Бывает такое, что мудрость не приходит с возрастом. Возраст приходит один. Только так и можно сказать про моего командира ВИТЬКА. Хоть я про него уже упоминал в предыдущих главах, этого оказалось мало, чтобы до конца прочувствовать сию нестандартную личность. Поэтому вернемся к нему, насекомому-воину.

Он сейчас ковыряется в распределительном щитке на нашем этаже в роте. С какой целью, точно не знаю. Похоже, он тоже не знает. В это время я в сторонке наблюдаю за ним и комментирую пародийным «дроздовским» голосом каждое его движение и изменение мимики на лице. Представление наблюдает только один дневальный, который сдерживает смех и немного улыбается.

— В эфире передача «Эти забавные животные». Сегодня мы расскажем об открытом недавно подвиде мышиных из семейства тараканьих. Вас не должно смущать, что они похожи на хорьков. На тощих, вонючих хорьков с маленькими крысиными зубками. Вот сейчас вы видите, как один из них обустраивает свою норку, пытаясь ее электрифицировать. Вонючий хорек даже не знает, что мы за ним следим. Камеру мы спрятали глубоко в его голове, поместив ее туда через задний проход. Это было необходимо, чтобы не задеть особо чувствительные гланды зверька. Давайте за ним понаблюдаем.

Командир почесал пятерней через засаленные брюки свою попу, вжимая в промежность между полушариями материю и привставая на цыпочки с четким «СКЫР-СКЫР-СКЫР». При этом лицо его выглядело, словно он что-то забыл и, щурясь одним глазом, вспоминал. В моей голове родился новый монолог, но командир повернулся ко мне на цыпочках, продолжая чесать в недрах, и сказал:

— Встань в угол!

— ???

— Это приказ!

Я не сразу понял его, но он закивал своим длинным носом в сторону ближайшего угла.

Здесь нужно сказать немного про углы простым и доступным языком. В строениях, пригодных для жилья, они бывают двух видов: выпуклые и впуклые. Если помните детство, то часы, проведенные в последних, отражались на состоянии домашних обоев и богатом воображении ребенка-страдальца. Без воображения, скажу я вам, в углу было бы совсем скучно. Помню, как я в своем углу, словно граф Монте-Кристо, копал туннель к соседям. Точнее не копал, а ковырял бетон сомнительного качества, крошившийся под мощью моего указательного пальчика. Да, славные были деньки. Я бы и проковырял этот туннель, но длина рабочего инструмента ограничивала глубину бурильных работ. А отец, заставший меня за увлекательным занятием, стал склоняться к другим воспитательным мерам, таким как порка. И вот теперь, спустя десяток (или около того) лет, меня оправляют в схожую ссылку, в угол. Мое Я воспротивилось возвращению в такие отдаленные времена и решило пойти непроторенным путем. Так я оказался прислоненным лбом к выпуклому углу.

Дневальный истерично хмыкнул, сдерживая смешок. А командир, почесав диэлектрической индикаторной отверткой у себя в голове, удивился моему решению. С таким он еще не сталкивался. Придраться не к чему. Приказ вроде выполнил, но все равно что-то не то. Что-то настораживало его, и тогда он отдал следующее распоряжение: «Встань в другой угол!!»

Согласно внутреннему уставу Вооруженных сил Российской Федерации, военнослужащий, получивший приказ, должен громко и четко сказать «ЕСТЬ!!!» и беспрекословно выполнить его. Исключения составляют случаи, противоречащие закону РФ. Выполняется приказ точно и в срок. По выполнению приказа необходимо рапортовать начальнику.

Что я и сделал. Крикнул: «ЕСТЬ!!!» И встал в другой, такой же выпуклый угол на противоположной стороне. И оттуда доложил, мол, так и так, ваше приказание выполнено, товарищ Синьор!

Дневальный снова еле сдержался от гогота, прыснув в ладоши. ВИТЕК еще раз почесал острием отвертки свою черепную коробку и задумался. Под толщей его сморщенного лба шла напряженная мыслительная деятельность. И он, наконец, выдавил из себя, начиная заводиться:

— Нет, Попов, в другой угол!! Встань в другой угол!!!

Я повернулся и пошел вглубь кубрика.

— Попов, ты куда?!! — крикнул он мне вслед, замерев в недоумении.

— Я ухожу на поиски таинственного угла, который бы устроил вас из всего множества тактико-технических характеристик. Кто ж знал, что вы такой привереда, и вам так сложно будет угодить в таком простом желании, как лицезреть меня в соединении двух бетонных плит. Когда мы встретились, то я подумал, что все у нас наладится, и мы будем счастливы.

— ??? — еще большее недоумение проткнуло маленький мозг моего командира. Дневальный уже тихо ноет, все еще сдерживая смех. А я продолжаю, с видом ревнивого мужа, постепенно повышая тон.

— Я ухожу от той несправедливости, которую терпел от вас! И когда поймете, что меня рядом нет! Точнее, почувствуете пустоту в своей душе и начнете меня искать, то зададитесь вопросом: «А где он?» А я скажу где! В углу! В самом совершенном из человеческих творений. И это будет не просто угол, а место, где нам будет хорошо вдвоем! (БОЖЕ, ЧТО Я ТАКОЕ НЕСУ?)

Дневальный смеется. А командир, постояв в нерешительности и замешательстве, семенящим шагом догоняет меня и хватает за воротник, как паршивого котенка. Он с серьезным лицом шестилетнего ребенка тянет меня обратно, к распределительному щитку и хихикающему дневальному. Витьку тяжеловато это делать. Как-никак восемьдесят килограммов. И поэтому я поддаюсь, давая возможность почувствовать ему свою власть. Пусть хоть на секунду будет счастлив. Он притащил меня в стандартный, впуклый угол для таких экзекуций, как стояние. Оставив меня, он с довольным видом полез обратно в щиток. На его лице читалось умиление в стиле: «А?! Видали?! Как я его? А?! Видела бы меня моя мама, она гордилась бы мной. Ведь большим человеком стал. Надо будет ей рассказать».

Хочу немного повествовать о нашем с АГЕИЧЕМ противостоянии. Это была война. Насыщенная юмором и нестандартными ситуациями, но настоящая война.

Каждое утро перед своим кабинетом он находил баночки с апельсинового цвета жидкостями (ясно, с чем), на которых красовалась надпись «анализы». СВИН не гнушался и спичечные коробки оставлять.

Это работало наше подполье, одним из лидеров которого являлся я. Подполье с каждым днем все больше набирало обороты и придумывало новые акции устрашения.

Идя на камбуз, чтобы покушать, ВИТЕК оставлял на вешалке свою засаленную шинель, карманы которой за несколько минут наполнялись кислыми яблоками или тухлыми яйцами, которые каждый день выдавались в поддержку растущим организмам. Пожертвовать витаминами ради того, чтобы увидеть лицо командира, когда он наденет ее и станет похожим на полный мешок картошки? Легко!

СВИН отвечал за пищевой терроризм и, поэтому скоро АГЕИЧ перестал есть в нашей столовой, обнаружив несколько раз подозрительный кучерявый волосок в своей еде. Те, кто смотрел «Бойцовский клуб» и «Большую жратву» понимает, о чем я говорю. В офицерской еде постоянно обнаруживались нестандартные ингредиенты. Метод получил распространение и на других факультетах.

По выходным, когда в свободное время разрешалось поспать, подполье наносило удар по его самолюбию, поджигая в руках крепко спящих сигареты «Прима». Сырые сигареты тлели очень медленно, наполняя едким дымом весь кубрик. Командир видел это и спрашивал:

— А почему они спят с зажженными сигаретами?

— Это все злоупотребление алкоголем, товарищ капитан первого ранга, — отвечал я. — Нажрались в КАКАШКУ и спят, товарищ командир.

И ВИТЕК бегал, поднимал всех спящих с сигаретами и нюхал их рты на наличие спиртового содержания. А их рты пахли, как и положено пахнуть ртам после сна. Понятное дело, не ромашками. Надышавшись зловониями и отняв у меня очередной порножурнал, он убегал на КПП и звонил маме. Там он долго жаловался в трубку на тяжелую судьбину, а вахтенные сидели и ржали от услышанного. Так весь батальон узнавал о героизме наших партизан и слагал легенды о главных героях.

По ночам командир, словно тень отца Гамлета, перемещался по темному кубрику, скрипя половицами, подсвечивая фонариком лица спящих подчиненных. Он мстил, как и положено призраку. Кого-нибудь стукнет украдкой. Кому-нибудь в лицо мигает фонариком. У кого-нибудь укладку скинет и потопчет, словно петушок курочку.

Укладка — это аккуратно сложенная рабочая одежда с ремнем сверху. За правильность ее сборки мне все мозги выели за годы в военной системе. В таком состоянии тугого свертка одежда не сохнет и к утру остается сырой, как и была вечером. Поэтому я комкаю ее и закидываю в тумбочку. А АГЕИЧ приходит, словно тень, скидывает на пол и топчет одежду моего соседа сверху Штортуна. Тот все время думает, что это я, и злится.

На зачетах и экзаменах ВИТЕК жестит. Он забегает в класс и трясет все бумажки в поисках шпаргалки. А когда находит маленькие клочки исписанного «папируса», как ребенок, начинает прыгать с ноги на ногу с возгласами: «А Попов списывал со шпаргалки!!! Бла-бла-бла!!!» Сволочь, одним словом.

Зато когда его величество шло в туалет, жестить начинал я. Хлюпкие щеколды не могли спасти его в кабинке за закрытой дверью. Я впрыгивал в его кабинку с криками «Вам на какой этаж?» или «Кто последний?» и нажимал на дверце незримые кнопки. Или резко открывал дверцу туалета и при лицезрении раскорячившегося ВИТЬКА закрывал глаза с криком «О Боже, зачем я это видел?!» с криком «Больше не могу терпеть!» начинал быстро заходить в эту же кабинку с уже спущенными штанами и присаживаться на сидевшего там в низкой фронтальной боевой стойке командира, «несущего яйца», но перестал, когда тот укусил меня за ягодицу (зверь да и только!).

Или вот случай был. Перед очередным зачетом или экзаменом нам разрешили ночью в классе (они у нас в ротном помещении) поучить уроки и подготовиться к завтрашнему дню. Но АГЕИЧ ворвался в класс и выгнал меня спать в надежде, что я так и поступлю. Через пятнадцать минут зашел снова, чтобы проверить правильность выполнения приказа, потому что в кровати меня не обнаружил.

— Попова не видели? — обратился он к сидевшему классу и, увидев, как те начали загадочно улыбаться, начал мои поиски. Он смотрел под партами, под скамейками, под накинутыми шинелями, пока не вышла из-за туч луна на небосклоне и, просвечивая своим светом через окно и штору, выявила силуэт стоящего на подоконнике меня. Силуэт не двигался.

АГЕИЧ стервятником метнулся к окну, перескочив через ряд парт и, зацепившись за одну из них, рухнул. Но быстро вскочил и, вплотную встав у окна, резко отдернул занавеску. На уровне его глаз гордо торчал мой не вовремя набухший от долгого воздержания детородный орган. В этот момент я закричал, как человек, к которому ворвались в примерочную кабинку и начал бедрами поступательные движения, как будто сейчас упаду с подоконника на командира и проткну насквозь. Командир прищурился, будто увидел яркое солнце, открыв широко рот, тоже заорал, вторя каждому моему движению, и принялся отступать назад. Через мгновение он запутался в своих ногах и упал на спину, продолжая орать.

Класс смеется, а я убегаю и прыгаю в чью-то пустующую кровать. Погоня. Какое кино обходится без погони? Но вот наше обойдется, потому что АГЕИЧ, подняв с пола остатки своего достоинства (а было ли?), с фонариком принялся механически, не спеша, искать мое голое тело. Словно киборг из футуристического фильма, он лучом света блуждал в темноте из угла в угол, но я вовремя менял позиции, поэтому у него ничего не получилось.

Иногда он останавливал меня чарующе тупым вопросом «Что вы здесь делаете?» Этот нелепый вопрос задается в соответствующей нелепой обстановке. Например, по дороге в туалет или на улице, или в любом другом месте земли, где он меня встречал. Поначалу, первые несколько раз, я тушевался, не зная, что ответить. Но затем смекнул, что нужно говорить правду, поэтому отвечал: «Я стою. Я иду. Я дышу. Я чешусь. Я зеваю. Я сейчас вас укушу». Вариации того, что я ему говорил, появлялись в зависимости от ситуации, в которой он меня застал. После этого я старался уйти от него подальше и быстрее. АГЕИЧ понял, что короткими вопросиками меня не взять, и тогда стал добивать меня тупостью на построениях, от которых мне никуда не деться. Он нависал надо мной и просил точнее высказываться о том, что я делаю (как будто не видно, что). И тогда я впадал в припадочные ступоры, с серьезным лицом раскачиваясь и повествуя всякую ересь, что приводило всю роту в состояние полного прыскающего веселья. Например:

— Они зеленые… Они зеленые… — раскачиваясь и глядя в потолок, бормочу я (еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться самому).

— Кто? — заинтересованно приближается ко мне командир ухом.

— Они летают… Они летают… — продолжаю я.

— Кто? Инопланетяне? — озабоченно предполагает Витек.

— Нет! Елки! — поясняю я.

— Какие елки?

— Говорю же, зеленые!

— А почему летают?

— Это ваши елки не летают, а мои могут, когда захотят!

— Отставить!

— Поздно… Слишком поздно… Они улетели…

— ???

— Но обещали вернуться.

Или приказывал написать объяснительную записку по какому-то из перечисленных поводов. На что я твердо заявлял: «Мне папа запретил писать и подписывать какие-либо документы!» И ему приходилось довольствоваться тем, что он главный герой наших будничных розыгрышей, без письменного освидетельствования.

Однажды моя сестренка и мама приехали поговорить с ним. Я давно не был дома, и они соскучились. Как им казалось, разговор по душам с командиром поможет тому, чтобы меня отпустили на денек домой. Я уже внутренне смеялся и пытался подготовить родственников к встрече с загадочным «мистером Х».

— Он неадекватный, мама. Точнее сказать, абсолютно ненормальный.

— Сынок, сделай серьезное лицо. Мы сейчас зайдем и спросим его, как человека. То, что ты говоришь, не может быть правдой.

— Мам, ты знаешь язык суахили?

— Грузинский, что ли?

— Ладно, проехали, — говорю я и пытаюсь сделать жалобно-плаксивое лицо попрошайки, тыча себя пальцем в глаз.

Мы заходим. ОНО сидит в затхлости комнатушки-канцелярии посреди огромной кучи рулонов туалетной бумаги и пьет чай из трехлитровой банки, громко чмокая тонкими губками. Его непоколебимый взгляд устремлен в стенку. В моей голове проносится мысль: «Интересно, что там сейчас показывают?» Его отрешенность продолжается и после того, как моя мама начинает говорить:

— Здравствуйте, я мама курсанта Попова. Я хотела бы узнать, как он здесь поживает? Ну и поговорить немного с вами о перспективности моего сына (Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но все еще стою с грустным лицом). А могли бы вы его отпустить на один денек домой? К нам родственники издалека приехали, и Саша давно их не видел…

Он и дальше увлеченно смотрит в стенку, попивая чаек. Ноль внимания. Полное неуважение, граничащее с хамством. Сестренка уже сама еле сдерживается, чтобы не рассмеяться от осознания интеллекта данной сущности, у которой в подчинении более ста двадцати человек. Она старается не встретиться со мной взглядом, иначе, зная меня, увидит смешную состроенную рожицу, и тогда мы оба упадем на пол и будем до слез смеяться.

В это время мама, пытаясь хоть как-то привлечь внимание этого странного существа, произносит:

— Тепло у вас тут. Наверное, топят хорошо?

И тут человек, до этого смотревший трансляцию прямого эфира реалити-шоу «СТЕНА», зашевелился. Произношение мамой этих ключевых слов что-то включило в механизме киборга, потому что зашевелился — это слабо сказано. Он глубоко задышал, как будто только что задерживал на время дыхание. Захлопал ресницами. Привстал. Затем снова сел. И снова привстал. Походил по комнате туда-сюда с лицом пророка. Снова присел. Отхлебнул чай. Почмокал тоненькими губками. Снова привстал и, глядя на нас, изрек с видом передовика коммунистического труда, который гордится своими заслугами:

— ДА! (пауза) И трубы у НАС! (пауза) ШИРОКИЕ!!!

И, выкатив наружу свои малюсенькие глазки, убежал из каморки. Я начал гоготать, схватившись за живот:

— Мама оставь меня с ним. Ты же видишь, как нам тут весело.

Сестра тоже заливисто смеется.

— М-м-да-а-а, — говорит она сквозь слезы, стараясь не размазывать потекшую тушь для ресниц. — Не представляла я, что все так плохо. Что все так запущенно…

Но вернемся ко мне настоящему, в углу.

По моим наблюдениям, обоев в углу не оказалось, а бетон был скрыт деревянной обивкой. Поэтому мне скоро наскучило такое однообразное существование, и я предпринял ряд решительных действий. Напевая громко заглавную музыкальную тему из кинофильма «Миссия невыполнима», я со шпионским видом, плотно прислоняясь к стене, аккуратно начал двигаться вдоль нее, словно по узкому карнизу высотного здания. Каждое движение выверено и четко, будто мне грозит опасность упасть с огромной высоты. Похожее я видел в фильме «Эйс Вентура», с Джимом Керри в главной роли. Помню, смеялся до слез, примерно так же, как сейчас дневальный при виде моих «джеймсбондовских выходок».

Командир как загипнотизированный кролик смотрел на это действо под музыкальное сопровождение с явно фальшивыми нотками. Побыв некоторое время в таком оцепенении, АГЕИЧ резко дернулся в мою сторону и навис надо мной, словно стервятник в нескольких сантиметрах от моего лица, обдавая зловонным дыханием. Я закрыл глаза и с силой вжался в стенку. Мне почему-то подумалось: «Либо поцелует, либо укусит».

— Курсант Попов! — запищала резиновая уточка в легких ВИТЬКА, — встаньте на место, обратно в угол!

Изнутри меня безумно распирает заржать ему в лицо, но я сдержался и, не открывая глаз, произнес фразу, которая стала после этого крылатой: «Как вы меня видите, если я вас не вижу?»

— Наверное, все дело в одежде? — предположил я, снял ее всю, по-быстрому кинув на пол, и убежал. В прыжке, перевернувшись через левое плечо и сверкнув голым задом, я упал плашмя и уполз куда-то в сторону. Командир в шоке пронесся мимо и через минуту вернулся к своему щитку и плачуще-смеющемуся дневальному с соплями на подбородке и красным от сведенной улыбки лицом.

Я лежу на кровати и держусь за решетку спинки панцирной лежанки. Наполовину просунув натянутое и от этого азиатское лицо с узким разрезом глаз через прутья, я смотрю на АГЕИЧА, ковыряющегося в электрооборудовании и декламирую громко Лермонтова с китайским акцентом «русского» жителя приморского края, той части, что ближе к границе с Поднебесной.

Прокашлялся и продолжил:

Яркая вспышка прервала мои бунтарские изречения из глубокого подкроватного подполья. Раздался громкий хлопок, ВИТЕК отлетел на несколько метров и приземлился на спину, сжимая в ладони остатки оплавившегося инструмента. Скрещенные ноги, поджатые к груди и полусогнутые руки, не шевелились, застыв, как у таракана, умершего от передозировки дихлофоса. От тела шел дымок, будто от ТЕРМИНАТОРА, прошедшего временной барьер в предутреннем стылом воздухе.

— Умер, — подумалось мне.

— Жаль, — подумалось снова.

— Вру, — опять подумалось. — Не жаль.

В воздухе запахло паленым волосом. Из щитка с треском посыпались искры, и погас свет — по возгласам с других этажей стало понятно, что везде.

Силуэт АГЕИЧА в зимних сумерках закашлялся и зашевелился. Оглушенный дневальный так и остался стоять как вкопанный. А я выбрался из своего укрытия и медленно, под шумок, слился из роты.

Свет починили только на следующий день после обеда. А за это время, пока властвовала тьма, случились следующие события.

Посадить в кромешной тьме всех за уроки не получалось — слишком много желающих было играть в прятки и дебоширить. Ориентируясь только на звук, подполье в шарфах, намотанных вокруг головы наподобие маски ОМОНовца, первым делом уничтожило такое остаточное явление света, как фонарики. Остался только один источник света, с которым не желал расставаться командир. Кое-как дожив до семи вечера, он решил, что лучше этот зоопарк покормить и громогласно пропищал: «Выходи строиться на ужин!»

После этих слов большинство убежало на плац. Кроме самых заядлых активистов подполья, которые затаились в темноте кубрика, в засаде, вооруженные до зубов тапками и «прогарами». Тапки на зашифрованном языке назывались «ЭС-200». «Прогары», принимая во внимание их вес, убойную силу и широкую область поражения — «ЭС-300».

Какой-то шорох привлек внимание АГЕИЧА. Стоя в коридоре, он посветил фонариком в одну из сторон, заставленную кроватями. Те стояли непросветным частоколом, словно лесная чаща.

— Кто здесь? — спросил обладатель фонарика.

ПУФ! — стукнулся о его голову тапок, прилетевший с противоположной темной стороны кубрика, так же часто усеянной панцирными лежанками. Фонарик в руке киборга по дуге развернулся и осветил предполагаемое место затаившегося противника, вооруженного «тапкометом».

— Была команда выйти построиться!!! — возмутился в темноту АГЕИЧ.

ПУФ! — прилетел еще один тапок на всю ту же многострадальную голову, но уже с другой, сейчас темной стороны.

Фонарик снова по дуге осветил сторону атаки. Во время поворота осветительного прибора по уже знакомой противоположной траектории знакомый предмет поразил знакомое место со знакомым «ПУФ». Нужно было брать ситуацию под контроль, и тогда Витек грозно-грозно, настолько грозно, насколько он мог, пропищал: «Я (пауза) командир одиннадцатой роты (пауза) капитан третьего ранга!» Сделал он это с видом парня, убившего минотавра пять минут назад. По его плану это должно было произвести впечатление и деморализовать замаскированного противника. А там уж и до капитуляции было недалеко. Но все получилось с точностью до наоборот, и в ВИТЬКА полетели один за другим с двух сторон снаряды «ЭС-200» и «ЭС-300». Словно рахитный Арнольд Шварцнегер, переболевший в детстве ветрянкой и никогда не посещавший спортивного зала, с одетым на хилое тело бронежилетом, он крякал при каждом попадании и отступал на один шаг назад, погашая убойную силу каждого залпа. Фонарик вывалился из его руки и погас. Потеряв «подарок мастера Йоды», он спешно ретировался и быстро покинул пределы поля боя. В темноте раздался гогот…

Лишившись осветительного прибора, АГЕИЧ упустил возможность опознавать лица зачинщиков и активистов сопротивления. Выполнив этот пункт атаки, подполье получило свободу передвижения и перешло к более решительным действиям. Ровно в полночь под дверь его канцелярии были подброшены две дымовые шашки собственного изготовления.

Не знаю, как сейчас, а в наше время их делали из поломанных пластмассовых офицерских линеек, завернутых в тлеющую бумагу.

Едкий белый дым заполнил помещение. Послышался кашель и щелчки механизма замка его двери.

— Идет… Идет… Он идет, — шепот пронесся по кубрику. Словно бесшумные ниндзя, вернулись двое из разведывательного отряда, доставлявшие эти едкие «посылки» по адресу, и упали на шконки. Наступила тишина. Еще минуту назад бесновавшаяся рота орала и требовала командира выйти к ним, а теперь, вслушиваясь в его шаги, затихла.

Было оговорено начинать атаку по свистку Штортуна, моего соседа с верхней койки. Тот пытался объяснить, что совершенно не умеет свистеть, но не получилось. До момента вступления в бой оставалось меньше десяти секунд, и он замолчал.

…Девять… Восемь… Семь… Шесть… Пять…

АГЕИЧ вышел ровно на середину коридора и прокашлялся в кулачок.

…Четыре… Три… Два… Один… Ноль.

Штортун? Почему молчит? Все же ждут сигнала. Сейчас самое удобное месторасположение цели, угол прострела триста шестьдесят градусов.

— Пацаны, я свистеть не умею!!! — проорал Штортун, что и было сочтено за сигнал к действию. Сто двадцать пар обуви одновременно понеслись навстречу цели. Тапочки, ботинки и валенки одновременно врезались в ВИТЬКА, сбив его с ног и оглушив. Второй и третий залпы похоронили АГЕИЧА под толщей военной обуви. Около трех сотен шестидесяти пар вышеперечисленных снарядов образовали огромный курган на том месте, где раньше стоял командир.

Аплодисменты, общие поздравления и хохот разносились по кубрику, словно мы спасли мир от нашествия Годзиллы. Нашей радости не было предела! Но во всем этом праздничном шуме раздался громкий писк, словно пенопластом провели по стеклу, и из холма обуви показалась ЕГО рука. Она тянулась вверх, ловя воздух скрюченными пальцами.

«По-моему, что-то подобное мне приходилось видеть в фильмах ужасов», — подумалось мне. Думаю, что если бы я был режиссером, то эту главу закончил бы крупным планом этой скрюченной руки. Ну, понятное дело, смысл в том, что будет вторая часть. Что Годзилла жив, веселье скоро закончится, и скоро все мы горько поплачем.