Время иногда летело незаметно, унося с собой очередной день, неделю или месяц. А иногда наоборот. Минута тянулась как десять, неделя — как две, месяц — как год. Словно время — это не точный ход маятника в миллионах часовых механизмах по миру, а чья-то жвачка во рту. И ее можно прилепить одной стороной к холодильнику, чтобы медленно, с чавканьем, втягивать в себя образовавшуюся холодную резиновую макаронину. Или учащенно сокращать челюстные мышцы, быстро дробя мягкий, нерастворяющийся ароматизированный и пружинящий под зубами мякиш. Если считаешь дни до конца жизни или службы, то твой удел — чавканье у холодильника. Потому что ты не живешь сейчас, в эту секунду. А живешь где-то в будущем, мечтая о чем-то. Но когда наступает это самое будущее и превращается в настоящее, ты снова думаешь о том, что будет, вместо того, чтобы наслаждаться данной секундой твоей жизни. Ты как бы все время стоишь в очереди и перетаптываешься в нетерпении, поторапливая время, чтобы очередь закончилась. А за чем эта очередь, и зачем ты в ней стоишь? Тебе некогда об этом думать, потому что ты считаешь, что сможешь это сделать, когда она, наконец, закончится.

— Быстрей. Ну, быстрей же, — топчешься ты, не замечая, что жизнь — вот она, и нужно просто выйти из очереди. Но ты продолжаешь смотреть в светлое будущее, спотыкаясь о сокровища под ногами.

На самом деле очень многие люди считают, что их ждет что-то лучшее, чем сейчас. И они ходят всю жизнь по подворотням судьбы и заглядывают за углы. Что-то находят, но тут же отбрасывают. Им все время хочется, чтобы быстрее наступила пятница, весна, лето, зима, Новый год, день рожденья. Неважно что. Этот цикл повторяется каждый год, и в каждом фрагменте жизни существует прекрасное и неповторимое СЕЙЧАС. Но им все время кажется: то, что они нашли — ерунда, не достойная внимания. А зря…

Вспомните «Сталкера» Тарковского. Если его не смотрели, то не поленитесь и посмотрите обязательно. Он (герой) водит своих попутчиков по ЗОНЕ, как по жизни. Он говорит им: «Здесь все каждую минуту меняется. Здесь нельзя пройти тем же путем, которым ты пришел сюда. Здесь можно погибнуть каждую секунду…» И люди, с ним идущие, начинают ценить каждый миг своей жизни, замечая любое изменение. Это путешествие не по ЗОНЕ, а по их жизни. Постепенно страх рассеивается, и они в конце пути к заветному «реактору желаний» смотрят на свою жизнь реальными глазами, переосмысливая весь смысл своего существования. Они, наконец, перестают врать себе. Они становятся настоящими… Сталкер очень переживает, что они, дойдя до комнаты, где исполняются все мечты, ничего не хотят загадывать. Но дело не в том, что им нечего загадать. А в том, что в этом путешествии они нашли себя и обрели настоящие (впервые в своей жизни) собственные, душевные желания. Ведь найти себя — это и есть самое заветное желание любого настоящего человека. Их самое настоящее желание сбылось, а остальное (путь к настоящим целям) станет им удовольствием. Потому что, когда есть вершина, то осталось лишь на нее подняться.

Что я и делал. В любую секунду своей жизни я наслаждался ею. Даже когда казалось, что я в кромешной тьме и захлебываюсь от зла, я радовался тонким, еле заметным лучикам света и маленькому добру. Если не было этого лучика, то я сам становился им. Если не было этого маленького добра, я сам его создавал. Я прошел через многие душевные и физические трудности. Я обрел истинные ценности, только оказавшись за гранью, в экстремальной и мерзкой среде, в безвыходности и близости к смерти. Только тогда я обрел в своей душе любовь.

Любовь, словно неосознанный младенец, живет в каждом из нас. Любовь — это всепрощение. Это подлинность. Это счастье. Это дыхание души. Любовь — это и есть БОГ. Только почувствовав ее в себе, можно постичь себя и мир. Но не в смысле физической любви, а в непостижимом для человеческого разума масштабе. Я знаю, что ОНА, вторая половинка, где-то здесь, на этой Земле, и этого достаточно. Я должен быть достоин ее и поэтому буду готовиться к встрече с ней. Это будет не завтра, не через месяц, а только тогда, когда мне будет не хватать единственного вздоха до превращения в ЧЕЛОВЕКА, и этот вздох сможет дать мне только ОНА. Этот вздох поцелуем свяжет мозаику воедино, и я стану целостным и нерушимым космосом.

Секс — это маленькое утешение тем, кто никогда не сможет полюбить. Чтобы полюбить, нужно отдать. Чтоб отдать, нужно иметь. И я жил и дышал этой любовью, которая росла и становилась все больше. Больше моего тела, погружая все окружающее в ее лучи. Когда любовь станет настолько огромной, что заденет мою вторую половинку, где бы та ни находилась, она тоже начнет искать меня. И мы встретимся, когда станем достойны друг друга. Я готов отстаивать свою любовь кулаками, но это редко бывает необходимо. Обычно достаточно, чтобы человек, желающий тебе зла, увидел в твоих глазах решимость идти до конца, защищая свой мир. И он отпрянет, если чужой. И пойдет следом по своему пути, если свой. Реактор желаний запущен, господа.

Я любил эти заброшенные дома и улицы, заколоченные фанерой окна и блеск крысиных глаз в темноте подъездов. Любил шум волн, бьющихся о скалы берега, на котором не оставалось ничего, кроме черной мазутной пленки. Любил мох, покрывающий периной вечную мерзлоту. В этой суровости он приобрел яркие цветные оттенки, сподобившиеся открыться не каждому художнику. Мох ковром стелился по волнообразной тундре и доказывал своим существованием возможность жизни в невозможных условиях…

…Дул сильный, порывистый ветер. Такой возможен только здесь, где нет ни гор, ни высоких деревьев. Ветер здесь хозяин, и все под него подстраиваются. Он, не испытывая препятствий, стеной, сплошным потоком нападает на то, что выпирает и не соответствует его силе.

Плавучий причал, на который нас послали, шатало и качало, как и пришвартованный к нему корабль. На корабле никого не осталось. Уже годы на нем никого не было. Он просто стоял у пристани, как послушный пес, и ждал чего-то. Родина больше десятилетия претерпевала изменения и сокращала свои действующие военные силы. С преступной легкостью подписывались с зарубежными «друзьями» контракты на утилизацию действующих единиц вооружения, а «неопасный хлам» оставался на месте. Порезать его денег не выделили и поэтому, сняв с него все, что было можно, его оставили там, где он и был.

Незадолго до этого какой-то бдительный аноним сообщил, что в корпусе корабля — целые залежи цветного металла. Надо сказать, что цветной метал в этом крае, как и по всей Руси-матушке, давно стал хлебом-спиртом насущным и злобой жизни. Наш гарнизон не раз сидел без света, месяцами впитывая романтизм восковых свечей и консервов. Только представьте, кто-то умудрялся участок кабеля в километровой проекции и толщиной с хорошее бревно вытащить со дна моря или утащить из тундры. И никаких следов, только квартиры на «большой земле» у некоторых появляются. Как и везде сейчас: украдешь буханку хлеба — преступник и вор (ай-я-яй, нехорошо). А украдешь состав нефти (следствие зашло в тупик, обнаружив у себя в кармане подозрительные деньги) — лучший друг и уважаемый человек. Все как-то перепуталось.

На том корабле и впрямь меди оказалось очень много. Со снятой прорезиненной изоляцией и порубленный на куски одинаковой длины, бывший кабель выглядел очень внушительно, как сокровище. Словно слитки золота, выложенные в пирамиды, медь с красным отблеском от света наших фонариков, наводила на алчные мысли. Наш капитан Петров, возглавлявший квартет матросов, в составе которого был и я, начал тихонько исходить слюной, а его глаза отражали арифметические вычисления вперемешку с предвкушением приятных трат. И он приказал: «Тащите все в машину! Быстро и без перекуров! Быстрей управитесь — быстрей уедем отсюда!»

И мы начали свое непрекращающееся движение от точки А (корабля) до точки Б (КамАЗа с брезентовым верхом, стоявшего на причале). Брезент по идее должен был защищать нас внутри от ветра, но ввиду наличия кучи взлохмаченных дыр, отказывался это делать.

Ветер усиливался, и волны становились все агрессивнее при столкновении с кораблем. Медные «слитки» оказались достаточно тяжелыми, чтобы уже через час у нас не осталось ни малейших сил.

— Никаких перекуров!!! — орал Петров (абсолютно казахской внешности), бессмысленно странствуя с нами, иногда останавливаясь передохнуть от простого хождения и крика. Лучше бы взял и тоже понес хоть одну охапку «сокровищ». Но он «белая кость», его дело — орать, создавая мотивировочную установку энергоемкими словосочетаниями: «Я вашу мамуип…л! (слово с ошибками и акцентом)». Или вот: «Лица, относящиеся к пассивной части сексуальных меньшинств, просьба поторапливаться и не уменьшать процент коэффициента полезного действия при транспортировке ценного груза. Иначе я вступлю в небезопасные половые отношения с вами и вашим мозгом, вынутым из головы. И не буду заканчивать сие соитие до скончания вашей военной жизни!» Это культурная версия для культурных людей со стажем, на самом деле капитан и слов-то таких не знает. Вскоре, утомившись и замерзнув, «казах» сел в теплую кабину машины и больше не показывался. И мы с мокрыми спинами, холодными носами и щеками, жмурясь от хлеставшего колкого снега, таскали, как муравьи соломинки, груз в кузов КамАЗа. Быстро темнело, и только фары выцепляли белые хлопья, несущиеся плотным потоком из стороны в сторону. Корабль то с силой оттягивало в море, то с таким же усилием бросало всем весом на причал. Наш накидной самодельный деревянный трап на колесиках подкидывало и шатало из стороны в сторону. Ходить по нему становилось все опасней. Упадешь вниз — и раздавит тебя между причалом и бортом, как комара. А если не раздавит, то холодная вода за пять минут сделает свое дело. Даже если успеют поднять, то при таком ветре и мокрой одежде останется жить минуту, потому что теплопроводность мокрой одежды становится эквивалентна самой воде. И прощай, поминай как звали. АСТЕЛАВИСТА, БЭЙБИ. АДЬЮ, СИНЬЙОРЭ. А этот казах-капитан пошлет к тебе домой телеграмму-похоронку: мол, так и так, погиб, защищая Родину. Герой совсем, однако.

И тогда я остановился на причале, объявив перерыв трем своим матросам — друзьям по несчастью. Те с удовольствием остановились, но зашептались:

— Ща капитан вылезет и разорется.

— Не переживайте. Капитана я возьму на себя. Я все-таки старшина, заболтаю его как-нибудь. Если он человек, то поймет, что пора уезжать, чтобы мы переоделись и отогрелись, иначе завтра все заболеем. Все. Всем курить.

Мы достали сигареты и, прикрывая ладонями трепещущие огоньки зажигалок, закурили. Корабль со стоном метался у пристани, как собака на привязи, и закрывал нас немного от ветра. Такой ветер называется «ветер РАЗ», это значит, что его скорость превышает двадцать семь метров в секунду, порывами достигая сумасшедших показателей. На такой затяжной порыв можно (проверено) ложиться грудью, всем весом и расслабляться. Ветер словно что-то живое будет держать тебя, пока не прекратит порыв и не начнет его с другой стороны. Обычно говорят, что он юго-западный или еще какой-нибудь направленности. Но здешний повелитель-ветер, словно хороший боксер, целится в лицо. Отвернешься от порыва, а он через секунду снова тебе в подбородок бьет колким воздухом. Его направление — отовсюду.

Недавно одного офицера хоронили. Его ветер убил. Он шел домой, цепляясь за все, что возможно, чтобы не сносило по гололеду назад. У нас же, как всегда, дом на горке расположен, чтобы интересно было наблюдать всем окружающим: «Доползет или нет?» И где-то наверху в заброшенном доме расшатало и вырвало стекло из оконного проема. Этот прозрачный прямоугольник спланировал на бедолагу, словно падающий кленовый лист, и прошел насквозь, откинув его назад, когда разделял позвоночник. Его таким и нашли утром, с удивленными глазами, разделенного на две части в алых сугробах, впитавших кровь. Бродячих собак, которые взялись за поедание останков, пришлось автоматными очередями отгонять.

Здешние собаки ненавидят людей. Но и это вполне объяснимо. Они такие, потому что их бросили те, кому они так доверяли. Их бывшие хозяева, офицеры и прапорщики, получили квартиру на «большой земле» и уехали навсегда. Они не взяли их с собой (вдумайтесь), потому что билет на поезд и теплоход для собаки, прожившей с ними долгие годы, стоит «как на взрослого человека». Они предпочли им лишнее перевезенное кресло или шкаф. СУКИ! Я сам видел, как это происходит. Они оставляют им на холке ошейник, за который их держат матросы, когда та рвется за хозяином на теплоход. Он, хозяин поворачивается на трапе и успокаивает собаку. Он вкрадчивым ласковым голосом говорит, что вернется. Он говорит это, чтобы та успокоилась. Он приказывает ей сидеть.

Странно, но собаки все понимают и не успокаиваются, но выполняют команду хозяина, потому что их так учили. Только начинают тихонько и жалобно скулить. А потом они приходят и встречают каждый теплоход, обнюхивая каждого пассажира. Они ходят по гарнизону, роясь в помойках, и снова прибегают на причал, откуда отошел теплоход с их хозяином. Они стоят на нем, когда белый корабль только заходит в гавань, как будто усмотрели его издали. Они надеются, что он вернется, он же обещал. Пес уткнется в ноги и завиляет хвостом, показывая, как сильно его ждал. Но он не возвращается. Проходят дни и месяцы, а его нет. Он ведь держал его на руках еще щенком. Он чесал его за ухом. И играл с ним.

«Он не мог предать меня! Нет! Не мог! Этого не мог сделать мой хозяин!» — мысленно убеждает себя пес, которого всю жизнь учили верности, и он не понимает значения слова «предать». И потом боль осознания этого слова приходит к собакам, выворачивая их наизнанку, сбивает их в стаи, которые ходят возле гарнизона, иногда его навещая, чтобы сходу напасть на ребенка или взрослого, чтобы поесть. В отличие от волков, они нападают сходу, и злоба, пришедшая на смену доброте, переносится в их клыки. Стаи породистых собак в ошейниках бродят по заброшенным домам и все равно прибегают на причал, но уже реже, потому что время от времени их отстреливают люди, ведь отрубленная и предъявленная собачья голова стоит триста рублей. Пуля прекращает внутреннюю собачью агонию. А уцелевшие псы вконец дичают и пропитываются искренне заслуженной ненавистью к людям. Я сам видел, как собаки молча плачут, сидя на конце причала, и из их влажных глаз текут соленые слезы. Помню, как один пес, здоровенный черный водолаз раскидал матросов, прыгнул в воду с причала и поплыл вслед за теплоходом, барахтаясь в ледяной воде. Он плыл, пока у него были на это силы. Но на выходе из залива силы оставили его, и он утонул. Люди делали ставки и спорили, «докуда доплывет», а мне «что-то в глаза попало». И я тер их, чтобы скрыть свои слезы…

Я вдыхал терпкий табачный дым, когда с криками и руганью капитан, поеживаясь, вылез из нагретой кабины.

— Кто?!! Кто?!! Кто вам разрешил стоять?!! А ну быстро работать!!!

Его глаза горели тупостью и чем-то еще, что никак не могло гореть в глазах «человека разумного».

— Это я сказал им остановиться, товарищ капитан. Вы куда-то исчезли, и я принял командование на себя. Перерыв объявил, — вступил в дискуссию я.

— Старшина Попов!!! Вы не много ли на себя берете?!! Никаких перекуров, я сказал!!! Вам что-то не понятно?!! Быстро работать!!! — последнее было обращено в сторону трех матросов.

— Стоять на месте! — крикнул я в их сторону, увидев, как те учащенно стали затягиваться и бочком двигаться к кораблю. Блин, ну что за люди такие? Неужели лучше смолчать и тупо выполнять распоряжения какого-то осла? Лишь бы не ругаться?

— Ты оборзел?!! Ты под трибунал захотел?!! — заорал Петров и дико завращал глазами, как волшебник Гудвин, принявший облик огромной головы. — Ты что?! Не знаешь, что неподчинение — это статья?! Я тебя во время боевых действий бы пристрелил!!! — продолжил он, зачем-то почти прислонившись к моему лицу своим. Так близко, что замерзший запах из его рта попадал в струю теплого воздуха из моего носа и, оттаяв, застревал где-то у рецепторов, определяющих запах как «КАКА».

— Из пальца, что ли, застрелишь?! — хмыкнул я. — И с каких пор выпускникам строительных вузов дают оружие?! Да если бы не военная кафедра, ты бы здесь не стоял! Что ты знаешь о военной жизни, если сразу стал начальником?! Ничего!

— Да я тебя сгною!!! — заорал он.

— Ты не первый!!! — заорал я.

Нам обоим приходится орать из-за ветра и стона и скрежета корпуса корабля.

— И вообще, я могу не выполнять твои приказы, если они расходятся с законодательством нашей страны! Даже если мне так кажется! А законность данных действий я как бдительный патриот ставлю под сомнение! — высказал я ему.

— Умник?!! Умник?!! Ты умник?!! — орал ошеломленный капитан, обдавая меня быстро замерзающими брызгами слюней изо рта. Мои мысли: «Как бы не простудился и не помер, а то телеграмму пошлют. А в Казахстан дорого слать — заграница».

— Откуда ты такой умник?!! Где нахватался?!! — начал беспорядочно вздымать руки капитан, как будто пытался улететь. Но это походило больше на пингвиний брачный танец.

— Устав читал, товарищ капитан!!! — и, подняв с причала охапку меди килограмм на двадцать, швырнул ее в бушующие воды Баренцева моря.

— Ты… Ты… Ты… Ты… — не находил что сказать Петров, проследив свободное падение металла до конечного «БУЛТЫХ». — Ты… Ты… Ты… АХУЕЛ!!! — все-таки нашел красочный эпитет капитан (молодец какой). — Ты теперь бабок должен, понял?!

— Нет, не должен. Солдат срочной службы не имеет материальной ответственности. Хотя в любом случае можете попробовать удержать сумму из моей зарплаты, и я подам на вас в военную прокуратуру жалобу. Мне-то терять нечего, а вот вам все мозги вынесут за такие поборы. Вы бы почитали эту книженцию, товарищ капитан, это вам не сиськи мять!!!

— Пиздец тебе, Попов!!!

— Посмотрим, товарищ капитан! Думаю, у вас нервов не хватит!

— Хватит, обещаю! Хватит!!!

Наверное, так бы долго продолжалось, если бы ни следующие события. Ветер в очередной раз толкнул в борт корабль и начал давить прочь от пристани. Канаты, десятилетиями державшие его на привязи, натянулись до предела. Порыв не утихал, давя на судно с постоянным мощным усилием. Я стоял лицом к кораблю, поэтому сквозь снежный буран увидел, как на конце каната, привязанного к кораблю, стали взлохмачиваться синтетические волокна. Звук такой, словно тонкую жесть трясут в воздухе, со свистом иногда поворачивая ее ребром к ветру. Канат начал рваться. Моя жизнь, как в кино, не собиралась проноситься перед глазами.

БАХ!!! — КамАЗ согнуло пополам и откинуло в сторону на несколько метров. Будто и не грузовик, а фигурка оригами. Водитель, в доли секунды выскочил из кабины и убежал куда-то в заснеженные сопки. Корабль, оставшись на привязи одного каната, стало разворачивать. Одной рукой, прижимая не без удовольствия лицо мычащего (слишком сильно прижимаю) капитана к железу причала, я на миг высунулся за небольшой бортик. Этот бортик вряд ли бы помог при прямом попадании в него, потому что был полым и использовался как направляющая для высоковольтных кабелей. Но он создавал некоторое чувство мнимой защищенности. Корабль очередным сильным порывом относило в сторону и натягивало канат, как резинку рогатки. Треск стоял такой, будто рвали гигантскую половую тряпку.

«Ну его на хрен», — подумалось мне, и я снова залег, вжавшись в мясистого капитана. Буквально через десять секунд второй канат, с силой прорезав атмосферу, врезался в и так погнутый КамАЗ. Грузовик подпрыгнул и, немного пошатавшись на краю причала, рухнул в море, сделав напоследок благородное «БУЛЬ».

«Ни хера не смешно», — подумалось мне. Я встал и увидел, как громадное железное существо, поскрипывая и постанывая, выходило в море. Что-то в его ржавом корпусе было многострадальное. Вся его сущность радовалась обретенной свободе. Ветер нес его на середину залива, закручивая, будто огромный бумажный кораблик в канализационном ручейке. Он тащил его на острые камни, преграждающие выход в открытое море. Казалось, что корабль сопротивляется встрече с рифом, виляя корпусом из стороны в сторону. У него даже получилось увернуться от опасности, и он носом устремился к бескрайним водам Баренцева моря. Но сильный порыв кинул бак судна на черные камни, погрязшие в пене лохматых волн.

Скрежет металла, как стон раненого разнесся над заливом. Судно быстро набрало воду в пробоину и начало тонуть. К этому времени уже все поднялись с холодного причала и смотрели на агонию, ежась от холода. Нечто величественное наполняло наши сердца. Глядя на металлическую громадину, поднявшуюся на попа и наполовину уже погрузившуюся в черную воду, захотелось снять шапки. Словно гигантский доисторический ящер закричал металлическим оттенком в горле перегородок, испещренного рыжей ржавчиной, и исчез в белой соленой пене. В этом стоне затаилась обида беглеца, секунду назад глотнувшего воздух свободы и получившего очередь свинца в спину. Теперь медные сокровища залягут на дно, покрытое водорослями. И скорее всего, навсегда.

Топограф в каком-нибудь кабинете поставит крестик на карте, обозначающий затонувшее судно, и все. А может и не поставит. В стране, которой приходится заново становиться на ноги, в стране, измученной очередной разрухой и своеобразной гражданской-бандитской-ментовской войной, в стране, потерявшей всякие ориентиры, были вещи поважнее этого крестика…

Р.S. Остаток дня мы все провели молча, погрузившись в раздумья. Только капитан, от усердия высунув язык, кончик которого блуждал возле ноздрей, был занят делом — списывал вместе с потонувшим КамАЗом побольше государственного имущества, прикидывая, что еще ценного запихнуть под брезентовый кузов, и придумывал предысторию их появления в кузове машины…