Стоявшего на вахте за дверью гренадера Тео узнал. Тот произнес: «Доброе утро, сэр» – и улыбнулся так, словно и не было перерыва в три года и Тео пришел сюда по праву, намереваясь занять предназначенное ему место. Подошел другой гренадер, уже неизвестный Тео, и отдал ему честь. Вместе они поднялись по нарядной лестнице.

Ксан отказался переехать на Даунинг-стрит, 10, не захотел принять его ни как рабочее, ни как жилое помещение и выбрал вместо этого старое здание министерства иностранных дел и по делам Содружества, выходящее на Сент- Джеймсский парк. Здесь у Ксана была его личная квартира на верхнем этаже, где, как было известно Тео, он жил в упорядоченной и комфортабельной простоте, которая достигается лишь при наличии денег и прислуги. Комната в передней части здания, двадцать пять лет назад использовавшаяся министром иностранных дел, с самого начала служила одновременно офисом Ксана и залом заседаний Совета.

Гренадер без стука открыл дверь и громко объявил о приходе Тео.

Тео очутился лицом к лицу не с Ксаном, а с Советом в полном составе. Все они сидели за тем же овальным столом, который он хорошо помнил, но только вдоль одной из его сторон и теснее, чем обычно. Ксан сидел в середине, по бокам от него – Фелиция и Харриет, с левого края – Мартин, Карл – с правого. Единственный свободный стул стоял прямо напротив Ксана. Это был тщательно рассчитанный тактический ход, цель которого, очевидно, состояла в том, чтобы привести его в замешательство, и на мгновение это им удалось. Тео знал, что пять пар смотрящих на него глаз не упустили его невольного колебания в дверях, внезапного прилива раздражения и смущения. Но потрясение от неожиданности уступило место гневу. Они захватили инициативу, но почему бы им не уступить ее?

Руки Ксана свободно лежали на столе, пальцы были слегка согнуты. Тео словно ударили: он узнал кольцо и понял, что оно надето именно для этого. Его трудно было скрыть. На безымянном пальце левой руки Ксана сверкало коронационное кольцо, свадебное кольцо Англии, огромный сапфир, окруженный бриллиантами и увенчанный крестом из рубинов. Взглянув на кольцо, Ксан улыбнулся и произнес:

– Это идея Харриет. Если не знать, что оно настоящее, можно было бы сказать, что оно выглядит ужасающе вульгарно. Людям необходимы побрякушки. Не беспокойся, Маргарет Шивенэм не собирается помазать меня в Вестминстерском аббатстве. К тому же сомневаюсь, что смогу выдержать церемонию с подобающей серьезностью. Она так смешно выглядит в своей митре. Ты сейчас, наверное, думаешь, что было время, когда я ни за что не надел бы кольцо.

– Время, когда ты не чувствовал необходимости его надеть, – поправил Тео.

Он мог бы добавить: «Как и необходимости сообщать мне, что это идея Харриет».

Ксан указал жестом на пустой стул. Тео сел и сказал:

– Я попросил Правителя Англии о личной встрече и, насколько понял, получил его согласие. Я не обращался с просьбой о приеме на работу и я не кандидат, пришедший на собеседование.

– Прошло уже три года с тех пор, как мы встречались или разговаривали, – заметил Ксан. – Мы подумали, что тебе захочется увидеться со старыми – как бы ты сказала, Фелиция: друзьями, товарищами, коллегами?

Фелиция ответила:

– Я бы сказала, знакомыми. Я никогда не понимала, каковы были точные должностные обязанности доктора Фэрона на посту консультанта Правителя. Это не стало яснее и с его отсутствием, по прошествии трех лет.

Вулвингтон поднял глаза от своего рисунка. Совет, видимо, заседал уже какое-то время, и Мартин успел изобразить роту пехотинцев.

– Его функции никогда не были ясны. Правитель попросил за него, и этого для меня было более чем достаточно. Насколько мне помнится, он не внес большого вклада, но и не мешал.

Ксан улыбнулся, но его глаза остались серьезными.

– Это все в прошлом. Добро пожаловать назад. Скажи то, что ты пришел сказать. Мы все здесь друзья.

Эти банальные слова прозвучали в его устах как угроза, однако в дальнейшем обмене колкостями не было смысла, и Тео сказал:

– Я был на церемонии «успокоительного конца» в Саутуолде в прошлую среду. То, что я увидел, – убийство. Половина самоубийц выглядели так, словно их накачали наркотиками, а кто действительно понимал, что происходит, вовсе не шел на это по доброй воле. Я видел, как женщин втаскивали на баржу и заковывали в кандалы. Одну до смерти забили на пляже рукояткой пистолета. Мы что, теперь отбраковываем наших стариков подобно ненужным животным? Именно это имеет в виду Совет, когда говорит о безопасности, комфорте, удовольствиях? И это называется достойным уходом из жизни? Я пришел сюда потому, что вам следует знать о том, что совершается от имени Совета.

А сам подумал: «Я говорю слишком горячо и резко. Я настраиваю их против себя, еще не приступив по-настоящему к делу. Спокойнее».

Ответила Фелиция:

– Вероятно, эта конкретная церемония была плохо организована и процедура вышла из-под контроля. Я потребовала представить мне отчет. Возможно, что некоторые конвоиры превысили свои полномочия.

– Кто-то превысил полномочия. Разве это не всегдашнее оправдание? А зачем нужны вооруженный конвой и кандалы, если эти люди идут на смерть добровольно?

Фелиция снова стала объяснять с едва сдерживаемым раздражением:

– Эта церемония была плохо организована. В отношении тех, кто отвечает за случившееся, будут приняты надлежащие меры. Совет примет к сведению ваше беспокойство, ваше обоснованное, более того, похвальное беспокойство. Это все?

Ксан, казалось, не слышал ее вопроса.

– Когда настанет мой черед, я намереваюсь принять смертельную капсулу, лежа дома в своей постели и по возможности в одиночестве. Я никогда не мог до конца понять смысла церемоний «успокоительного конца», хотя ты, Фелиция, так увлечена ими.

– Они начались спонтанно, – возразила Фелиция. – Двадцать восьмидесятилетних стариков из дома престарелых в Суссексе решили организовать автобусную поездку в Истборн и там, держась за руки, спрыгнули со скалы. Это стало чем-то вроде моды. Потом один-два местных совета решили пойти навстречу и удовлетворить эту явную потребность, как следует организовав дело. Для стариков прыгнуть с утеса, быть может, самый простой выход, но кому-то ведь приходится выполнять неприятную обязанность по уборке трупов. Как правило, один иди два из них еще какое-то время остаются живы. Все это происходило хаотично и было совершенно недопустимо. Вывозить их на буксире в море гораздо более разумно.

Харриет подалась вперед, голос ее звучал убедительно:

– Людям необходим ритуал при переходе из одного состояния в другое, им нужна компания в конце пути. У вас, Правитель, хватит сил умереть в одиночестве, но большинство людей хотят ощутить прикосновение человеческой руки.

– Та женщина, очевидцем смерти которой я стал, – сказал Тео, – не ощутила прикосновения ничьей руки, кроме моей. Она ощутила мощный удар пистолетом по голове.

Вулвингтон, не потрудившись оторваться от своего рисунка, пробубнил:

– Все мы умираем в одиночестве. Мы перенесем смерть так же, как однажды перенесли рождение. Ни то ни другое ни с кем не разделить.

Харриет Марвуд обернулась к Тео:

– Участие в церемонии «успокоительного конца», конечно же, абсолютно добровольно. Имеются все надлежащие гарантии. Необходимо лишь подписать заявление – в двух экземплярах, так ведь, Фелиция?

Фелиция ответила коротко и резко:

– В трех. Один – для местного совета, другой – ближайшим родственникам, чтобы они могли получить свои сребреники, последний остается у старика и отбирается у него, когда он садится на судно. Этот экземпляр отсылается в управление переписей и народонаселения.

– Как видишь, у Фелиции все под контролем, – заметил Ксан. – Это все, Тео?

– Нет. Штрафное поселение на острове Мэн. Вы знаете, что там происходит? Убийства, голод, нарушения законности и порядка.

– Мы знаем. Вопрос в том, откуда знаешь ты, – резко ответил Ксан.

Тео промолчал, почувствовав в вопросе явное предостережение.

– Помнится, – произнесла Фелиция, – вы присутствовали в своем до некоторой степени двусмысленном качестве на заседании, посвященном вопросу о создании штрафной колонии на острове Мэн. Вы не возражали против этого, только выступили в защиту местного населения, которое мы предложили оттуда переселить. Их переселили, и они живут с удобствами и с выгодой для себя в избранных ими частях страны. Жалоб мы не получаем.

– Я предполагал, что в колонии все будет хорошо организовано, что заключенным будет обеспечено все необходимое для нормального существования.

– А это значит: кров, питьевая вода и семена для выращивания сельскохозяйственных культур.

– Я также предполагал, что в колонии будут обеспечены полицейский надзор и надлежащее управление. Даже в девятнадцатом веке, когда каторжников депортировали в Австралию, в колониях имелись губернаторы, не важно, либеральные или безжалостные, но ответственные за поддержание мира и порядка. Поселения не оставляли на милость сильнейших и наиболее опасных из каторжников.

– Разве? – насмешливо спросила Фелиция. – Это ваше мнение. Но сейчас совсем другая ситуация. Вы же знаете, какова логика исправительной системы. Если люди избирают путь насилия, грабежа, террора, если они используют в своих интересах других, пусть и живут с людьми, настроенными так же. Если им хочется именно такого общества, они его получают. Если у них есть хоть какие-то положительные качества, они организуются разумным способом и станут жить в мире друг с другом. Если же нет, их общество выродится в хаос, который они с такой готовностью навязывают другим. Право выбора полностью принадлежит им.

– А что касается губернатора или тюремщиков, чтобы насаждать порядок, то где вы найдете таких людей? – вмешалась Харриет. – Вы приехали сюда, чтобы предложить себя в добровольцы? А если вы не хотите, то кто захочет? Людям смертельно надоели преступники и преступность. Они не готовы жить в страхе. Вы родились в девятьсот семьдесят первом, не так ли? Вы должны помнить девяностые годы, когда женщины боялись ходить по улицам своих городов, когда увеличилось число преступлений на сексуальной почве и с применением насилия; когда старики отсиживались в заточении в своих квартирах, а некоторые даже сгорели за своими засовами; когда пьяные хулиганы нарушали спокойствие в маленьких городках; когда дети стали такими же опасными, как и взрослые; когда никакая собственность не была в безопасности, если только она не была защищена от взломщиков дорогими системами сигнализации и решетками. Все было испробовано, чтобы искоренить преступность, все виды так называемого воздействия, все режимы в наших тюрьмах. Жесткое и суровое обращение не сработало, равно как и доброта и снисходительность. Теперь же, со времени года Омеги, люди говорят нам: «Хорошего понемножку». Священники, психиатры, психологи, криминологи – никто не нашел ответа. Мы гарантируем свободу от страха, свободу от нужды, свободу от скуки, но без первой остальные свободы бессмысленны.

– Старая система, однако, не была лишена выгоды, так ведь? – добавил Ксан. – Полиция получала хорошие деньги. И представители средних классов прилично жили за счет этой системы – сотрудники судов, социальные работники, мировые судьи и судебные чиновники. Это была довольно выгодная маленькая индустрия, целиком зависевшая от правонарушителя. Людям твоей профессии, Фелиция, используя дорогостоящую юридическую квалификацию, отлично удавалось добиваться осуждения людей, к удовлетворению коллег, которые, подавая апелляции, добивались отмены приговоров. Сегодня поощрение преступников – это роскошь, которой мы не можем себе позволить, хотя бы для того, чтобы обеспечить комфортабельный уровень жизни либералам из среднего класса. Но я подозреваю, Тео, что штрафная колония на острове Мэн не последняя из твоих забот.

– Меня беспокоит обращение с «временными жителями», – продолжил Тео. – Мы ввозим их как рабов и относимся к ним как к рабам. Для чего нужна квота? Если они хотят приезжать, впустите их. Если они хотят уехать, отпустите.

Вулвингтон закончил рисунок: первые две шеренги кавалерии элегантно гарцевали по верхней части листа бумаги. Подняв глаза, он сказал:

– Уж не предлагаете ли вы неограниченную иммиграцию? Помните, что произошло в Европе в девяностых? Народ устал от орд, вторгавшихся из стран, где было ничуть не меньше природных богатств. Но люди там в течение десятилетий позволяли дурно управлять собой, ибо были трусливы, ленивы и глупы, а теперь вознамерились воспользоваться благами, завоеванными на протяжении веков чужими интеллектом, трудолюбием и смелостью. Извратив, между прочим, и уничтожив цивилизацию, частью которой им так хотелось стать.

«Они теперь даже выражаются одинаково, – подумал Тео. – Однако кто бы из них ни говорил, он повторял слова Ксана».

– Речь не об истории, – возразил Тео. – У нас нет недостатка в ресурсах, рабочих местах, домах. Ограничение иммиграции в умирающем малонаселенном мире – это не самая великодушная политика.

– Она никогда такой и не была, – заметил Ксан. – Великодушие – добродетель индивидуумов, а не правительств. Когда великодушны правительства, это происходит на чужие деньги, за счет безопасности, за счет будущего.

И тут впервые заговорил Карл Инглбах. Он сидел в той же позе, в какой Тео видел его десятки раз, – немного наклонившись вперед и положив прямо перед собой крепко сжатые кулаки, будто скрывая какое-то сокровище, об обладании которым тем не менее хотел дать понять Совету. Или словно собираясь затеять детскую игру, раскрывая одну ладонь, другую, а затем демонстрируя переместившуюся туда мелкую монетку. Он походил – и, вероятно, ему надоело это выслушивать – на Ленина – то же добродушное лицо, блестящий лоб и яркие карие глаза. Карл не любил тесных галстуков и воротничков, и сходство с вождем мирового пролетариата усиливал бежевый льняной костюм, который он всегда носил, – отлично сшитый, с высоким воротником и застежкой на левом плече. Однако в нем произошла ужасающая перемена. Тео с первого же взгляда понял, что он смертельно болен и, возможно, близок к концу. Череп с туго натянутой на выступающих костях пятнистой, желтушного цвета, кожей и тощая, как у черепахи, шея, торчащая из рубашки. Тео приходилось видеть такие лица. Только глаза оставались прежними и яркими огоньками, горели в глазницах. Но когда Карл заговорил, голос его был, как и прежде, громким и твердым. Словно вся оставшаяся у него сила сконцентрировалась в его разуме и голосе, красивом и звучном.

– Вы – историк. Вы знаете, какое зло творилось на протяжении веков во имя выживания наций, сект, религий, даже отдельных семей. Что бы человек ни совершал – во благо или во зло, – он совершал, осознавая, что является лишь частицей истории, что жизнь его коротка, неопределенна, хрупка, зато у нации, расы, племени есть будущее. Эту надежду в конце концов утратили все, кроме дураков и фанатиков. Незнание прошлого унижает человека, без надежд на будущее он становится диким зверем. В каждой стране мира мы наблюдаем, как люди теряют эту надежду, как приходит конец науке и изобретениям, кроме тех открытий, которые продлевают жизнь или прибавляют ей комфорта и удовольствий, наблюдаем, как люди перестают заботиться о природе и о нашей планете. Какое имеет значение, что за дерьмо мы оставим после себя в наследство от нашего краткого разрушительного пребывания здесь? Массовая эмиграция, нескончаемые внутренние беспорядки, религиозные и племенные войны девяностых уступили место вселенскому беззаконию, отчего не сеется и не убирается хлеб, животные брошены, повсюду царит голод, идет гражданская война, сильные грабят слабых. Мы стали свидетелями возврата к старым мифам, к старым суевериям, даже к человеческим жертвоприношениям, иногда в массовом масштабе. В том, что наша страна во многом избавлена от этой вселенской катастрофы, – заслуга пятерых людей, сидящих за этим столом. В частности, Правителя Англии. У нас есть система, которая простирается от этого Совета вниз, до местных советов, и сохраняет остатки демократии для тех немногих, кому все еще есть до этого дело. У нас разумное отношение к труду, до некоторой степени учитывающее индивидуальные желания и таланты и гарантирующее людям возможность продолжать трудиться даже в том случае, если у них нет потомков, которые унаследуют результаты их труда. Несмотря на неизбежное стремление тратить, приобретать, удовлетворять повседневные нужды, у нас стабильная валюта и низкий уровень инфляции. У нас есть планы, которые обеспечат последнему поколению – а ему посчастливится жить в многорасовом пансионе, имя которому – Британия, – запасы еды, необходимые лекарства, свет, воду и источники энергии. Имея все эти достижения, следует ли так уж беспокоиться из-за недовольства некоторых «временных жителей», или того, что кое-кто из стариков избирает публичную смерть, или из-за штрафной колонии на острове Мэн?

– Вы дистанцировались от тех решений, разве не так? – заметила Харриет. – Вряд ли достойно уйти от ответственности, а потом выражать недовольство результатами усилий других. Ведь вы сами решили уйти в отставку, помните? Вам, историкам, нравится жить в прошлом, так почему бы вам там и не остаться?

А Фелиция добавила:

– Безусловно, там он себя чувствует как дома. Даже свою дочь он убил, подавая машину назад.

В наступившей вслед за этим замечанием тишине, недолгой, но напряженной, Тео сумел произнести:

– Я не отрицаю того, что вы многого добились. Но если бы вы провели какие-то реформы, разве это нанесло бы ущерб порядку, комфорту, безопасности, всему тому, что вы обещаете людям? Покончите с церемониями «успокоительного конца». Если кому-то захочется убить себя – а я согласен, что это весьма рациональный способ окончить жизнь, – то снабдите их необходимыми для самоубийства пилюлями, но сделайте это, не прибегая к массовому убеждению или принуждению. Пошлите вооруженный отряд на остров Мэн и восстановите там хоть какой-то порядок. Прекратите обязательное тестирование спермы и обследование здоровых женщин: эти процедуры унизительны и в любом случае недейственны. Закройте государственные порномагазины. Обращайтесь с «временными жителями» как с людьми, а не как с рабами. Все это нетрудно сделать. Правитель может сделать это одним росчерком пера. Это все, о чем я прошу.

– Совету кажется, что ты просишь довольно много, – сказал Ксан. – Твоя озабоченность была бы для нас куда более весомой, если бы ты сидел по эту сторону стола. Но твое положение не отличается от положения всей остальной Британии. Ты жаждешь достижения цели, но не хочешь думать о средствах. Ты желаешь, чтобы сад был красивым, но с одним условием: чтобы твоего утонченно-брезгливого носа не коснулся запах навоза.

Ксан поднялся, его примеру последовали один за другим остальные члены Совета. Никто не протянул ему руки. Тео показалось, что гренадер, который провел его на заседание, тихо придвинулся к нему сбоку, словно подчиняясь какому-то тайному сигналу, и он уже готов был к тому, что на его плечо вот-вот опустится тяжелая рука. Ни слова не говоря, он повернулся и вслед за гренадером вышел из зала заседаний Совета.