«Господи, этого не может быть», — думал Александр Летуар, насквозь мокрый от пота. Но независимо от того, могло это быть или нет, это было: брызнула алая густая жидкость и била толчками, с бульканьем. Омерзение и ужас. Тревога и паника. Кошмарное видение.

Но в самом деле, кошмар ли это? Точно так же как в кошмаре, он хотел бежать прочь, но сидел как парализованный. Точно так же как в кошмаре, он хотел отвести глаза, но оставался словно под гипнозом. Еще в кошмарах он часто знал, что спит, и пытался проснуться. Кошмары у него, вопреки законам онейрологии[28], всегда были цветные, так что нет ничего удивительного и в том, что жидкость казалась ему все алее.

И тем не менее одна — но весьма существенная — подробность не позволяла утверждать, что это и вправду кошмар: во всех его снах, кошмарных или нет, непременно присутствовали девицы, часто голые и обязательно прехорошенькие.

Здесь же все девицы одетые и в большинстве своем страшенные. Даже несколько околачивающихся поблизости проституток так уродливы, что их можно принять за честных женщин.

Выходит, он видит мнимый кошмар, то есть взаправдашнюю жизнь. Сидящий напротив оливково-зеленый дылда — взаправдашний. И он действительно наполняет взаправдашний стакан взаправдашним томатным соком.

Летуар был не в силах поверить, чтобы человеческое существо могло пить подобную дрянь. И тем не менее молодчик собирался ее выпить. Он вытряс в стакан последнюю каплю, потом окликнул официанта и потребовал у него сельдерейную соль.

— В кафе, — сказал он Летуару, глядя на него своими круглыми глазами, — всегда очень трудно добиться двух вещей: графина свежей воды и сельдерейной приправы.

Летуар подавленно молчал. Что хорошего можно ожидать от субъекта, который, похоже, пьет только воду да томатный сок с сельдерейной приправой?

Официант, недовольный тем, что не сумел, как обычно, притвориться, будто не слышал оклика клиента, с недовольным видом принес флакон сельдерейной приправы и со стуком поставил на стол.

Дылда встряхнул флакон. Тщательно, ровным слоем, рассыпал по поверхности томатного сока желтоватый порошок сельдерея и вновь окликнул официанта, попросив у него чайную ложечку.

Официант, выведенный из себя, принес требуемый прибор и со стуком бросил его рядом с флаконом.

Дылда взболтал пойло. Потом выпил его маленькими глотками. Когда он поставил стакан, из уголков его пасти сочилась красная жидкость. Ни дать ни взять упырь. Летуару, чтобы оправиться от потрясения, пришлось одним махом опрокинуть свой бокал «Чинзано».

Упырь промокнул уголки пасти платком оливкового цвета и осведомился:

— Деньги при вас?

Летуар достал из кармана конверт. Упырь схватил его жадно, хотя и с сокрушенным видом.

— Не воображайте, что я еще когда-нибудь уступлю подобного рода давлению, — прошипел Летуар. — Один раз такое проходит, но не вздумайте возобновить!

— Я очень и очень надеюсь, что мне больше не придется вас беспокоить, — заверил его упырь. — Если б вы знали, как я на это надеюсь!

Летуар внутренне содрогнулся: этот плаксивый намек на возможные грядущие вымогательства был страшнее прямой угрозы. Он сказал:

— Нам больше не о чем говорить.

— Пока — да. Во всяком случае, если мне, паче чаяния, придется снова с вами связаться, ваш телефон у меня есть… Да-да, верно… Я тоже хотел бы, чтобы вы ушли первым. Счет я оплачу. Нет-нет, не возражайте, я на этом настаиваю!..

— Так ку-у-уда же ушел Бам-м-мбула, мои милые слонята? Налево или направо?

— Направо! — завопили зрители.

Петрушка двинулся в противоположную сторону.

— Кукольный театр, — пояснила Гадюка, — присоединяется к самым новаторским поискам в современной драматургии. Вы, должно быть, заметили, что Петрушка отправился на поиски Бам-булы направо от себя, то есть налево для публики. Таким образом, с самого начала тут ставится проблема языковой неоднозначности и трудностей общения между людьми…

— Нет, не туда! Сюда! — вопила публика, топая ногами.

— …и эта проблема, — продолжала Гадюка, — ставится при активном участии зрителей, что находится в ряду самых поразительных экспериментов нового театра.

— Так значит, Бам-м-мбула уш-ш-шел налево? — вопросил Петрушка.

Публика затопала. Бамбула возник за спиной Петрушки. Публика завопила. Петрушка обернулся. Бамбула исчез.

— Тот, кого ищут справа или слева в зависимости от своего собственного местонахождения, — возобновила свои пояснения Гадюка, — зовется, напомню, Бамбула, и кожа у него очень темная. Из этого можно с большой долей вероятности заключить: нам стараются внушить, что речь идет о цветном[29]. Таким образом ставится проблема расизма: от колониального гнета Петрушки Бамбула избавляется лишь затем, чтобы угодить в лапы белого жандарма.

— А-ха-ха-ха! Вот вы и у меня в рука-а-а-ах, мой золото-о-ой! — и впрямь прокричал жандарм с той стороны, куда исчез Бамбула.

Бамбула, вынырнув, огрел его дубинкой по треуголке.

— Мы присутствуем здесь, — продолжала комментировать Гадюка, — при реванше, который берет третий мир. И все это выражено без помощи длинных речей, а единственно посредством бессвязных реплик, шутливых аллитераций, несуразного вздора, вдобавок на три четверти неразборчивого благодаря гнусавости громкоговорителя. Явно сознательное техническое несовершенство, в котором прослеживается влияние фильмов Жан-Трюка Базара. Можно было бы еще долго распространяться по поводу достоинств представления, к которым вы, как человек искусства, не можете оставаться равнодушным, но я не хотела бы зло употреблять вашим терпением. Деньги при вас?

— Этот музей, — напряженным голосом произнес Гнус, — расположен в особняке, переданном в 1936 году по завещанию Центральному союзу изобразительных искусств графом де Камондо в память о его сыне Ниссиме, убитом в воздушном бою в первую мировую войну. Деньги при вас? Благодарю. Особый интерес для посетителя представляет тот факт, что все здание обставлено точь-в-точь как элегантное жилище восемнадцатого века. Как вы сами можете убедиться, кресла, стулья, картины, скульптуры, осветительные приборы, безделушки, ковры — все подобрано с безупречным вкусом. Подобная утонченная реставрация прошлого — подлинная услада для любителей искусства. Нет-нет, сразу не уходите. Я должен теперь же назначить вам следующую встречу.

Возмущенный вскрик Франсуазы заставил вздрогнуть двух любителей искусства, задремавших перед креслами в стиле Людовика Пятнадцатого. Летуар увлек ее к торшеру в стиле Людовика Шестнадцатого.

— …Не зависящие от моей воли обстоятельства вынуждают меня вновь попросить у вас ту же сумму на будущей неделе.

— Вы с ума сошли?

— Увы, нет: это тот самый случай, который называют форс-мажор. Серьезный удар. Непредвиденные расходы. Весьма сожалею.

— И вы еще смеете сожалеть! Да вы садист!

— Отнюдь. На сей раз дело серьезное.

— Ах, значит, в прошлые разы то было в шутку?

— Сегодня пятница. Скажем, в следующую среду, в пять часов вечера, в музее… Ах, черт! Я до того расстроен, что даже не подумал, какой музей выбрать для встречи!..

— Предлагаю музей Дюпюитрена, вам он должен прийтись по вкусу: там, говорят, выставлены мерзкие уродцы в банках.

— А я предлагаю вам музей Клюни: там, говорят, выставлен пояс целомудрия, — гадко ухмыльнулся Гнус и пошел восвояси.

Франсуаза убедилась, что, хотя, по словам Жан-Поля Сартра, ничто не сравнится с двусмысленной ситуацией в столовой в стиле Генриха Второго, но бешеная ярость перед торшером в стиле Людовика Шестнадцатого — это тоже кое-что.

Вечер пятницы, 1-го числа

Александр Летуар рассудил, что он вполне заслужил право немного расслабиться. Он и расслабился — с помощью Грузчицы, не переставая при этом размышлять о сложившихся обстоятельствах.

«Бывают два сорта денег, — думал он, — „унылые“, которые приходится пускать на строго необходимые расходы, вроде прямых налогов или покупки носков, и „веселые“, которые просаживаешь в азартных играх и телесных усладах. Первые платежи Консультантки были деньгами унылыми — они пошли на затыкание бреши в кассе. Как только брешь была заделана, Консультантка естественным образом преобразовалась в источник веселых денег: последующие ее платежи пошли главным образом на улучшение конской породы и на повышение уровня жизни присутствующей здесь Грузчицы. А теперь эти денежки снова становятся унылыми, поскольку на сей раз послужат лишь для компенсации изъятия, осуществленного Упырем. Но…

…Но тотчас же обложить Консультантку дополнительной данью и тем самым обеспечить себе приток веселых денег — вот уж воистину мастерский ход, который поднимает сбитую планку и восстанавливает пошатнувшееся равновесие и с которым следует себя поздравить».

Он и поздравлял себя с этим, пока Грузчица вдруг не прекратила отработку и не заметила задыхающимся голосом, что у него и впрямь мысли витают где-то далеко.

Пока Летуар пытался сосредоточиться, Франсуаза, вернувшись к себе, живо скинула платье, чтобы не измять его, и рухнула на постель во власти самого нервного припадка за всю свою карьеру.

Она судорожно рыдала и бросала обрывки проклятий. Она кусала носовой платок, царапала ногтями покрывало и наоборот. Одновременно с этим она думала, что теперь у нее всю неделю будут красные глаза и не лучше ли признаться во всем Жоржу. Быть может, он поймет, а «все понять означает все простить». Ну да, держи карман шире! Слишком много прошло перед ней супругов и сожителей, которые так никогда и не простили — именно потому, что всё поняли! Нет, на такой риск она не пойдет. Ведь она любит его, этого организатора-советника с его крупной башкой, здоровенными очками и тарабарщиной. Она высморкалась и подумала, что уж и не знает, какому святому молиться. При мысли о святом сработал условный рефлекс, и ее взгляд упал на телефон.

В ту минуту, когда Франсуаза в дезабилье поднималась с кровати, Жан Сиберг в домашней куртке сидел за письменным столом. Он аннотировал труд о святом Августине, которому намеревался посвятить очередную биографию.

«Потеря лучшего друга, — читал он, — погрузила Августина в безысходное отчаяние, близкое к безумию. С яростью разбушевавшейся стихии страдание вонзило когти в его душу, опустошив его и оставив в совершенном смятении. Такая неистовая скорбь привела его к умозаключению, что в человеке есть нечто не поддающееся чистому разуму. Смущенный, растерянный…»

Зазвонил телефон. Как это и полагается, Сиберг снял трубку и сказал:

— Алло!

— Добрый вечер, это я! — раздался голос Гадюки.

— Ах, нет! — вскричал Сиберг. — Ах, нет.

— Знаю, вы скажете, что я злоупотребляю вашим терпением, но дело срочное. Мне надо увидеть вас во вторник, в шестнадцать часов. С той же суммой.

Она положила трубку, а тем временем страдание вонзило когти в душу Сиберга, который в свою очередь вонзил свои в подлокотники кресла.

«Она с ума сошла, — зарыдал он в отчаянии, близком к безумию. — Во вторник в шестнадцать часов с той же суммой, и она даже не сказала где!»

Телефон зазвонил снова, и он снова снял трубку.

— В кукольном театре сада Тюильри, — сказала Гадюка и снова положила трубку, опустошив его и оставив в совершенном смятении.

В ту минуту, когда такая неистовая скорбь привела Сиберга к умозаключению, что в человеке есть нечто не поддающееся чистому разуму, Летуар, вернувшись к себе, перебирал в уме сложившиеся обстоятельства и поздравлял себя с мастерским ходом, попутно припоминая монументальные прелести Грузчицы и ее могучий подмах. В общем, будущее рисовалось ему не таким уж плохим.

Разумеется, где-то есть Упырь, который не сегодня-завтра может объявиться снова. Но, возможно, ему достанет здравого смысла ограничиться сделанным. В конце концов, как говорят философы, дежурящие воскресными утрами на радио: нужно верить в Человека. И тут зазвонил телефон.

— Алло! Это я! — дрожащим голосом сказал на том конце провода Упырь.

— Вы!

— М-м, ну да. Обстоятельства вынуждают меня снова попросить у вас… то же, что и в прошлый раз…

— Да вы подлец, сударь!

— Ах, не будь это ради моей бедной матушки! Но оставим это… В понедельник, в девятнадцать часов, в «Превер-и-Косма», на улице Опавших Листьев. Я рассчитываю на вас.

Когда он положил трубку, Летуар, дрожа от возмущения, обнаружил, что он потерял веру в человека.

Оставался друг человека — женщина.

Рука его машинально сняла трубку, а палец так же машинально набрал номер. На том конце гудело долго. Наконец трубку сняли и ответили «алло» заспанным голосом, от которого пахло снотворным, шариками ваты в ушах и питательной маской.

— Это опять я, — сказал Летуар.

Он отодвинул от уха наушник, пропуская поток междометий, и продолжал:

— Я вынужден перенести нашу встречу на более раннее время. И удвоить сумму.

Наушник пришлось отодвинуть еще дальше, после чего он заключил:

— Итак, там же, в музее Клюни, но в понедельник, в пятнадцать часов! — И положил трубку, прерывая третий поток.

Что ни говори, а он сумел вторично за какие-то несколько часов поднять сбитую планку и восстановить статус-кво. Правда, методами отнюдь не оригинальными. Но в финансовой политике оригинальных методов и не существует: в ней неизбежно приходят к повышению налоговых ставок. Вся соль в том, чтобы повышать налоги находчиво и быстро. Что он и сделал. Вполне заслужив право расслабиться с помощью коктейля «Американо». Каковой он себе и смешал — с большой тщательностью и очень малым количеством воды. И каковой собирался выпить, когда зазвонил телефон. Как обычно и поступают в подобных случаях, он снял трубку и заявил:

— Алло!

— Это опять я, — сокрушенно вздохнул Упырь.

Летуар не поверил своим ушам.

— Опять вы? Ну, чего вам еще?

— Непредвиденное осложнение! Мне надо увидеться с вами раньше! Все в тот же понедельник, на том же месте, но в полдень вместо семи вечера. И с удвоенной суммой.

— С чем?!

— С удвоенной суммой. Ах, как мне неловко просить вас об этом!

— Неловко?! Да вы просто с ума сошли!

— Пока нет, но если так будет продолжаться… Так значит, договорились. В понедельник в полдень. Я рассчитываю на вас.

— До такой степени злоупотреблять ситуацией! — вскричал Летуар. — Это… Это…

В конце концов нужное слово нашлось, и он прокричал его несколько раз, пока не обнаружил, что Упырь давно положил трубку и он вещает в опустевший микрофон. Онемев от подобной бестактности, он швырнул трубковину на ее хреновину. Сам же остался стоять — задыхаясь от ярости, нанося удары правым кулаком в левую ладонь и скрежеща всеми своими зубами.

Решительно, уже никому нельзя верить. Поневоле задумаешься: может, и впрямь человек человеку — волк?

Сначала этот Гродьё, который дает слово чести, что ни словечком не обмолвился ни одной живой душе о своем визите к вам, и которого, как вам кажется, можно пристрелить с полным доверием, — чтобы месяц спустя обнаружилось, что он все-таки кому-то сказал! А теперь еще этот Упырь, оказавшийся поганее всего, что можно было предположить при виде того, как он пьет свой томатный сок! Этот Упырь, не знающий ни удержу, ни чувства меры!

Так что же делать, что делать?

Первым побуждением Летуара было протянуть руку к телефону Вторым было отказаться от первого: это решение ничего не решало. Было слишком очевидно, что Упырь отныне не прекратит сосать кровь, неотвратимо перерабатывая веселые денежки Консультантки в какое-то уныльё.

К тому же, помимо каких бы то ни было финансовых соображений, было неосмотрительно оставлять разгуливать на свободе субъекта, чересчур осведомленного в деле Гродьё.

Если взглянуть правде в глаза, с конструктивным реализмом, то вернуть себе подлинную безопасность, а деньгам Консультантки — присущую им веселость можно одним-единственным способом.

Это решение далось ему нелегко. Но пенять Упырю придется лишь на самого себя: погибель всех этих шантажистов в том, что они не умеют вовремя остановиться.