Поезд мчался в сторону Мурманска. За окном мельтешили, сливаясь в один цельный мазок кисти, зеленеющие деревья. Местами картинка менялась, открывая нашему взору небольшой участок поля или болота, но скоро снова деревья начинали гипнотически проноситься мимо.

Я ехал в армию. Неизвестность и неопределенность действовали на нервы и поддерживали на должном уровне адреналин и изматывающую мозговую деятельность. Но не пугали, страха не было. Просто мне хотелось быстрее узнать, куда окунется моя жизнь, и начать соответствовать новым внешним условиям. Но готовил я себя к худшему.

Кто-то пил водку. Кто-то играл в карты. Кто-то дебоширил, пытаясь завязать драку и поддержать себя таким образом. Я же лежал на верхней полке и читал дешевые журналы и газеты, повествующие о жизни знаменитых людей шоу-бизнеса. Журналы, способствующие переключению мыслей на что-нибудь отвлеченное, быстро закончились, и поэтому я думал. Думал о жизни и смысле всего происходящего, произошедшего и грядущего.

Перед самым отъездом в распределительную воинскую часть под Питером заехал в госпиталь к Ухову. Я знал его по Нахимовскому училищу и Низино. Полтора года назад в строй, в котором был и он, на ста километрах в час влетела маршрутка. Глухие и частые удары о кузов автомобиля, как барабанная дробь, заставили его вовремя обернуться и отпрыгнуть в сторону. Поэтому задело только половину тела, раздробив ключицу и плечевой сустав правой руки. И вот уже полтора года из его тела торчат железные штифты, подгоняющие осколки костей в единый узор. Каждый день физиотерапия мышц — небольшие удары током, чтобы те не исчезли за физической ненадобностью. Его уже забыли в училище. Он просто числится. Даже я его позабыл.

Посидели, поговорили. Он сильно изменился, такое ощущение, что мы абсолютно чужие друг другу. Наверное, разные переживания делают из нас разных людей. Прощаясь с ним, сказал, что уезжаю в армию. Зная, как там относятся к бывшим курсантам, поделился своим мандражом и сомнениями. Стало немного легче. А Ухов сказал:

— А меня через полтора месяца выписывают, наконец.

— Ну и хорошо, — ответил я.

Кстати, водителю, который был за рулем той маршрутки, ничего за это не было. Учитывая, что одного из семнадцатилетних курсантов он задавил насмерть и многих покалечил, один год условного заключения — это мало. Оказалось, что у водителя справка из психбольницы есть. Эх, жизнь-жизнь…

В другом отделении лежал Туркин. Добрый, веселый, отзывчивый — настоящий друг. Его привезли сюда с приступом эпилепсии. Для него это звучало, как приговор. Он сирота, и идти ему было некуда, только на улицу. Военная служба была для него единственным шансом на жизнь в обществе, потому что учеба в институте оказалась неподъемной финансовой ношей. А, как известно, нет денег, нет — учебы. Но он улыбался и рассказывал анекдоты. Я смеялся, думая, чем ему можно помочь. И понял, что ничем.

— Не переживай! — стучал по плечу мой маленького роста друг. — Вот увидишь, все у тебя будет хорошо! И за меня не переживай, найду способ, чтобы врачи эту тему со здоровьем замяли.

Мы обнялись, и я пошел. В голове, словно кадры из фильма, крутились наши с ним приколы на КВН…

…Мои мысли прервал наряд милиции, прибывший в наш вагон из-за жалоб гражданских. Некоторые личности из нашего числа и вправду вели себя по-скотски, выставляя напоказ мнимую браваду с агрессией. Дети «капразов», чьи папы служили на Севере, при штабе, обещали помочь в обустройстве тем, кто изо всех сил доказывал, что он их лучший друг. Некоторые лезли из кожи, пытаясь угодить, подлизать задницу. Мерзко все это выглядело. Как сыночки, которых и так всюду прикрывали отцовские связи, раздавали несуществующие регалии и обещанья, «как только доедем». Все это я уже видел. Видел, как страх, червем проедающий душу человека, превращал его в гримасничающего и заискивающего перед более сильным (что спорно) человеком раба. Наивные имбицилы защищали баловней и всячески развлекали, но сейчас стихли при виде милиции, которая резиновыми дубинками давала понять серьезность их намерений.

Я лежал на верхней полке и медитировал, сдерживая волны адреналина. Меня, испытавшего тюремное зло «Держины», трудно было испугать. Меня больше тревожил факт неопределенности, чем лицо реальной опасности. Ожидание смерти хуже смерти. Ожидание боя хуже боя. Доеду, а там разберусь. У каждого своя судьба, от которой не уйти…

Мы доехали до Мурманска, где нас долго отказывались пускать в автобус, следующий до Североморска. Бабка-контролерша с лицом профессионального боксера и косой саженью в плечах вытолкала нашего худенького, похожего на дистрофика, лейтенанта на улицу. Лейтенант упал и, поднимаясь с асфальта, поймал головой чей-то вещмешок, метко брошенный контролершей из автобуса. Нами было принято решение — радикальных действий по отношению к гражданскому населению не предпринимать, все-таки в армию едем — не к спеху. Поэтому подождали следующего автобуса с менее суровой контролершей, имеющей меньший обхват бицепсов и талии.

Нервное напряжение передавалось всем на корень языка, заставляя тот дергаться, отбивая потоки ничего не значащей речи.

— Блин! Приехали за полторы тысячи километров, Родину защищать, а нас не пускают!

— Товарищ лейтенант, а давайте по домам разъедемся. Ведь видите, день не задался как-то…

— Да уж, не пригодный мы для службы день выбрали…

— Захочешь отдать долг Родине, приходишь, а ее нет дома…

— И вообще, только родился и уже должен. Что за дела? ГЫ…

— Может, мы не в том направлении ехали? Может, нам нужно было на Черное море? Здешнее-то холодное…

— Жрать хочется…

— Да, поесть бы…

— Таких вот бабок-контролерш и надо на службу отправлять…

— Да уж, мощная…

— И коренастая…

Я стою, вдыхаю вкусный Мурманский воздух с запахом моря, водорослей и частичками тумана. И вспоминаю недавнее прошлое…

Перед тем, как человек начинает числиться в воинской части, в которую попадает, по инструкции его должны осмотреть врачи. То же сделали и с нами, отчисленными курсантами. Поначалу, конечно, забыли и просто кидали каждый день на разгрузку вагонов с углем, но потом вспомнили. Построили и завели к работникам медицины. Тут задается только один вопрос: «На что жалуетесь?». И люди так начинают жаловаться на здоровье и болячки, что начинает казаться: вообще нонсенс, что они еще живы. Еще немного и умрут.

— Доктор, смотрите, последняя стадия плоскостопия. Возможен летальный исход…

— Доктор, а у меня постоянные головные боли…

— А у меня горло болит…

— А я плохо вижу. Я даже не вижу, где вы. Подайте сигнал, доктор, а то я как во тьме…

— А у меня сердце слабое, и, когда громко командуют или орут, я пугаюсь и писаюсь…

И так далее.

Доктор, как истинный военнослужащий с доступом к медицинскому спирту, чуть-чуть улыбается и крякает. Всех слушает с немного стеклянными глазами, полными понимания и сочувствия. Даже взгляд свой на показанные больные места устремляет. Цокает языком. Мотает головой. И записи какие-то в своем блокнотике делает. А потом ставит в медицинской книжке печать «ЗДОРОВ» и начинает слушать внимательно следующего. Так, наконец, наступает и моя очередь.

— На что жалуетесь?

И тут во мне просыпается дар красноречия, временами приступами захватывающий мое тело для неконтролируемой ахинеи и глупости.

— Хочу служить! Служить где-нибудь на Северном полюсе, в отдаленном гарнизоне с высоким, не совмещенным с жизнью, уровнем радиации! Чтобы, превозмогая холодный порывистый ветер, погибнуть, отвоевывая непригодные для жилья камни и утесы! Или стрелять по вражеским бутылкам с гордыми названиями «Хайнекен» и «Туборг»! Или на бегу надругаться над белым медведем! Или копать отсюда и до обеда! Хочу быть универсальным солдатом в руках моей страны!!!

Я кончил. Доктор, по-моему, тоже. Его глаза выкатились из орбит, и он просто пялился на меня, как на психа с вилкой в глазу, утверждающего, что это подзорная труба и нужно просто навести резкость. Надо было сглаживать ситуацию, и я улыбнулся. Доктор тоже. Тогда я коротко хихикнул, вот так:

— Хи-хи!

— Ха-ха! — отозвался доктор.

Я склонил голову влево. Врач в зеркальном отражении повторил и это.

— Ладно, я просто хочу служить на Северном флоте, — сказал, наконец, я с серьезным лицом.

— Это не лечится! Тогда прописываю вам год колониальных работ в стиле милитари! — торжественно объявил врач.

— Год и два месяца, — уточнил я, зная точно остаток своего срока службы.

— Как скажете, сударь!

— Хи! — снова хихикнул я.

— Ха! — поставил печать «ЗДОРОВ» Айболит. — Спасибо тебе, повеселил, а то все только жалуются…

— …Вы — бывшие курсанты!!! А сейчас вы — настоящие уроды!!! Хоть это, на первый взгляд, не связано между собой, но на второй вы поймете, что связано!!! Если понадобится, то я буду окунать вас в дерьмо весь день, чтобы вы поняли свое место!!! Сгною всех на хрен!!!

Ненадолго прерву нового командира нашей новой распределительной воинской части, чтобы сообщить тебе, читатель, что, наконец, доехал до следующего места своего маршрута, города Североморска, родины СААВЬА. Пока ничего смешного не наблюдается. Конец связи. ТЧК.

— С теми, кто устроил пьяный дебош в поезде, я разберусь отдельно!!! С теми, кто не слушал приказы своего начальника-лейтенанта, тоже. Я вас всех на Новую Землю отправлю!!! Там и людей-то почти нет!!! Там в фосфорном свечении ядерной свалки через месяц будете сами, как лампочки сиять!!! А через год станете лысыми импотентами!!! Кто-нибудь мечтает посетить этот ядерный полигон и место захоронения неизвестного количества таких же отходов?!! А?!!

— Я!!! — крикнул я и вышел из строя.

— ЧО?! ЧО — придурок?!! Да я!!! Я!!! Я!!! Я тебя в Гремиху отправлю!!! В город летающих собак!!!

— Разрешите меня именно туда отправить! Горю желанием оказаться подальше от людских масс!

— Назовитесь, товарищ идиот! — насупил капитан второго ранга с лицом Че Гевары и рязанским носом-картошкой.

— Старшина второй статьи Попов, товарищ капитан второго ранга! — четко и громко прокричал я.

— Так! Ты, по-моему, ненормальный! Поэтому сейчас же пойдешь убирать ротный гальюн! Старшина роты проконтролирует это. Понял!

— Так точно!!!

— Пиздуй уже!!!

— Есть!

— На жопе шерсть!!! Бего-о-о-ом, марш!!!

И я побежал…

Спустя несколько часов все дети «капразов» были разобраны папочками к себе под крылышки. Должность «писарь» еще не перевелась в наших вооруженных силах. Естественно, никого они с собой не взяли. Все те, кто лизал им задницы, изображая настоящих друзей, были молчаливо отвергнуты. Я был ни капли ни удивлен. Закон джунглей гласил: каждый сам за себя!

У меня тоже был свой маленький секрет, который, возможно, поможет. Для этого мне нужно было найти офицера по фамилии Невзоров…

За две недели, проведенные в этой части, всех отчисленных курсантов, которые приехали со мной, отправили в другие воинские части для продолжения службы. Поскольку бывших курсантов никто не жаловал, то большинство из них было отправлено на авианосец «Адмирал Кузнецов», в боевую часть номер пять. Эта громадина вмещала в себя две с половиной тысячи человек, тысяча из которых была выходцами из Дагестана, большинство которых находилось в расположении боевой части. «Плавучий Дагестан» — так называли этот авианосец в народе. Дагестанцы, как и все выходцы южных стран, считались самой агрессивной прослойкой во флоте. Они всегда держатся друг друга и разбить наголову их костяк не представлялось возможным из-за того, что мы, русские Иваны, не приучены к ответственности за ближнего своего. И всегда норовим пнуть соседа, потому что ближе всего именно он. Я на протяжении всей оставшейся службы слушал ежемесячные доклады о происшествиях на Северном Краснознаменном флоте. Убито столько-то, уголовных дел столько-то. Убитые исчисляются десятками, и это в мирное время. Добрая половина убитых причислялась «Кузнецову» и эсминцу «Бесстрашный». Трупы находят через недели в вентиляционных шахтах и в море.

Кто виноват? Я считаю, что офицеры, специально провоцирующие такие стычки и сами являющиеся негативным примером поведения, с наплевательским отношением к личному составу. Они считают так: рабочий день кончился, а остальное — не мое дело.

Но мое мнение никого не интересовало. Слишком много нужно сделать, чтобы это искоренить. Меня по стечению обстоятельств, способствующих моей дальнейшей судьбе, не забрали на «Корабль». Мне случайно удалось встретиться с мамой бывшего одноклассника по училищу, которая меня узнала и согласилась попробовать помочь отправиться в дальнюю от огромного скопления людей часть. Хотя и посмотрела на меня, как на дурака. Я и вправду считал, что все зло — от людей. А значит, где их меньше, там и зла меньше. Она потом передала мне, что у нее получилось только отсрочить на некоторое время мою отправку на «Бесстрашный».

За две недели моего нахождения здесь я с первых дней подружился со старшинами-контрактниками, являющимися руководящей силой. Первым, с кем сошлись, был Сашка, тот старшина роты, который в первый же день контролировал мою уборку гальюна. Он обладал хорошим воображением и чувством юмора. Умудрялся рассказать весело даже историю о том, как он ремонтировал винты подводной лодки на страховочном тросе, и их кто-то включил, прокрутив на половину оборота. Сашке тогда сломало половину ребер и раздробило ключицу. Еще он обожал рассказывать о том, как прикалывает и разыгрывает свою доверчивую жену. «Смотри, солист группы СПЛИН идет» — говорил он ей, и та крутила по сторонам головой, хлопая ресницами, и кричала: «Где? Покажи? Ну где?» Весело у него в семье было. Вечерами, когда уходило начальство, мы сидели в старшинской. Смотрели телевизор и, смеясь, обсуждали что-то из передач. Иногда курили траву и задыхались от смеха. Иногда пили пиво с креветками. Он бескорыстно угощал меня тем, что имел.

Но это не главное, потому что все это могло закончиться в любой момент, а я так и не нашел капитана первого ранга Невзорова. Номер части, куда я попал, совпадал с данным мне руководством по поиску этого офицера, но такого здесь отродясь не было. Нужно было звонить в Питер, но в город не выпускали. Поэтому я просто ждал. Удостоверившись в моей порядочности, мне дали в подчинение чуть ли не двести человек-новобранцев, которых нужно было занимать. Старшины смекнули, что лычки на моих погонах тоже имеются и взвалили на меня большую часть работы с личным составом. Зато командир, увидев меня в общении с новобранцами, предложил остаться у него в качестве старшины. Я сказал ему, что подумаю. Он немного опешил, наверное, считал, что я ему руки целовать кинусь. Но не обиделся, списав это на мою ненормальность. Хорошо быть ПСИХОМ.

Больше всего я хотел дать понять новобранцам правила игры, чтобы они не повторяли моих ошибок, наступая на те же грабли. Наверное, я единственный, кто говорил с ними, стараясь помочь адаптироваться к новому, окружающему их военному миру, в котором много насилия и несправедливости, от которых не уйдешь домой. Если человек был наглым, то я осаживал его своей наглостью. Если человек был жестоким, то я был с ним жесток. Если человек был говном, то я не брезговал показать, что могу вонять еще хуже. Все это делалось прилюдно и наедине, в зависимости от ситуации. Я пояснял каждое действие по отношению к ним, демонстрируя дзен-буддистское спокойствие и равновесие духа. Днем я обучал их строевой подготовке. Но не так, как меня обучали, изматывая днями барабанной дробью и держанием ноги на весу выше сорока сантиметров от земли. А по-человечески. Я знал, что они скоро будут отправлены в другие части, где к ним будут придираться из-за всего, стараясь унизить и растоптать личность (там тоже смотрели «Солдат Джейн»). Я показывал, где можно схалявить, где расслабить мышцы и как чувствовать плечо соседа, чтобы строй не развалился. В перерывах и вечерами я разговаривал с людьми (для меня они были как младшие братья, не видавшие жизни) и объяснял философию военных будней.

— Ничего не воспринимай всерьез. Слушай, что говорят, но все равно ничего не воспринимай всерьез. Делай свои выводы и соглашайся с начальством. Либо делай вид, что слушаешь и соглашайся. И старайся больше смеяться. Смех помогает вылечить душевную тоску по родным краям, даже если таковых нет. Но лучше смириться с тем, что казармы — это твой дом на следующие несколько лет, и тебе надо сделать все, чтоб ты достойно мог их прожить. Но перед начальниками не вздумай смеяться. У этих в голове сразу что-то щелкает и тебя, мягко говоря, начнут иметь во все дыхательные и пихательные…

И все в этом стиле.

Здесь я узнал, что в России есть такой народ, как тувинцы. Тува, по-моему, находится где-то очень далеко от Кольского полуострова, остальных людей и цивилизации. Все равны, как на подбор — это про них. Маленькие, раскосые туземцы, словно штампованные в подпольных цехах, не говорили по-русски совсем. Только балалакали на своем диалекте и переглядывались, когда с ними начинаешь общаться. С ними дядька ЧЕРНОМОР — это про их старейшину. Он у них за главного. Внешне абсолютно такой же, как соплеменники, только с головой невероятно больших размеров. Если хочешь что-нибудь приказать воинственному народцу, которого привозят оптом, от сотни человек и более, то будь любезен быть в хороших отношениях с Тамерланом Оглы. Те беспрекословно слушались своего предводителя и чуть не на руках носили его гигантскую голову. Наверное, так и выбирали старейшину: у кого голова больше, тот и умнее. Постепенно они обучались русскому языку, запоминая часто произнесенные слова. А потом получалось, что первое слово, какое от них слышал со страшным акцентом, было «ПИЗДЕЦ», похожее на «ПИСЕЦ» (Крупным планом абориген, улыбающийся гнилыми зубами и что-то лопочущий на своем языке. Ниже, бегущей строкой, перевод: Линк-Линк всех убьет и повесит их шкуры сушиться на заборе).

Как привезли это войско, оно сразу давай из кроватей и другого железного хлама выкорчевывать части для заточек. Если начиналась буза, то с тувинцами — насмерть. Маленький рост компенсировали бесстрашие и присущая южным народам коллективность и взаимная выручка перед общим противником. Сами никого не трогали, но и в обиду себя не давали. Терпели до последнего, ждали просветления обидчика, а потом бац по голове доской с гвоздями, пока он спит, чтобы хоть что-то вставить ему вместо мозгов. Молодцы, в общем. Также пигмеи оказались очень трудолюбивыми. В наряд заступать с ними было одно удовольствие. Главное объяснить, что от них требуется, дальше они сами справятся, можно даже не трогать. Ходишь, за остальными приглядываешь, чтоб все выполняли. Заходишь к тувинцам, а те работу песнями разнообразят, и получается все у них. Песни у них странные для нашего слуха. Не открывая рта, гортанью выдувают из себя шаманские звуки, и в полутрансе кипит у них работа. Самое интересное, что если один из них заканчивал свою работу, то тут же помогал другому.

— Ну, товарищи японцы, за свободу Северной Кореи! Ура, товарищи!!! — кричал я им с улыбкой и резко вздергивал вверх руку, сжатую в кулак.

— Э-Э-Э-Э! — хором отзывались тувинцы и повторяли жест рукой. В эти минуты я чувствовал себя диктатором-лидером. Затем песнопения ускорялись и работа тоже. Как только они заканчивали, я старался создать им все условия, чтоб они отдохнули, и их никто из начальства во время отдыха не забирал.

Как-то Сашка-контрактник пришел проведать меня и, увидев это, спросил:

— Они что, тебя понимают? Как ты с ними общий язык нашел?

— Нет, Санек, НИ…УЯ они не понимают. Но вот энергетику человека чувствуют, словно телепаты. Будешь источать агрессию — прирежут, и не докажешь ничего. А будешь добр к ним, и они к тебе такими будут. Будешь нейтральным, они тоже. А я вижу, что нам есть чему поучиться у них. Да и весело с ними до одури. Если кричать что-нибудь воинственное, вплоть до «Товарищи, возьмем Бастилию из немытой посуды!» — так они слов не знают, а настроение хавают, и радуются тебе, как старшему брату.

— Понятно. Слышь, раз такой психолог, может, у нас останешься? Я поговорю с командиром. Скажу, что ты экстрасенс. Установку народу давать будешь, как Кашпировский.

— Посмотрим. Но он, по-моему, уже составил мой психологический портрет. Если убегу, то по его описанию будут искать суицидальную зеленую мартышку с усами. И оставит пометку: при обнаружении просьба не возвращать.

— Да ладно тебе, все равно поговорю…

Потом привезли ДАГОВ. Человек сорок пять здоровых детин. Очень агрессивный народ, когда большим количеством в одном месте собираются. С одним можно дружить. С двумя общаться. С тремя вместе маршировать. Но больше трех — только показывать зубы. Чувствуя свое количественное превосходство, они начинают качать права, и если не применить силу, растопчут всех. Так и в этот раз случилось. В первую ночь избили одного старшину, который с ножевыми ранениями уехал в госпиталь.

— Надо действовать. Закон далеко, а мы здесь. Завтра ты или я так попадем. Нельзя давать спуску за такие вещи, — Саша проводит последний инструктаж, который должен нас внутренне завести перед тем, как мы приступим к решительным действиям. — Завтра на голову насрут или убьют, поэтому надо действовать сейчас.

И мы ворвались ночью в их кубрик, вооружившись толстыми деревянными палками и откуда-то взявшимися кастетами, выпиленными из толстого оргстекла. И началось кровавое веселье. Прикрывая спины друг друга, мы лупили по локтям, коленям, шеям, ключицам, носам, челюстям, глазам, лбам и другим частям тела наших противников, стараясь нанести максимальный вред, пока остальные не поднялись с коек. Иногда слышался треск носовых хрящей или чьей-то кости, перекрываемый криком, полным боли, но останавливаться и смотреть, что именно треснуло, было некогда. Вылетали зубы, и кто-то кашлял, харкая кровью, лежа на полу. Нас было четверо, и нам тоже нормально досталось. Спина товарища сзади не давала упасть при попадании в голову сильного удара. ДАГИ использовали ножи и заточки, поэтому несколько ранений такого рода мы все же получили. Я чувствовал, как тельняшка на груди уже хлюпала от крови, но боли не было из-за обилия адреналина, выделяемого моими надпочечниками. Санек припадал на одну ногу, из которой торчал какой-то штырь. Остальным нашим было тоже несладко. Из рассеченных ран на их головах сочилась кровь, заливая глаза и мешая видеть противника. Не знаю, сколько это продолжалось, но половину мы подрубили четко, прежде чем «главный» с их стороны заговорил с нами.

— Братья! — заговорил он и улыбнулся жуткой улыбкой, оголив золотые зубы. При этом он раскрыл дружественно ладони, показывая, что в руках у него ничего нет. — Давайте поговорим.

Все остальные остановились и отошли за него, кто-то отполз.

— Какие ваши условия? — спросил он.

— Наши условия? Вы должны подчиняться приказам, как и все остальные. Никакой бравады, насилия и ослушания. Вы так же моете за собой толчок, как и все остальные. Вы моете полы, как и все остальные, — морщась от боли, сказал Санек.

— Нам по Корану нельзя этого делать, брат, — ответил золотозубый.

— Тогда и свинину жрать не будете? Здесь, кроме сала, ничего два года не увидите. А ваш брат ломается и жрет его. Говорит, что Аллах ночью и в помещении не видит. Так что бросьте ваши сказочки, иначе будете мыть полы по ночам, чтобы Аллах не видел. Если ты не будешь мыть за собой туалет, то кто-то другой должен будет это делать. Ты мне предлагаешь за тобой говно убирать? Мы все здесь не по своей воле. Мы все родились с уже этим нелепым долгом перед страной. Поэтому у нас есть только два варианта. Или вы все выполняете, и мы относимся друг к другу с уважением. Или мы продолжаем проверять на прочность друг друга, пока вас еще и за это в тюрьму не упекут, потому что офицеры будут на нашей стороне.

— Дело говоришь, старшина, — сказал ДАГ и протянул ладонь для рукопожатия, — но можно стараться делать так, чтобы этого никто не видел из других. Хорошо? (Здесь необходимо помочь сохранить его авторитетность в глазах соплеменников).

— Хорошо, — пожал руку Саша, — а теперь затрите кровь на полу. Те, у кого переломы, пусть в санчасть шуруют. Придумаете, что соврать, уже взрослые парни. Остальным сейчас дадут йод, перекись, бинты, пластырь и анальгин.

— Не переживай, мы все сделаем правильно, по-мужски, — успокоил его золотозубый.

— Всем спокойной ночи! — закончил Саша, и мы ушли из кубрика, не хромая и не шатаясь. Так, чтобы они видели, что у нас еще много сил, которых на всех хватит. Нельзя показывать слабость, нужно показывать только зубы, скаля их в тихой уверенной улыбке сильного зверя.

Только дойдя до «старшинки», мы начали жевать свои пилотки от боли. Вырвав из ноги заточенный штырь, Саша полил на рану перекисью и зашипел вместе с ней. Обмотал бинтом участок ноги и налил граненый стакан чистого спирта. Выпил все залпом и затянулся сигаретой. Завалившись боком на кровать, он вырубился.

Парни помогли снять с меня мокрую от крови тельняшку и плоскогубцами вытащили кусочек какого-то лезвия, воткнувшегося в ребро. Боль адская. Стакан спирта был проглочен, как вода. Полили перекисью и стянули края раны пластырем. Выпиваю еще, но с анальгетиком и тоже ложусь спать. Оставшиеся двое, с рассеченными головами, перевязали друг друга и тоже заснули, только я этого уже не видел. Я спал и мне снился новый бой.

На следующий день дагестанцы стали нам, как друзья. Всегда с ними так: только сильный может быть им товарищем. Естественно, будут еще конфликты, но на некоторое время наш авторитет поставлен.

В настоящей суровой среде только потом и кровью можно поставить себя в иерархии местных негласных правил. Такова наша жизнь — отрыжка беспредельных годов, в которую погружена наша страна…

Скоро я попал в город. Не в увольнение или самоволку, а на работы. Работал я вместе с целым взводом подчиненных на стадионе города Североморска. Убедившись, что людей оставить можно, я принял их заказы на сигареты и пакеты овсяного печенья и ушел в поисках переговорного пункта. Он оказался неподалеку и, заказав несколько минут, я принялся звонить в Санкт-Петербург. Денег в обрез, а на том конце, как назло, не брали трубку. Я уже, было, отчаялся что-нибудь услышать, кроме гудков, но раздался щелчок и женский голос произнес: «Алло?». Мое сердце учащенно забилось…

…Здесь я должен рассказать краткое предисловие, связанное с этими событиями…

За две недели до отъезда в армию меня отпустили побыть дома, но чтобы по первому звонку быть в стенах училища, готовым к отправке. Понимая, что СЕКАСА еще долго не увижу, я обзванивал своих знакомых девушек. Блокнот с номерами телефонов и полузабытыми именами уже подходил к концу, когда услышал девичий голос, который был не прочь поболтать по телефону. Через несколько минут я понял, что ошибся номером. Но общение было настолько приятным, что трубку мы не повесили оба. Обменявшись настоящими номерами телефонов, мы созванивались каждый день и говорили по нескольку часов ни о чем.

— Завтра, я уезжаю в армию, на флот, — однажды сказал я после звонка из училища, собирая вещи.

— Ты серьезно? — спросила Наташа (так ее звали). Слушай, ты — классный парень, поэтому как приедешь в Североморск, найди капитана первого ранга Егорова. Он служит в части номер двадцать пятьсот сорок пять. И он мой отец. Я позвоню ему и попрошу тебе чем-нибудь помочь. А если я попрошу, то он точно поможет. Так что прорвемся…

И вот я в Североморске, в части с этим номером, но такого офицера там нет. Конечно же, этот разговор мог оказаться пустым трепом, но когда не на что надеяться, то видишь надежду во всем. В любом случае, я ничего не терял от звонка в Питер…

— Алло, — повторил женский голос в трубке, — с кем я говорю?

— Простите за беспокойство, — начал я, — я Александр Попов, знакомый Наташи Невзоровой. А вы кто? — спрашиваю осторожно я, потому что это могла быть и ее подруга.

— А! Понятно! Это ее мама. Наташа про тебя говорила. Ну, рассказывай, как ты там устроился?

— Да вот по этому вопросу и звоню. Капитана первого ранга Невзорова в указанной части не нашел.

— Она, наверное, ошиблась. Вот малявка невнимательная! Где ты сейчас находишься?

— На переговорном пункте возле стадиона.

— А, понятно. Выходи на улицу и жди десять минут. Я сейчас ему позвоню, и он к тебе подъедет.

И я вышел. Нервно куря, я ждал и нервничал, вращая головой по сторонам в поисках патруля, способного и до мертвого докопаться, коих здесь было великое множество.

Ждать пришлось недолго. Спустя обещанные десять минут возле меня остановились две тонированные черные «Волги». Дверь одной из них открылась, и из нее вышел «капраз». Внешность его была подобна капитану Гранту. Этого персонажа, честно говоря, визуально не помню, но ассоциативный ряд, связанный с благородными сединами, подсунул в мою голову почему-то именно его.

— Здравствуйте, вы — Попов? — спросил офицер.

— Да! — ответил я.

Сделав знак рукой, он отпустил автомобили, и мы остались одни.

— Ну, как там Наташка? Нормально? Где хочешь служить? Если хочешь, можешь у меня писарем сделаться.

— А? У? Гу? Ы? — не зная, как себя вести и как попытаться ответить хоть на один вопрос, я издавал подобные звуки, мотая головой, подобно шарнирной игрушке на «торпеде» машины, в разные стороны, но больше вверх и вниз. А он не останавливался, демонстрируя деловую хватку.

— Сигареты есть? — и, не дождавшись ответа, вынул из своего дипломата и всучил мне в руки блок «Тройки».

— Спа… — хотел я проявить воспитанность и отказаться, но был снова перебит.

— Есть хочешь? — и вручил полдюжины магазинных пакетов вафель и печенья.

— Спа… — снова постарался отблагодарить офицера, но он продолжил:

— Может, денег нет? — и дал мне три красные сотенные купюры.

— Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться! — начал официальное обращение я, наконец, дождавшись своей минуты.

— Бля-я-я, ну, что ты заладил: «Разрешите, бла, бла, бла», мне этой уставщины за весь день еще в уши пихать килограммами будут, так что давай без нее обойдемся. Лучше говори просто и по делу.

— Я хочу в Гремиху.

— Давно я таких оригиналов не встречал. Может, еще раз подумаешь? К себе возьму. Будешь туда-сюда бумажки носить при штабе. Служба пройдет — не успеешь оглянуться.

— Нет, — отрезал я. — Я уже обо всем подумал. Я уже пять лет живу и варюсь в огромных людских массах, где у каждого свой характер, свое настроение. И поверьте мне на слово, я устал от них. Мне хочется служить в маленькой отдаленной части, на краешке земли. Там, куда проверку отправляют, как в наказание самой проверке. Большего зла, чем исходит от людей, ни от кого не исходит. Чем меньше людей, тем меньше зла. Понимаете?

— Понимаю. Но этим местом пугают уголовников, призванных и попавших к нам. Поэтому я еще раз спрашиваю. Ты уверен?

— Уверен на все сто процентов. Поверьте, это обдуманное решение и, в любом случае, отмене не подлежит, — говорю я четко, с серьезным лицом.

— Как скажешь. Сегодня же сделаю на тебя запрос.

Он садится в подъехавшую черную «Волгу» и уезжает. А через неделю пришел мой вызов в гарнизон «Летающих собак». Пораспределению со мной отправляли еще троих. Итого: нас четверо, тех, кто будет со мной служить где-то на краешке земли.

Шторм на теплоходе «Клавдия Еланская» кидал нас вверх и вниз, влево и вправо. Переваренная еда выскакивала из нас при особо сильных толчках корпуса и падала на зеленый ковролин. Я, зная особенность морских путешествий и причуды вестибулярного аппарата, много не ел перед путешествием, ограничившись пачкой сухих галет. В гарнизон, куда нас везли, можно было попасть теплоходом и вертолетом. Второй вариант был отметен сразу по причине дорогостоящего топлива и отсутствия острой необходимости нашего срочного присутствия на рубежах Родины. Хотелось скорее стать на землю и почувствовать твердь без шатаний. «Молодых», то есть, нас, забрал, как всегда, какой-то уродец с манией величия. Он рассказывал нам о трудностях жизни на новом месте, зачем-то сгущая краски.

— Заткнись, старлей. Незачем молодых пугать. Приедем, по месту разберемся. А так только панику наводишь. Небось, сам в кабинетике сидишь и бумажки катаешь? А то, о чем ты рассказываешь, в новостях увидел. Так? — спросил я.

Старлей охренел от такого обращения и, сотрясая своим пятым подбородком, на котором росла ужасная бородка, похожая на кучу лобковых волос, прошипел:

— Старшина, застрелю тебя в карауле. Местность глухая. Тундра. Съедят тебя звери.

— Не горячись, вот увидишь, в твое распоряжение не попаду. Мой дядя — адмирал Попов (старая выдуманная тема), слышал о таком? И у тебя-то духу меня убить не хватит, а вот я стукну тебя по темечку и, смазав маслом твое жирное тело, в иллюминатор попытаюсь пропихнуть. И будет оно плавать по мировому течению-Гольфстриму. Но не обольщайся, что говно и не утонешь. Вода здесь плюс пять градусов. Через двадцать пять минут умрешь от переохлаждения, прежде чем пухлыми ручками сумеешь догрести до берега, где и не растет-то толком ничего. Или лучше, придушу тебя твоими же шнурками, чтобы наверняка. Никто ничего не докажет, потому что твое тело обглодают рыбы и оно даже не сможет всплыть из-за отсутствия мяса. И где-то далеко твоя мама купит жирную селедку, которая глотала куски твоего жирного тела и съест ее, облизав жирные пальцы.

— Вы все свидетели, он мне угрожает! Я тебя, урода, засажу в дисциплинарный батальон! Сгниешь в говне!

— Да я только оттуда, из говна! И никто не будет тебе свидетелем, потому что мы и ты живем по разные стороны баррикад. Вы — офицерье с ярко выраженным завышенным самомнением, наши негласные враги. Любой нормальный матрос при удобном случае вам нож в брюхо всадит или пулю в голову пустит.

— Тебе ПИЗДЕЦ! — принялся орать жирный низкорослый старлей. В итоге он убежал в бар залечивать свое самолюбие спиртным.

— Ну вот, так лучше не делать, если у вас еще осталась хоть капелька терпения. Идите по кораблю прогуляйтесь, что ли. Все равно тошнить-то уже нечем, а на свежем воздухе качка легче переносится. Честно говорю.

С этими тремя парнями я подружился, пока месяц ждал в Североморске, когда нас заберут и сопроводят «дальше по этапу». Родом из Сибири, они уже прошли полгода «учебки», и теперь ждали внедрения в новый коллектив…

— Ты — ШАКАЛ, учившийся на ШАКАЛА. Годы твоей учебы не считаются за настоящую службу. Ты приравниваешься к обычному ДУХУ, — цедят сквозь зубы одаренные властью ДЕДЫ.

Вот уроды, отслужили здесь, как у Христа за пазухой, полтора года, и считают себя прошедшими какие-то тяготы и лишения. Знали бы они, сколько раз я становился НИКЕМ. Знали бы они, сколько говна мне пришлось сожрать самому, каждый раз доказывая новому отряду австралопитеков свое право БЫТЬ. Теперь я воспринимаю это как часть ритуала знакомства с новым коллективом.

Эти были непредусмотрительны и сидели, утопая пятой точкой в пружинах кровати, облокотившись спиной о стену. С такой позиции резко не встанешь, для этого необходимо сделать много движений. Эх, как я устал от такой жизни! Я уже не боюсь проявлять насилие, как гарантию своей маленькой свободы и уважения. Но мне противна моя жизнь. Представьте, что каждый раз, когда вы устраиваетесь на работу, вам приходится вышибать все говно из людей, которые на год или полтора раньше вас туда устроились. Представили? А я поменял достаточно мест и коллективов и только в одном не стал показывать зубы, а зря. Не покажешь зубов — сочтут за слабого и попробуют унизить. Что и получилось.

Неожиданно для ДЕДОВ поднимаю согнутую в колене ногу и резко разгибаю, перенося вес тела на нее. Голова говорившего матроса-старослужащего не смогла даже откинуться назад, прижатая к стене. Уверен, ему на секунду показалось, что его череп вот-вот лопнет, как грецкий орех, зажатый в дверной косяк закрывающейся двери. Ударом ему с брызгами крови сплющило носовые хрящи, и он хватается за лицо обеими руками, громко мыча от боли. Второй, пытаясь быстро встать, переносит свой корпус вперед, чтобы сходу оказаться на ногах. Его голова на мгновение оказывается на горизонте, параллельно железному остову соседней кровати. В этот момент я как бы втаптываю этого ДЕДА в железо, ногой припечатывая его лоб к нему. Старослужащий оглушен и начинает соскальзывать обессилено на пол, хватая руками воздух. На секунду, замешкавшись для футбольного размаха, бью его теперь снизу. Ботинок тупым концом врезается в лицо. Голова с силой подпрыгивает, увлекая за своим движением тело, прислоняя его к прикроватной тумбочке, и расслабленно свешивается на бок. Из рассеченной кожи на лбу выступила кровь, а изо рта потекли красные слюни, похоже, выбиты зубы.

Позади меня раздались быстрые шаги, похоже, кто-то спешил товарищам на помощь. Хватаю руками стоящий здесь же деревянный стул и, подняв его на уровень груди (выше не успеваю), резко разворачиваюсь вокруг своей оси, вкладывая в бытовой предмет убойную силу всего моего тела. КРАК! Стул ломается о кого-то, чье лицо мне безразлично. Он падает между кроватями, и, видно потеряв боевой запал в своей храбренькой душонке, обхватил свою ушибленную руку здоровой и втягивал со свистом сквозь сжатые зубы воздух. Попал в локтевой сустав — весь день болеть будет, а первые десять минут руку парализует и будет словно током бить.

— Слабенькие какие-то, — подумалось мне.

Остальные стояли в кубрике и не шевелились. Средь них было еще несколько старослужащих, но, как оказалось, безумцев среди них не нашлось. «Молодые» смотрели на меня и тоже ничего не понимали. В их головы тщательно вбивали: то, что с ними происходит, имеется в виду дедовщина, это нормально. Что так должно быть. Что такой порядок. И нужно просто терпеть, чтобы потом самим стать такими же. Так и получается, что три человека, возомнивших себя выше других, издеваются над несплоченным коллективом, превосходящим числом и силой. А тот безропотно терпит, как по Писанию подставляя поочередно щеки. Молчит, потому что ТАК ПРИНЯТО. Нет, я не Джеки Чан, не Брюс Ли, не супер-герой. Я человек, который устал от всего этого. Я человек, который хочет элементарного уважения. Но если уважение невозможно, то я согласен на нейтральность. Не троньте меня, и я вас не трону.

— Если хоть один из вас еще раз скажет, что то, что я испытал и прошел — говно собачье, я сделаю с ним то же самое. А если храбрецы придут ко мне большим числом и изобьют, то клянусь, я буду подстерегать их на каждом шагу, в ожидании момента, когда смогу убить поодиночке. Тела не найдут, это тоже обещаю. Скину в море, привязав к телу штанг, чтобы не всплыло. Я буду подло истреблять каждого, используя любые методы. Буду выжидать удобного случая. Моя совесть будет спокойно спать, не испытывая угрызений в истреблении скота. Но у вас есть возможность просто избегать меня. Тогда я сделаю вид, что вас нет, и все будет нормально. Надеюсь, я понятно выразился? — закончил я и ушел на улицу, дав им возможность оказать помощь пострадавшим.

На улице светило солнышко, которое здесь не садится круглыми сутками, только коснется краем горизонта и снова поднимается в безоблачное небо. Тепло, насколько может быть тепло на крайнем севере. Где-то постоянно кричат чайки, воюющие на бесконечныхмусорках с крысами. Во внутреннем дворике казармы я присел на скамейку, достал сигарету и закурил. Руки дрожали, когда я поднес ее ко рту и затянулся. Глаз снова задергался, веком теребя окружающий мир. Я прислонился к холодной бетонной стене и заплакал…

Чтобы не попасть в часть к тому обиженному старлею, который служил, как я и сказал, в кабинетике при комендатуре, подпирая стену спиной и заполняя бумажки, я по приезде распустил один слух. А поскольку я совсем не желал попасть в какую-нибудь образцовую по здешним понятиям воинскую часть и провести остаток службы, выковыривая пыль из-под щелей зубной щеткой и занимаясь постоянной глажкой, то слух я пустил такой: старшина второй статьи Попов — питерский стриптизер. Слухи подобного рода в маленьком гарнизоне, как ударная волна от падения Тунгусского метеорита — несколько раз пролетит из конца в конец за считанные минуты, обрастая новыми подробностями. А мне остается только делать загадочный вид и молчать, если об этом прямо спрашивают. Две недели, которые мы, четверо, пролежали (проработали) в госпитале, все возможные части пытались от меня отказаться, как от ненадежного элемента. Когда нас забирали в часть, к слуху присоединились подробности, что я гей.

— Что, правда? — спросил меня молодой прапорщик с внешностью Бората Сагдыева, посмотрев на меня снизу вверх и сверху вниз.

— Что правда? — уточнил я.

— То, что ты — гей? — шевельнул усами Борат.

— Ты руки мои видел? — ткнул я ему в лицо ладони. — С такими мозолями я могу быть только онанистом!

— У? — посмотрел на мелькнувшие у глаз грубые мужские ладони прапорщик. — Это хорошо. Такие нам нужны…

Ну а после того, как старослужащие втроем написали донос, что я на них ни за что ни про что напал и избил, тогда меня, стриптизера-гея-забияку, закинули на самый отдаленный пост, который был под их властью. Определили меня в самую ЖОПУ.

— Ну и хорошо, — подумалось мне…

Нас было двое, словно в старой рекламе «НЕСКАФЕ». В ней два полярника живут на Северном Полюсе и тихо ненавидят друг друга. Но живут вместе и немногословно делятся впечатлениями. Поначалу этот татарский старослужащий из Уфы по имени ИЛЬДАР задалбывал меня своим чрезмерным обществом и рассказами в стиле «Как-то раз мы накурились (или напились)…». А по вечерам он не давал мне уснуть, пытаясь напрячь свой отсталый мозг и пофилософствовать со мной о мироздании. Но обычно все сводилось к тупым вопросам в стиле: «А почему говорят, что незваный гость — хуже татарина? Я же вот татарин? И чем я хуже?»

— Ну-у-у, — затягивал я бесконечную «У», обдумывая, что же сказать человеку, обделенному интеллектом. Человеку, который и не пытается ничего постичь, довольствуясь возможностью называться человеком от рождения, но по сути своей являясь паразитом на теле земли.

— Ну-у-у, — снова тянул я, думая как объяснить парню, который прочитал за всю свою жизнь две книжки и считает меня зубрилой-придурком, потому что вместо того, чтобы сотрясать с ним воздух, обсуждая насекомые проблемы, я читаю книгу в свободное время. Парню, который гордится, что те две прочитанные книги назывались: «Кура РЯБА» и «БУРАТИНО». И таких, как он, я повидал достаточно.

— Я буду юристом, — говорил он и закатывал свои тупые глаза.

— Ты же ведь читаешь еле-еле? Какой из тебя юрист? — спрашивал я его.

— У меня дядя — начальник юридической фирмы! — заявлял он и готовил МАКЛАЧКУ, считая сто дней до «приказа».

МАКЛАЧКА — это своими руками сделанный маскарадный костюм воина-космонавта, прошедшего выжигающий огонь курсов макраме и сдавшему экзамен по «Куре РЯБЕ». Маклачка являлась для меня чем-то непонятным из области свадебных нарядов дикарей из диких мест. Этим здесь одержимы почти все защитники Отечества, заканчивающие службу. Правильно говорят: когда коту делать нечего — он яйца лижет.

Если вы видите перед собой двадцатилетнего пьяного парня в непонятной форме, на белых широких погонах которой вырисовывается силуэт чайки, на рукаве — выпиленная из алюминия акула, в бескозырке торчит трехглавый ворон с рыбьим хвостом, от плеча к середине впалой груди идет плетеная, похожая на канат множественная коса, переплюнувшая по толщине генеральский аксельбант, а на фланке собрание значков, посвященных всему, где есть кораблики, то могу с прямой уверенностью заявить, что перед вами малообразованный и тупой дембель, родом из таких мест, где и моряков-то никогда не видели. И вот он стоит перед вами в клоунском наряде, шатается от выпитого алкоголя и стучит кулаком себе в грудь, крича о сложных годах службы на камбузе. На ходу он придумывает всякие небылицы о том, как он спас мир, друга, любовь, песика или вселенную. Что именно он спас — зависит от количества выпитого. Но если вы прочитали за свою жизнь больше двух книжек и хоть что-нибудь смыслите в военной жизни, то вы просто посмеетесь над ним.

— Ты хоть понимаешь, что выглядишь, как папуас, готовый переспать за зеркальце и бусы с любым конкистадором? — спрашиваю его я, оторвавшись от книги, когда он одел свой БЭТМЕНСКИЙ костюм и начал крутиться у зеркала, как девочка перед сельской дискотекой.

— С кем-кем? — нахмурился он.

— Эх. Неважно, — говорил я и снова опускал свой взгляд в книгу, стараясь не заводиться.

— Не слишком ли ты умный?! — говорил он. — Не забывай, что я дембель, и ты должен мне услуживать, просто я добрый, вот!

— Слушай, добряк я уже шестой год в погонах. Учить меня будешь?! Я тебе вот что скажу: лучше не начинай считать, кто тут больше прослужил. Все одно не в твою пользу.

— Да твое училище не считается! Только срочная служба считается, понял, козлина, — закипел он.

— Что ты сказал? Повтори, и будешь собирать выбитые зубы поломанными руками! — я присел на краешек кровати и наклонил корпус вперед, так чтобы было удобно быстро встать.

— Придут мои одногодки-дембеля, вот тогда они тебе покажут, что ты не прав! Думаешь, что напугал их один раз и все?! Нет, они придут, если я попрошу. Попрошу прийти ночью, когда ты спишь. Вот весело будет! — кричал читающий по слогам будущий юрист.

— Ты не забывай, что мне для того, чтобы убить тебя, никто не нужен. Я один справлюсь и привяжу твое тело к камню, чтобы крабам было сподручней обгладывать тебя, — спокойно, но громко сказал я.

— Чо, крутой?

— Нет — похуист.

— По хую больно бывает.

— Когда много до этого били, то уже не бывает. Поэтому не строй из себя ничего, что ты собой не представляешь.

— Чо!!! — низкорослый папуас, которого я выключу одним ударом, бесновался, но понимал, что ему не справиться со мной при любом раскладе.

— Что слышал.

— Еще посмотрим, кто кого!!!

Перестал он так говорить после того, как я его за одну ногу подержал над острыми камнями, омываемые водами холодного моря на десятиметровой высоте. Я тогда сказал ему: «Ведь совсем-совсем тебя не найдут». И тогда он заткнулся, дождался своего дембеля и сдрыснул в свою деревню в костюме Миклухо-Маклая.

— Кого-кого? — спросите ВЫ.

— Эх. Не важно, — отвечу я.