Услышав телефонный звонок, Арле сразу почуял недоброе. Будильник у изголовья показывал что-то около шести. Со слипающимися глазами он взял трубку. Звонила Франсуаза.

— Макс не у вас?

— Макс? Нет, а что?

— Он еще не вернулся.

От волнения она едва могла говорить. Арле с трудом собирался с мыслями.

— Мы расстались около двух, он возвращался в «Калао». Наверно, он еще там. Вы…

— Час назад я попыталась туда дозвониться. Никто не ответил. Они, должно быть, закрылись.

Арле чувствовал, что она на пределе. Ее тяжелое дыхание едва не обжигало ему ухо.

— Мне страшно, Аль.

Он попытался ее успокоить.

Не волнуйтесь, Франсуаза. Все объяснится. Хотите, вместе все обмозгуем? Я одеваюсь и еду.

В ванной он наспех привел себя в порядок. Трагедия? Еще одна? Или новый акт старой? Макс всегда полагался на свою интуицию. В два часа ночи, когда они расстались, Макс не сомневался, что он на верном пути. Почему же он не вернулся?

Арле пытался сам себя урезонить. В последние дни у него, пожалуй, появилась болезненная склонность видеть все в черном свете. Возможно, Макс захотел довести расследование до конца. Это так на него похоже: ни за что не отступаться. Он упоминал о каком-то Жо, которого ему надо увидеть. Это уже что-то конкретное, осязаемое, это успокаивает. Найти Жо — не Бог весть какая задача.

Арле быстро оделся, запер виллу и спустился в сад. Выезжая задним ходом из гаража, он бросил взгляд на дверь в комнату слуги. Закрыта. Время — полседьмого. Салику должен бы уже быть на месте, но он не придет. Эдуар с Максом оказались правы. Салику он больше не увидит. Это тоже один из актов трагедии. Роберта, Салику, Макс. Впереди — сплошная тьма, длинный туннель, а в конце…

Арле нажал на газ.

Франсуаза открыла дверь. Арле удивился, увидев ее одетой, причесанной, накрашенной. Он последовал за ней в гостиную. Они сели рядом.

Глаза у Франсуазы покраснели, под ними выступили синяки. Лицо под косметикой было бледным. Она опять стала говорить, как ждала всю ночь, подолгу стояла на балконе. Арле представлял, как она не сводит глаз с поворота за сквером, вздрагивая всякий раз, когда влажную тьму прорывает звук мотора.

Часа в три, рассказала Франсуаза, в гостиной зазвонил телефон, и она с надеждой схватила трубку. Но это был не Макс, а кто-то желавший немедленно с ним переговорить.

— Кто?

— Он не сказал, а я от волнения не догадалась спросить. Незнакомец. Он сразу повесил трубку.

— Вы ему оказали, что ваш муж в «Калао»?

— Не помню… Да, может быть… Нет, не знаю.

В глубине комнаты приоткрылась дверь. Показалась взъерошенная головка, розовая пижама. Сонный голос спросил:

— Кто это? Папа пришел?

Франсуаза встала, поцеловала сына в лоб:

— Нет, Юбер, он еще не пришел. Иди ложись!

— А где папа?

— Он работает, сынок. Как только придет, я тебя позову.

Пижама исчезла за дверью. Франсуаза вернулась к Арле, вытирая глаза скомканным платком.

— Что делать, Аль?

— Ждать, Франсуаза. Ждать. И не унывать! Я постараюсь все выяснить. Впрочем, я уверен, что вы зря терзаетесь. Макса, наверно, просто вызвали по срочному делу.

Это единственное, что пришло ему в голову! Срочное дело… Франсуаза покачала головой: нет, нет… По ее щекам струились слезы.

— Среди ночи? Макса по ночам никогда не беспокоили, ведь он выполняет в основном административные функции. У него нормированный рабочий день: с восьми до двенадцати и с четырнадцати тридцати до восемнадцати. Отчасти поэтому он и попросился обратно во Францию. Ему не нравится такая работа.

— Когда вы должны были… — Арле тут же поправился. — Когда вы должны возвращаться?

— Пятого апреля. У нас уже билеты на «Фуко».

Франсуаза проводила его до дверей, протянула горячую ладонь.

— Он скоро придет! — уверил ее Арле. — Я вам обещаю, Франсуаза!

Она попробовала улыбнуться. Слезы прочертили бороздки на ее скулах.

— Спасибо, Аль.

Арле неловко повернулся и, перескакивая через несколько ступенек, спустился вниз. Он чувствовал за собой вину. Мирный семейный очаг, куда он принес бурю…

«У нас билеты на „Фуко“»…

«Фуко» отплывает через три месяца.

На улице, уже подойдя к своему «ситроену», он повернул назад и зашел на стоянку за домом.

Машин тут было немного. Он сразу заметил синий автомобиль с загрунтованным крылом — след недавнего столкновения. Арле попробовал открыть дверцу — та не поддалась. Внезапно его охватила безумная надежда: что, если Макс только что вернулся? Они разминулись, Макс поехал на лифте, а он… Арле потрогал решетку радиатора. Нет, мотор уже остыл. Прошло уже некоторое время, как машину поставили на стоянку.

Арле хотел снова подняться, рассказать о своем открытии Франсуазе, но передумал: он не был уверен, что это известие ее утешит.

Перебирая в уме возможные варианты, он вернулся к своему «ситроену». Машина Макса не могла приехать сама. Значит, Макс ночью возвращался. Или его машину припарковал кто-то другой… А Макс…

Доехав до рынка, Арле остановился на улице Делафос у центрального комиссариата. Начинать нужно именно с этого, ведь он обещал Франсуазе все выяснить.

В полицейском участке было почти пусто, лишь несколько чернокожих полицейских дремали на соломенных тюфяках. Один из них соизволил встать и выслушать Арле. Комиссар Фонтен? Да, по расписанию он в отделе с восьми часов, но ему случается припоздниться, причем здорово.

— Хорошо, я зайду еще.

Уже в дверях он вспомнил об угнанной «аронде». Нет ли чего нового?

Полицейский справился по книге записей.

— Что-то не нахожу. «Аронда», говорите?

Он снова поискал, потом покачал головой.

— В моих бумагах об этом ничего нет. Может, вы писали заявление в другом комиссариате? Все-таки давайте я возьму на заметку. Регистрационный номер?..

Арле вышел из полиции. В баре «Пальмовый» заказал черный кофе с круассанами. И снова сел в машину.

В полдевятого он вернулся в контору. Во дворе Эдуар беседовал с Леменом. Пожав обоим руки, Арле увел брата к себе в кабинет. Как только они уселись, Эдуар спросил:

— Что случилось? Салику пришел?

— Нет. Речь о Максе Вотье. Он исчез.

Арле вкратце рассказал о последних событиях. Эдуар вынул сигарету и не спеша закурил.

— Да, неприятно, очень неприятно.

— Макс напал на след, — сказал Арле. — Ты ведь видел его сегодня утром? Я уверен, он был близок к цели! Слишком близок, и его убрали.

Эдуар сидел в широком кожаном кресле, скрестив на животе руки и откинув голову.

— Тебе не кажется, что ты немного торопишься с выводами? Кто, кроме нас с тобой, знал, что Вотье в «Калао»?

— Его жена. И неизвестный, позвонивший ей ночью.

— Она ему сказала?

— Да.

— А!

Гудел кондиционер. На улице выкрикивал распоряжения Лемен. Арле с преувеличенным вниманием следил за желтоватой, с длинным серым фильтром на конце, сигаретой в уголках изуродованных губ.

— Вотье поступил очень неосторожно, — сказал Эдуар. — Он был один, никто его не подстраховывал. Подумай, скольких он успел всполошить за последние сутки: Рико, нудиста, весь этот зверинец из «Калао»…

Он стряхнул пепел с шортов и зажег от окурка другую сигарету.

— А этот тип, — подал голос Арле, — которого он надеялся увидеть, расставшись с нами утром… Некий Жо… Ты его знаешь?

— Барнель? Беспробудный пьяница, насквозь проспиртованный, по-моему, он работает в рыболовецком хозяйстве. Ничтожная личность.

Арле встал.

— Пойду, может, застану Фонтена.

Эдуар проводил его до выхода.

— Да, это самое разумное. Эти люди знают толк в подобных поисках. Если, конечно, они возьмутся за дело! Ты ведь знаешь, какие тут порядки.

— Я только что был в комиссариате. Кстати, ты действительно заявлял им об угоне «аронды»?

— Разумеется! Позавчера вечером. А почему ты спрашиваешь?

— Они не смогли отыскать заявление.

Эдуар воздел руки к небу:

— Немыслимо! Там, было по меньшей мере пятеро негров, и все слушали мои причитания. Подумать только, и на таких оболтусов Франция тратит миллиарды!

По комнате гуляли клубы голубоватого дыма. Расположившись за широким металлическим столом, заставленным пепельницами, комиссар Фонтен с сигаретой в зубах слушал Арле. Это был атлетически сложенный широколицый мужчина с седоватыми усиками. Несмотря на вентилятор, вращавшийся над его головой, чувствовалось, что Фонтену несладко в белой тенниске с пятнами пота под мышками и в синих тергалевых брюках, которые стягивали его яйцеобразный живот.

Фонтен знал Вотье — тому приходилось работать на него — и считал Макса очень добросовестным сотрудником и хорошим специалистом. Он записал в блокноте предположительное время и место исчезновения Макса. У Фонтена были большие красные руки с изъеденными никотином ногтями.

Он поднял глаза, недоверчиво округлил губы, отчего они сделались похожими на куриную гузку.

— Вотье отправился в «Калао» один? Что понесло его туда в такой час?

Арле рассказал, с чего все началось. Он вернулся к смерти Роберты, поведал о подозрениях Макса, упомянув вперемежку Рико, «Гелиос-клуб», Рюбино, Салику…

Отложив шариковый карандаш, Фонтен искал для своего окурка место в пепельнице. Не найдя, швырнул его на пол, раздавил ногой и зажег новую сигарету. Потом встал. У него были огромные ножищи, и он оказался еще выше, чем предполагал Арле.

— Вотье слывет мозговитым мужиком. Странно, что он ввязался в такую авантюру! — проворчал Фонтен.

Попыхивая сигаретой, он хмуро спросил:

— Сколько лет было вашей жене?

— Двадцать восемь.

— Ясно. Двадцать восемь! Трудно смириться, что женщина умирает в таком возрасте. Всегда думаешь, будто за этим что-то кроется, будто кто-то замешан в этой истории. И человек ломает голову: кто же? Он все время настороже, сводит воедино массу мелких фактов, по сути незначительных, перетолковывает их на свой лад. Вот слуга убегает от своих хозяев, вот шлюха выходит из игры — и ничего больше не надо. Он проявляет нетерпение, ему чудится невесть что. — Фонтен назидательно поднял палец. — А ничего такого тут нет, господин Арле! Действительность в вашем случае сама по себе довольно горестная, и не следует усугублять положение, вбивая себе в голову разные небылицы.

Арле спорить не собирался. Он пришел из-за Вотье — Фонтен, похоже, забыл об этом.

— Макс Вотье исчез. Что вы намерены предпринять?

Зажав сигарету зубами, Фонтен с многозначительным видом процедил:

— Исчез, исчез… Просто один раз не ночевал дома. В конце концов, за тем и ходят в подобные заведения…

Фонтен сел и намарал еще три строчки.

— Я пошлю в «Калао» инспектора. Если понадобится, передам сообщение о розыске по радио. — Поднявшись, он протянул Арле руку. — Но все это ни к чему: я уверен, Вотье никуда не делся.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Арле.

Он вышел из комиссариата в дурном расположении духа. Как насмешливо улыбался Фонтен, говоря: «За тем и ходят…» На что он намекал?

Арле сел в машину, включил стартер, на секунду прислушался к ровному гудению мотора. Почему он не предусмотрел такой возможности? Кто знает, может, в эту минуту Макс, вернувшись к семейному очагу, объясняется с Франсуазой, привирая, как и положено мужу, проказничавшему на стороне.

Арле резко выжал газ. Ему хотелось закричать, что он не верит этому, что это противно! Грубые, пошлые домыслы Фонтена выеденного яйца не стоят, Арле это знает, чувствует! Фонтен не принял его всерьез, и расследование он проведет кое-как, а когда спохватится, будет поздно.

Арле судорожно вцепился в руль. Придется рассчитывать только на себя и действовать быстро, очень быстро.

В зале было еще темно. На столах громоздились перевернутые стулья. Голый по пояс негр мыл пол, обильно поливая его водой. Едкий запах мыла смешивался с запахом пива и сырого табачного пепла.

Негр поднял голову, обозначил приветствие и снова склонился над шваброй. Его босые ноги шлепали по мыльному полу.

— Что вам угодно? — спросила появившаяся за стойкой женщина в зеленом кимоно с золотистой отделкой.

Арле подошел. Женщина не спускала с него пристального взгляда. Брюнетка, непричесанные волосы, толстые губы, кимоно едва прикрывает грудь. Арле объяснил, зачем пришел.

Лицо женщины помрачнело.

— Я по горло сыта этой мутью! — процедила она. — За последние десять минут мне уже второй раз надоедают из-за этого типа! Только что его жена…

— Госпожа Вотье?

— Вы не могли бы передать ей, что я не нанималась ангелом-хранителем к ее мужу? Водила бы его на поводке!

Арле сдержался.

— Он не вернулся домой. И на работе его нет, хотя он должен был явиться в восемь.

Пожав плечами, девица закурила сигарету.

— Он умотал в три, сразу после звонка. Это все, что я знаю. С тех пор я его не видела.

— Так ему звонили?

— Да.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то мужчина.

— Что он сказал? Постарайтесь вспомнить. Это очень важно!

Женщина прикрыла глаза и медленно выпустила из ноздрей дым.

— А что тут стараться! «Господин Вотье у вас? Звонят от господина Арле. Пусть немедленно приедет!» Всё.

— От господина Арле? Вы уверены?

— Абсолютно.

— А Вотье? Как он это воспринял? Что сказал? Вы слышали, что он ответил?

— Да он и слова сказать не успел: тот, похоже, сразу повесил трубку.

Арле с усилием сглотнул слюну. Слабая надежда, которую он питал по пути в «Калао», покидала его.

— Он уехал сразу?

— Да, заплатил по счету и был таков.

— И ничего вам не сказал?

— А с чего ему со мной разговаривать? Я его знать не знаю и никогда прежде не видела.

— Он провел у вас этой ночью несколько часов. Что он делал? Пил?

— Скорее смотрел, как пьют другие. Вернее, как пьет…

— Барнель?

— Да, они довольно долго беседовали…

— Я слышал, Барнель работает в рыболовецком хозяйстве?

Она бросила на Арле подозрительный взгляд, затянула потуже пояс полураспахнутого кимоно.

— Да, это правда, он работает у Регера.

— Вы позволите мне позвонить?

Она махнула сигаретой в сторону аппарата, стоявшего в углу бара:

— Там и телефонная книга.

— Спасибо.

Арле выписал из книги адрес, набрал номер. Женщина вынула пудреницу с пуховкой, зеркальце, помаду и, облокотившись о стойку, начала прихорашиваться. Зеленый шелк обтягивал ее тугие бедра.

Рыболовецкое хозяйство Регера наконец отозвалось. Барнель час назад уехал от них в Буаке, где намерен провести Рождество с приятелями. Он должен вернуться к понедельнику. Если месье желает что-нибудь передать…

Арле повесил трубку. Какая досада! Не может быть и речи, чтобы отправиться в Буаке самому: это больше трехсот километров от Абиджана.

Арле отошел было от телефона, но тут же вернулся и набрал еще один номер.

— Я хотел бы поговорить с комиссаром… да, срочно. Комиссар Фонтен? Арле. Я сейчас в «Калао». (Из трубки послышалось ворчание: «И что вам неймется, господин Арле?») Макс Вотье покинул это заведение в три часа ночи после телефонного звонка… Да, ему звонили, причем якобы от меня. Вы вольны по-прежнему считать, что все это ерунда, но я счел нужным поставить вас в известность.

Арле бросил трубку, рассчитался за разговор, попрощался с девицей, все еще наводившей марафет, и вышел.

Он сел в машину У него опускались руки. С самого утра он вертелся по кругу, натыкаясь то на одно, то на другое препятствие, словно слепой шмель. Правильно говорил комиссар: не его это дело. За пределами своего кабинета он на редкость бестолков. Даже не смог заставить Фонтена всерьез отнестись к своим опасениям. Если честно, ему оставалось только одно: поехать к Франсуазе, признаться в своей неудаче и подготовить ее к неотвратимому.

Но и на это он был неспособен. Стоит Франсуазе открыть дверь, стоит ему встретить ее лихорадочный взор…

Вписавшись в оживленный полуденный поток машин, он направился в сторону Плато и затормозил лишь у гостиницы. Но там его ждало новое разочарование: Эдуара не было. Брат предупредил, что в гостинице обедать не будет. На миг Арле пришла мысль, не отправиться ли ему на поиски Эдуара, но он тут же осознал бессмысленность этой затеи. Слепой шмель. Зачем ему Эдуар? Поплакаться в жилетку?

Часы показывали двадцать минут первого. Арле зашел в закусочную на улице Шарди и заказал сосиски с капустой. Мысли его витали далеко.

Небо было пасмурным — осточертевшее африканское небо, источавшее сырость. С улицы донесся резкий звук клаксона, сигнал, еще сигнал — всё ближе. Пожарная команда. Арле прислушался: пожарники проехали по бульвару Клозель, и сигнал стал затихать. «Верно, двинулись на Трешвильский мост», — подумал Арле. И вспомнил о Максе. Ему представилось, что Макс лежит на откосе с разбитым лицом или в воде у берега. Как Роберта.

У него расшатались нервы. Кажется, не миновать самой настоящей депрессии — распространенного в этих краях недуга. А дальше — возвращение во Францию для поправки здоровья, психиатрическая лечебница под Парижем… Знакомая история. Или пуля в лоб: такое тоже случается. Самое радикальное средство для успокоения нервов. С губ Арле слетела дурацкая поговорка, бытующая в колониях:

— Цереусы цветут — белые мрут.

Цереусы еще не зацвели, но Арле было известно, что смерть порой приходит раньше срока.

Он поднял кружку и тут же с отвращением поставил на стол: в пиве барахталась зеленая муха. В этом районе полно мух и полно складов, принадлежащих сирийцам. Тут прямая связь: любой в Абиджане скажет, что сирийцы привыкли жить в грязи.

— Кофе, патрон?

Чтобы убить время, Арле кивнул. Не зная, чем заняться, он подозвал мальчишку, продававшего «Утренний Абиджан». В глаза бросились два крупных заголовка: вечером ожидается возвращение Уфуэ-Буаньи с конференции в Уагадугу: министр по делам молодежи обратился к нации с проникновенным призывом: «За работу, соотечественники!»

Вторая страница была посвящена Рождеству Собор Святого Павла приглашал посетить ночную мессу на открытом воздухе. Городские рестораны предлагали праздничный ужин: белая кровяная колбаса, устрицы, рождественский торт «в добром старом, но не стареющем духе».

Арле отложил газету. Ему было горько при мысли о Рождестве в пустом доме в Кокоди. Не того он ждал. В этот год они с Робертой решили справить Рождество на вилле вдвоем. Они хотели отослать слугу, Роберта собиралась заказать все необходимое в ресторане на Торговой улице. Потом они бы отправились в модное кафе «Шотландия». Рождество влюбленных, сулила Роберта…

Арле поднес кофе к губам, выпил, обжигая нёбо, и попросил счет.

Вернувшись на улицу Шарди, он без особого удивления услышал от гостиничного портье, что брат еще не приходил. Было без четверти два. Он увидит Эдуара не раньше чем в половине третьего, когда кончится перерыв.

А что делать до тех пор? Возвратиться в Кокоди? Но он и так приедет вечером на пустую виллу довольно рано. Арле не отваживался признаться себе, что малодушно оттягивает время. Он боялся телефона, боялся измученного голоса Франсуазы: «Узнали что-нибудь, Аль?»

Арле вернулся на стоянку. Теперь он взял курс на Аджамэ, не питая, правда, особых иллюзий. Салику — еще одна пропавшая марионетка в его театре теней.

Как и накануне, он остановил машину на подступах к кладбищу и пошел по грязным улочкам. Вскоре он отыскал давешний двор, калитку и вошел внутрь. На табуретке перед дверью с достоинством патриарха восседал белобородый старец. Посреди дворика две женщины, стоя на коленях, жарили на решетке рыбу. Там и сям копошились в поисках корма куры. Покашливая от дыма, Арле подошел поближе. Старец церемонно поклонился.

— Здравствуйте, месье, — прошамкал он беззубым ртом, и Арле обратил внимание на его почерневшие от колы губы.

Изъяснялся старик на относительно правильном языке. Да, Салику ушел ночью. Сколько было времени? Старец обратился на своем наречии к женщинам. Одна из них поднялась. На ней была простая набедренная повязка, груди ее покачивались, как два бурдюка. Она что-то проворчала, всплеснула руками и снова принялась раздувать огонь. Старик перевел: Салику ушел около трех часов.

Арле приблизился к занавесу из бутылочных пробок. Лачуга была пуста. Салику все прихватил с собой, явно не собираясь возвращаться.

Поблагодарив патриарха, Арле вернулся к машине. Он уже сел за руль, но, вдруг почувствовав угрызения совести, вышел и направился к воротам кладбища. Он был здесь лишь в день приезда и недолго, перед тем как отправиться во Вриди. Арле с удивлением подумал, что с тех пор прошло всего два дня: ему казалось, что протекла целая вечность.

Могила уже не выглядела свежей: буря осыпала лепестки красной гвоздики. Остались только увядшие стебли и поблекшие запачканные красноватой землей чашечки цветов. Крест тонул в кишащей насекомыми траве.

Арле прищурился. Солнечный свет, сочившийся сквозь грязные ватные облака, отражаясь в надгробных камнях, слепил глаза. Кокосовые пальмы не давали тени. Арле подумал об уютных деревенских кладбищах во Франции, дремлющих под шелест кипарисов. Он не имел права оставлять Роберту гнить в этой чужой земле. Это все равно что вторая смерть, постигшая многих колонистов. Европейцы-бедняки, не имевшие возможности выбирать, где им покоиться… Неимущие из Прованса или Армора, приехавшие на заработки в колонию и надорвавшиеся, унесенные лихорадкой, — их костями, забытыми в красной глине, усеяна земля от Бассама до Сассандры, от Корого до Данане.

В понедельник он наведет справки в мэрии, как можно увезти тело Роберты во Францию. И сам поедет с ним. А в Африку не вернется — это решено. Он так и скажет Эдуару, когда они встретятся. Эдуар возражать не станет, он уже давно советовал Арле продать свою долю.

Дикая ненависть распирала Арле, он ненавидел эту неестественную растительность, это безжалостное небо. В памяти всплывали слышанные в детстве, на уроках географии, слова о негостеприимных землях тропической Африки, об убийственном для европейцев климате. Убийственный: это слово рассмешило бы поселенцев 196… года, которые так гордились тем, что отказались от шлемов и противомоскитных сеток. Тем не менее слово точно в своей жестокости. Африка убила Роберту, наверняка она угробила и его друга Макса.

Арле вернулся к машине, однако, как он ни старался, завести ее не смог. Прибор на щитке показывал, что аккумулятор разряжен. Надо было вовремя позаботиться: еще утром, когда он уезжал с виллы, машина завелась с трудом. Правда, с тех пор у него было много других забот…

Тотчас сбежались негры. Подбадривая друг друга истошными воплями, они разогнали машину, и мотор заработал. Прямо через окно Арле с размаху бросил пригоршню монет. В ответ раздались ликующие крики.

В субботу после полудня большинство автомастерских было закрыто. Арле долго мыкался, прежде чем отыскал сговорчивого парня, который согласился заняться его машиной. Это был маленький любезный астматик-корсиканец, который бегал по заваленному ржавыми остовами автомобилей двору и орал что было мочи, костеря полдюжины квелых негров. Вскоре трое из них опустились на колени перед капотом «ситроена» и начали невозмутимо обсуждать неисправность, поочередно хватаясь за разводной ключ.

Договорившись с корсиканцем, что он заберет машину в пять, Арле вышел из мастерской. У него оставалось около часа: он успеет пешком добраться до конторы. По Торговой улице и бульвару Кард он дошел быстро. Двор конторы был пуст. Сторожа Жерома, который всегда дремал у входа, сидя на пыльном тротуаре, не было. И на складе, у бревен, — ни единого негра.

Арле недобрым словом помянул свою забывчивость. Ну конечно же! Накануне больших праздников фирма Арле давала служащим выходной. Он сам был инициатором этой традиции — и на тебе: забыл. Чего доброго, он опять упустит Эдуара!

В эту минуту под одним из навесов, окаймлявших двор, Арле заметил «Рено-2СѴ» Лемена. Он толкнул дверь приемной. Лемен уже бежал на шум, одетый по-рабочему, добродушный, с карандашом за ухом.

— Очень рад вас видеть, господин Арле!

— Что это вы так усердствуете, Лемен?

— Да вот надо закончить кое-какие дела, не люблю оставлять работу на потом. А сегодня никто не мешает…

Арле, растрогавшись, покачал головой. Именно благодаря таким, как Лемен, их заведение несмотря на все передряги держалось на плаву. Да, Лемен вполне способен его заменить. Он замолвит за него словечко Эдуару.

— Брата моего не видели?

— После обеда — нет. Но утром он заскакивал в контору. Ах да, вам звонили. Два раза.

— Кто?

— Женщина. Незадолго до полудня.

— Госпожа Вотье?

— Да. Она сказала, что перезвонит.

Арле отвел глаза.

— А второй раз — из комиссариата.

Сердце Арле екнуло.

— Комиссар Фонтен?

— Да, около двух, я как раз только пришел.

— Он ничего не передавал?

— Нет. Я дал ему ваш номер в Кокоди. Думал, вы еще там.

Арле поглядел на часы.

— Без четверти пять. Может, еще застану его.

Лемен вышел во двор вместе с Арле.

— Вы не на машине? — удивился он.

— Она в мастерской. Сел аккумулятор.

— Подбросить вас?

— Да, пожалуйста.

Через две минуты старенькая малолитражка Лемена остановилась перед комиссариатом на улице Делафос. Арле вышел и пожал Лемену руку.

— У вас неприятности, господин Арле? Может, я могу чем-нибудь вам помочь…

— Спасибо, надеюсь, все обойдется. Счастливого Рождества, Лемен.

— Вам тоже, господин Арле!

В комиссариате ему пришлось ждать: Фонтен был занят. Приемная гудела, как улей. Стайка негров-дьюла, возбужденно галдя, осаждала невозмутимого полицейского. Фараоны сновали туда-сюда. Время от времени из подвала доносились крики: там, похоже, избивали негра.

Когда Арле вошел в кабинет, Фонтен стоял у окна. Он резко повернулся, подошел к Арле и указал на стул.

— Уже три часа я пытаюсь с вами связаться! Куда вы запропастились? — спросил Фонтен, не скрывая раздражения, и, не дав Арле ответить, продолжил: — Я все-таки наведался в «Калао»! Сам!

Он нервно прошелся по кабинету и взорвался:

— У меня под рукой не было ни одного человека, которому я мог бы доверить такую работу!

Лицо Фонтена налилось кровью. Арле подумал, что когда-нибудь его хватит кондрашка.

Немного успокоившись, Фонтен уселся за стол. Внизу негр продолжал жалобно стонать подобно раненому зверю. Избиение происходило как раз под кабинетом Фонтена, слышен был каждый удар.

Фонтен язвительно прокомментировал:

— Этого у них не отнимешь! Как кого-нибудь отдубасить, тут они мастера!

Он зажег сигарету — первую с тех пор, как вошел Арле.

— Итак, перед обедом я отправился в «Калао». Говорил с Магдой. — Фонтен вздохнул. — Другая бабенка, Малу, исчезла с концами. Мне захотелось узнать о ней поподробнее. И меня тоже угостили рассказом о том, что Малу получила телеграмму о болезни мамаши и уехала во Францию. Никто не знает, как скоро она вернется и т. д. Разумеется, все это лапша на уши. Магда и сама это понимает. Только ничего другого из нее не вытрясти. Стоит насмерть. Она явно дрейфит. Однако у меня сложилось впечатление, что Магда действительно ничего определенного об этом исчезновении не знает. Я только что навел справки: в списке пассажиров имя Рюбино не значится. Формально барышня не покидала Берег Слоновой Кости. После «Калао» я заскочил в ее комнатку в Трешвиле: все шмотки на месте.

— Значит, она в Абиджане?

Фонтен развел руками и ничего не ответил.

— А что Вотье?

— Да, Вотье. Вот, как мне кажется, обстоит дело. Вотье наткнулся на все это случайно: вы ведь знаете, в «Калао» он надеялся раздобыть сведения, связанные со смертью вашей супруги. Он задавал вопросы, и его сочли слишком любопытным. Вотье действовал неофициально, об этом было известно. Он приходил в «Калао» дважды. Во второй раз его поджидали.

— Вы полагаете, Макса убрали?

— Я был бы рад ошибиться.

Фонтен открыл один из ящиков стола и бросил что-то на стол.

— Это вам знакомо?

Арле протянул руку, сердце его упало.

— Очки Макса!

Он узнал эти толстые линзы, металлическую оправу.

— Их доставили сюда утром. Сторож со склада лесоматериалов у бухты Кокоди. Ночью он услышал, как покатились бревна, подумал — вор… Он с товарищами обыскал весь склад, и вот подобрал.

Арле машинально вертел в руках очки.

— Телефонный звонок…

— Да, — сказал Фонтен. — Его туда заманили рано утром. Место самое подходящее. Два года назад там уже убили одного нашего инспектора. Но на этот раз тело не обнаружили. Эти балбесы-негры, конечно, ничего не видели, ничего не слышали…

— Что вы намереваетесь предпринять?

— Мы продолжим поиски на складе: я там оставил двоих. Судьи Малека нет, так что всё на мне. Но завтра Рождество, и…

Он бессильно развел руками. Негр внизу перестал кричать: по-видимому, его мучители переусердствовали.

Вечерело. Мальчишки-разносчики с криками гонялись друг за другом по бетонным навесам рыночных рядов. Во дворе комиссариата полицейские заводили свои мотоциклы. Арле думал о Франсуазе, ждавшей в пустой квартире.

Фонтен, казалось, прочитал его мысли.

— Вы уже были у госпожи Вотье?

— Нет, с утра не был.

— Лучше будет, если вы с ней поговорите. Скажите, что поиски продолжаются. Разумеется, никаких подробностей. Подготовьте ее, подберите нужные слова…

— Хорошо, — сказал Арле. — Поеду к ней.

Оба встали. Фонтен протянул Арле визитку.

— Конечно, если я что-нибудь узнаю… И вы тоже звоните, не стесняйтесь. Здесь мой домашний телефон, тридцать два — сорок один. Рождество я провожу дома — надеюсь, последнее в этой проклятой стране!

Арле совсем забыл о часе, назначенном корсиканцем. Когда он явился в мастерскую, было уже около шести. Ворота заперли, двор был пуст. Он окликнул хозяина, но вскоре понял, что придется смириться: до понедельника он машину не получит.

Не зная, что делать, Арле зашагал по тротуару. В полусотне метров от него высилось бетонное здание «60 квартир», кое-где уже расцвеченное огнями. Арле медленно пересек бульвар.

Франсуаза плакала, закрыв лицо руками. Ее хрупкие плечи судорожно вздрагивали.

— Поплачьте, вам станет легче, — сказал Арле.

При виде отчаяния Франсуазы он стоял, окаменев и до крови впившись ногтями в ладони. Как только Арле появился в дверях, Франсуаза все поняла и отправила ребенка погулять со слугой в сквер. Они остались вдвоем.

— Я только что от комиссара Фонтена. Он взял дело в свои руки. Это надежный человек… — выпалил Арле наспех приготовленные фразы.

Он напускал на себя беззаботный вид. Франсуаза не задала ни единого вопроса. Она рухнула в кресло и обхватила голову руками.

— Нет причин для беспокойства, уверяю вас! — мямлил Арле. — Пока ничего не ясно…

В комнате сгущался сумрак. В углу стояла искусственная елочка с иголками, словно подернутыми инеем, серебряными гирляндами и дождем.

Франсуаза плакала. Это был долгий жалобный стон, прерываемый рыданиями. Внизу, в сквере, щебетали детишки. Вокруг дома с омерзительным хриплым писком кружили летучие мыши.

— С самого утра, — начал Арле, — я пытаюсь разобраться. Перепробовал все что мог…

Он оправдывался, как будто совершил что-то Дурное.

— Как только что-нибудь узнаю…

Арле спустился на улицу сам не свой, лицо его горело. Быстро наступила тропическая ночь. На фонарях мерцали неоновые лампы.

Сгорбившись, Арле пересек сквер. Кто-то поздоровался с ним, но он не заметил. Глядя под ноги и ничего не соображая, он бежал прочь. На бульваре Антонетти он сбавил шаг.

На тротуаре было полно народу, все несли свертки. Электрические часы над ювелирным магазином «Рикль» показывали без пяти семь. Арле медленно прошелся вдоль освещенной разноцветными гирляндами витрины. Внутри толпились люди. В этот час и Арле мог быть там, вместе с Робертой, и она бы восхищенно разглядывала украшения, до которых была такая охотница. Он как раз собирался подарить ей бриллиантовое колье. Безумие, конечно, но Роберта так любила драгоценности…

На террасе отеля он с трудом нашел столик.

— Виски.

Вечер был приятный. Дул свежий порывистый ветерок, разгонявший сырость. Первый раз после возвращения в Абиджан у Арле были сухие руки и лицо. Люди за его спиной говорили о гарматане, сухом ветре Западной Африки, шутили:

— Спорим, пойдет снег. Представьте себе только: завтра утром кокосовые пальмы будут белыми.

Смех. Беседовали громко и весело, перекликаясь от стола к столу. Из усилителей над баром неслась танцевальная музыка.

Среди публики попадались раскрасневшиеся физиономии подвыпивших лесопромышленников, вылезших из своих берлог. Проходившие мимо мальчики и девочки шумно обсуждали рождественские угощения и забавы.

— Официант! Еще виски!

У Арле не хватало духу вернуться домой. Здесь, по крайней мере, он немного отвлекался. Музыка, разговоры, спиртное — все это позволяло забыться. Он еще успеет затвориться наедине со своей скорбью, со своей совестью.

«Пежо-403-универсал» медленно катил по бульвару. Репродуктор гундосил:

— Президент Республики, его превосходительство господин Уфуэ-Буаньи, возвращается в Уагадугу, он прибывает сегодня вечером в двадцать один пятнадцать в Пор-Буэ. Мы призываем население устроить президенту многолюдную встречу в аэропорту или собраться вдоль дороги, чтобы продемонстрировать преданность нашему горячо любимому вождю.

Справа от Арле раздался смех. Кто-то заметил, что Уфуэ без конца то приезжает, то уезжает. Никому до этого уже нет дела, даже африканцам…

Сидевшие за столиками еще посудачили вполголоса на эту тему. Арле слушал со смутным интересом. Он выпил еще две порции виски. Тем временем столы пустели. Когда он решил наконец встать, было около половины восьмого. Он изрядно захмелел.

По пути Арле наудачу осведомился у портье о брате. По правде говоря, он уже точно не помнил, почему весь день стремился с ним встретиться. Эдуар не появлялся с утра. «Бьюик» по-прежнему стоял в гараже. В принципе комната оставалась за ним до понедельника.

Арле остановил такси. Рванув с места, машина направилась к бульвару Пельё.

У поворота на Вьё-Кокоди Арле вышел. Ему захотелось пройтись пешком. Расплатившись, он начал взбираться по крутому подъему. Когда он подходил к грунтовой дороге, которая вела на виллу, его ослепил свет фар большой машины. Машина затормозила почти впритык. В окнах показались веселые лица.

— Этот дядя даром время не терял, — сказал кто-то. — Напился в дупель!

Женский голос дружелюбно выкрикнул:

— С Рождеством, старина!

Арле побрел дальше. Они, конечно, ошиблись. Увидели, что он идет один, пешком, и решили, что он пьян. Просто он очень устал. Вокруг поблескивали в траве светлячки, мириады насекомых начали свой ночной концерт.

Подходя к вилле, Арле увидел, что ворота открыты. Значит, утром он так спешил, что не успел их даже закрыть.

Арле вошел в сад. Гравий хрустел под ногами. На середине аллеи Арле остановился, различив перед домом смутные очертания машины. Он не ждал нынче гостей: кто бы мог о нем вспомнить? Во всяком случае, это не «бьюик» Эдуара, ведь он только что стоял в гостиничном гараже.

Пройдя чуть вперед, Арле вдруг застыл, разинув рот. Ночь была не очень темная, и машина была видна достаточно отчетливо. «Аронда», серая «аронда». Конечно же, это автомобиль его жены!

Арле протер глаза. В смятении он вспомнил подтрунивание водителя… Неужели он и правда так напился? Он обошел машину, нагнулся, чтобы разобрать номер: «А 4605 CI I». Украденная «аронда»! Он узнал бежевый салон. Вот и подвешенная у заднего стекла причудливо изогнутая фигурка испанской танцовщицы. Кто-то пригнал сюда машину. Полиция? Тогда бы его вызвали, заставили написать расписку. Значит, Эдуар? По-видимому, он. Наверно, днем он отправился в комиссариат потребовать объяснений после того, что ему рассказал Арле. Тем временем машину отыскали и вернули Эдуару, ведь именно он заявил об ее исчезновении.

Арле поднял взгляд на окна, надеясь увидеть свет. Нет, Эдуар не мог попасть на виллу, у него не было ключей. Наверняка он прождал какое-то время в саду и, не дождавшись, уехал.

Арле тяжело поднялся по наружной лестнице. Выходит, весь день он играл с братом в прятки. Арле пересек галерею и полез в карман брюк за связкой ключей.

— Ничего себе!

Он вдруг увидел, что ключа не требуется: входная дверь открыта! А между тем он был уверен, что, уходя, запер ее на два оборота. Он точно помнил: его позвала Франсуаза, он стоял перед дверью, и мрачные мысли одолевали его, рука же неловко искала замочную скважину. Ему запало глубоко в память, как во влажном воздухе раздалось двойное щелканье замка.

Растерявшись, Арле застыл у приоткрытой двери. Связка ключей дрожала в его пальцах. Кроме него, ключи были у Роберты и у слуги. Салику сбежал, а Роберта… Может, ее ключи нашлись в «аронде»? Тогда это Эдуар. Арле вошел в дом.

— Ты здесь, Эдуар?

В гостиной царил мрак, но Арле вдруг почувствовал, что в доме кто-то есть. В глубине комнаты бледная полоска пробивалась из-под двери в гостиную, высвечивая плитки пола. Сделав несколько шагов, Арле снова остановился. Он услышал легкий шум, журчание льющейся из крана тонкой струйки. И тут до его ноздрей дошел странный запах. Арле тщетно пытался определить, чем пахнет, хотя с раздражением отмечал про себя, что запах знакомый.

Арле сделал еще шаг и неуверенно произнес:

— Это ты, Эдуар?

Но он и сам уже знал, что это не Эдуар. В замешательстве он подумал о Салику, и образ слуги с искаженным лицом промелькнул в его сознании. Журчание воды прекратилось, но запах усилился. Желтое пятно под дверью стало шире. Кто-то выходил из ванной. Арле отметил это про себя, но не пошевелился: весь напрягшись, он не спускал глаз с хромированной дверной ручки. Наконец ручка нырнула вниз: дверь открылась. В проеме на фоне слабо освещенного коридора появилась тень. Арле поднес руки к лицу. Он хотел закричать, но неописуемый страх сжал ему горло. Арле попятился: нет, нет, это невозможно! Такого не бывает. Он пьян, пьян в стельку! Или сошел с ума. У него навязчивая идея, он бредит, и это призрак. «Цереусы цветут…» Этого не может быть!

Тень на мгновение замерла, уставившись на другую тень, ступавшую в глубь комнаты. И вдруг призрак раскрыл объятия, и тяжелую тишину разрядил радостный возглас, который пригвоздил Арле к полу и заставил трепетать его сердце. Живой человеческий голос, низкий, с хрипотцой, неповторимый голос:

— Аль, как я рада! Ты смог вырваться пораньше, милый?

Голос воскресшей жены, его Роберты.