя. Но работа предстояла долгая и трудная, и он не был уверен, что успеет завершить ее. Он никому ничего не сказал, и это легко понять — никто бы не принял его всерьез.

Однажды утром он перевел в автоматический режим систему оповещения кораблей, и предупредил город и экспедиции, что должен отлучиться на несколько часов. Он не сообщил, что собирался предпринять. Сказал, что проводит “небольшое исследование”.

Он набил вездеход инструментами, надел скафандр и покинул станцию. Вездеход был идеальным средством для передвижения по поверхности скалистого плато, несмотря на ветер и бури, земляные лианы (странные минеральные наросты), провалы и давление атмосферы.

Небо в тот день должно было быть относительно ясным, в верхних слоях атмосферы, в разрывах ярко-желтых облаков играли пурпурные сполохи. Ожидалась буря — на горизонте темнели фиолетовые полосы. В разрывах тумана Хазель различал мигающие звезды, быстрые спутники планеты и, может быть, крохотное солнце.

Сначала он направил машину на север, потом двинулся вдоль провала. Он сверялся со сделанными расчетами и без колебаний направился в определенную точку плато. И нашел то, что искал. Легко представить, как он выпрыгнул из вездехода, минуту или две отдыхал, потом привязал к поясу ледоруб, кирку, набил рюкзак точными инструментами и катушками медного провода.

Он пустился в путь со спокойным видом и отыскал стоножку, которая и была целью его путешествия. Это была юная стоножка, размером с большой холм Земли, и она лежала неподвижно, поджав под себя ноги. Она либо спала, либо выжидала окончания какого-то метаболического процесса. Жерг Хазель начал восхождение на стоножку, словно это была обычная ледяная стена. Он рубил в кристаллическом панцире животного ступеньки и медленно лез вверх, ибо имел дело с исключительно твердым материалом. Делая это, он шептал про себя текст Конституции, отпечатанный на грязном куске бумаги, лежавшем в одном из его карманов под скафандром, который он не мог сейчас ни достать, ни развернуть и который бы тут же сгорел в атмосфере Урана, несмотря на холод и отсутствие ветра. Быть может, он придавал этим словам почти магическую силу; во всяком случае, в этот момент он ощутил веру в возможность успеха своего предприятия: “Радость била во мне ключом, но не радость от уже совершенного, а радость от того, что меня ждало в будущем”.

Он без колебаний направился к голове стоножки, к месту, где панцирь имел три роговые пластины, позволявшие животному выбирать направление и обходить препятствия благодаря эффекту электрического конденсатора, то есть то были его глаза и уши, его осязание, вкус, обоняние.

Он внимательно изучил анатомию стоножки по репродукциям, изготовленным по единственному разделанному экземпляру, и, когда принялся сверлить отверстие, не ошибся. Он в свое время изучал медицину и умел выполнять работу такого рода, хотя, наверно, ему скорее бы пригодились навыки шахтера, а не хирурга, ведь оперировать приходилось гору. Он несколько раз использовал небольшие заряды взрывчатки, но животное не проснулось. В какой-то момент он даже решил, что оно мертво, но его температура все же превышала на несколько десятков градусов температуру атмосферы, а значит, страхи Жерга не имели под собой основания. Наконец он изготовил отверстие глубиной в два метра и один — в диаметре. Чем ниже он спускался, тем легче становилась работа, ибо он уже вошел в зону живых тканей с волокнистой структурой и мягкой текстурой; слои, предохранявшие организм стоножки от внешних условий, но он обрадовался, что добрался до них.

Теперь он приступил к операции с хирургической точностью. Он хотел ввести постороннее тело в нервную систему стоножки, чтобы контролировать ее сон и движения. Сделал он это виртуозно. Он знал, что нервная система стоножек отличается от нашей, что в ней происходят иные химические процессы, но ему удалось найти несколько главных центров и отключить их. Он получил власть над стоножкой. Относительная простота нервной системы животного помогла произвести буквально географическое оконтуривание основных нервных цепей. Делая это, он сравнивал себя с “этими насекомыми, которые справляются с куда большими по размеру личинками, чтобы накормить потомство”.

Но он не был насекомым. Он изобретал сам, использовал опыт других людей. Он предпринял весьма опасную игру и знал это. Когда он ввел стальной стержень в двигательные центры стоножки, чтобы обездвижить ее, животное вздрогнуло, словно холм сотряс сейсмический толчок. “Я пулей вылетел из ямы, чтобы не быть зажатым и раздавленным, и ухватился за пластины и предусмотрительно вбитые колышки. Меня несколько раз подбросило в воздух, потом все успокоилось”.

Он покорил стоножку. Он еще не заставил ее подчиняться воле человека, но главное сделал и мог оставить ее здесь гнить, ибо стоножка принадлежала ему. Думаю, он во весь голос прочел несколько статей Конституции, как, наверно, обращался к богам первый победитель мамонта или пещерного медведя.

После этого он оставил стоножку на месте и на вездеходе вернулся на станцию. Перед уходом он заделал отверстие в теле животного легким пенистым веществом, служившим герметиком на станции и на звездолетах. Единственными следами его работы были две медные проволоки, свисавшие на бок животного, через которые он мог подавать ток на нервы стоножки, чтобы побудить ее к движению.

Он в деталях описал в фильме все, что сделал, но на вопросы города и двух экспедиций ответил, “сделал, мол, небольшое открытие, но предпочитает пока ни о чем не говорить, не зная, идет ли речь о чем-то важном или нет”.

К вечеру поднялась буря, но это так говорится, ибо сутки на Уране длятся около десяти земных, а люди все же сохранили счет времени, к которому привыкли за тысячелетия. Буря была короткой и буйной, но чтобы выйти из станции, Жергу Хазелю пришлось еще семьдесят два часа ждать успокоения нижних слоев атмосферы.

Когда он оказался снаружи, стояла ночь, и небо было на удивление чистым. Небосвод был темно-пурпурным, спутники бежали среди неподвижных звезд. В нескольких миллионах километров летела пока еще невидимая ракета пиратов, в чреве которой стонали и кричали рабы с Венеры, но это мало беспокоило капитана — на корабле была прекрасная звукоизоляция.

Хазель разыскал свою стоножку без труда. Он повторил уже привычную работу в нескольких точках панциря. Он хотел контролировать основную часть двигательных центров животного, ибо собирался оседлать стоножку и пересечь на ней смертельные просторы планеты. Он вовсе не собирался приручать стоножку и сообщать ей, что отныне стал ее хозяином. Ему нужно было лишь сдублировать зачаточную нервную систему столь же примитивной, но эффективной сетью из медных проводов, с помощью которой он мог бы направлять движение зверя. Затея была достойна сумасшедшего, но Жерг Хазель обладал упрямством стихий.

Кое-где он потерпел неудачу, но нашел достаточное количество нервных узлов, чтобы надеяться на успех. Воспользовавшись затишьем после бури, он работал несколько дней подряд, питаясь не снимая скафандра, принимая противоусталостные средства и пересказывая вслух текст Конституции.

Многие художники изображали его работающим. Но основная часть картин просто-напросто неверна, но там, где были точны детали, отсутствовала истина. На картинах Жерг изображался в виде героя-олимпийца, каковым он никогда не был. А стоножка была куда крупнее, чем ее могли представить. Одна из лучших картин — наивная картина, сделанная рукою пилота, знавшего Жерга Хазеля лично. Это произведение не имеет никакой художественной ценности, но оно куда выразительнее других, а потому по праву занимает почетное место в Межпланетном музее Дарка.

Успех не вскружил голову Жергу Хазелю. Он превратил стоножку в некий биолого-механический комплекс, но опасался, что не сумеет нормально управлять животным. Он подключил концы кабелей к самодельному пульту, который укрепил на спине стоножки. Но не осмелился управлять первыми движениями зверя, сидя на нем, а потому использовал дистанционное управление вездехода. Вначале он послал по проводам очень слабый разряд тока.

“Стоножка вздрогнула и мелко задрожала. Я запустил двигатель вездехода, чтобы удалиться, если опыт пойдет насмарку. Я боялся, что стоножка взбунтуется против принуждения и решится на отчаянный шаг. Но вскоре понял, что мыслил как человек, а не как стоножка. Огромное животное, похоже, не понимало, что с ним происходит. Мне удалось поднять его на часть ног. Но ему было трудно держать равновесие, и оно рухнуло на землю. Тогда я попытался привести в действие одновременно все подконтрольные центры, и животное словно сошло с ума. Оно поднялось и попыталось бежать сразу в разные стороны. При его гигантской силе оно могло переломать себе все конечности. Но эти неуверенные движения были следствием моего неумения, и вскоре мне удалось заставить двигаться его в заданном направлении, хотя движение его было замедленным и неуверенным, с остановками и падениями. Я едва не расплакался от отчаяния”.

Нам довольно легко представить себе старого человека на этой стадии: как запали его глаза от непрерывной работы, какие ругательства он произносил и как бесился от своего бессилия. Ему вдруг стало понятно все безумие его предприятия. Ясновидение часто приходит с усталостью.

От отчаяния он рухнул на сиденье вездехода и проспал несколько часов в неудобной позе. И тут ему повезло. Для управления стоножкой он установил два отдельных дистанционных пульта. С одного поступали сигналы на нервные окончания двигательных центров, а второй изолировал мозг, к которому он подобрался во время первой операции. Хазель надеялся управлять двигательными центрами напрямую, обходя мозг, а потому предусмотрел специальное реле, изолирующее центры от мозга. Но оно вышло из строя, поскольку пена, которой он залил отверстие, смерзлась и раздавила аккумуляторы. Реле перестало работать. Мозг стоножки взял контроль над телом, и животное снова погрузилось в сон.

Мы точно знаем, что, проснувшись, Хазель не понял, что произошло с аппаратурой.

Его единственным безумным действием было возобновление опытов со стоножкой — он был уверен, что на этот раз все получится. Быть может, он видел пророческий сон, или во сне его посетил ангел. А может, он верил потому, что на его стороне были Порядок и Справедливость И он не мог не победить. Это вовсе не поведение ученого, но, скажем откровенно, все великие ученые вели себя по-ученому краткое время своего существования, а в основном подчинялись общему закону интуиции, предвзятого мнения и иррационального предвидения.

И все получилось. Стоножка встала на ноги, как только Жерг Хазель послал приказ на двигательные центры. Она пошла вперед, когда Хазель возбудил задние ноги, и скорость ее возросла. Животное даже повернуло в сторону, когда Хазель возбудил ноги с одной стороны.

В свете столетия исследований, можно считать, что успех Жерга Хазеля был не так уж удивителен, как показалось ему. Стоножка скорее всего так и не поняла, что ею управляют. Ее движения и поступки задавались внешними возбуждающими сигналами. Ее мозг поддерживал в животном жизнь и равновесие: он не управлял телом, а решал задачи, заданные извне. Он не позволял стоножке свалиться в пропасть, но не решал, куда животному направить свои шаги.

Жерг Хазель не стал доискиваться до причин успеха, ибо не относился к разряду любознательных ученых. Его интересовала цель, а не средства, с помощью которых он добивался должного результата. Он сказал только, что несколько часов плакал от счастья, как прежде плакал от разочарования, и это, наверно, был единственный случай в жизни, когда он проливал слезы. Зная, как жил в старости Жерг Хазель, мы склонны поверить в это. Он привел стоножку к станции, и этот переход был тяжелым, но триумфальным. Он двигался далеко впереди стоножки, чтобы вездеход не взлетал в воздух при каждом шаге животного. Должно быть, то было странное зрелище, но человеческие глаза не видели его, а Жерг не снял переход на пленку и на эту тему не распространялся. Он попросту забыл об этом. Он падал с ног от усталости и ликования и, наверно, вел машину и громадное животное чисто механически.

Мы знаем, что он оставил стоножку в нескольких сотнях метров от станции, нашел силы выбраться из вездехода и рухнул от изнеможения в одном из складов, где пытался уложить на место инструмент. Он проспал в скафандре тридцать часов кряду. К счастью, он снял шлем, иначе задохнулся бы. Проснувшись, он принял душ, плотно поел, сделал себе антиспазматический укол и принялся за повседневную работу, словно ничего не произошло. Жизнь на Уране шла своим чередом, автоматы станции отвечали за него, и никто не хватился Жерга.

Жерг Хазель внимательно следил за небом, ибо знал, что звездолет близок, и ему будет легко засечь, где он сядет. Правда, он не знал точного места, а потому постоянно следил за экранами, включая на время сна автоматическое предупреждение на случай пролета корабля. Все это время он провел в кресле, вглядываясь в небо, проваливаясь в сон, бросая взгляды на спящее вблизи станции огромное животное.