Присев за краешек стола, Арле без всякого аппетита жевал холодную свинину, купленную в мясной лавке. Он зажег люстру. Вокруг расписного абажура сновали, словно танцуя жигу, крылатые муравьи. Ни ветерка в этот вечер. Через открытую двухстворчатую дверь Арле видел застывший, словно бы насторожившийся сад. Тропическая ночь, душная, наполненная шорохами насекомых, нависла над виллой. Арле обливался потом. Над ним шелестел вентилятор, обдавая лоб теплыми волнами.

Вспышка молнии осветила синим светом верхушку бавольника. В пересохшем пруду заквакали лягушки.

Гроза. В этот год сезон дождей длился дольше обычного. Боль пронзила спину Арле и не отпускала, отзываясь в мышцах. Он выронил вилку. Для полного счастья ему недоставало только приступа болотной лихорадки! Проглотив на кухне три таблетки нивакина, он запил их водой и подумал, что вот уже три дня пренебрегал этой элементарной мерой предосторожности.

Закрывая дворцу холодильника, он услышал шум мотора. Арле выскочил на террасу. У подножия лестницы остановился автомобиль: Арле узнал «Рено-4СѴ» Вотье. Погасив фары, Макс выбрался из машины и спешил теперь вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Ну как, узнал что-нибудь?

— Да. Если не возражаешь, войдем в дом.

В комнате на столе Макс заметил остатки ужина.

— Продолжай, пожалуйста. Ты один? А где твой слуга?

— Отправился к себе в деревню: у него в семье похороны. Да ты садись, Макс.

Арле включил вентилятор, устроился напротив.

— Ты видел Рико?

Макс утирал лоб большим белым платком.

— Видел. Он было заупрямился, но у меня нашлись веские доводы, чтобы у него развязался язык. Короче, чтобы не утомлять тебя подробностями, — пленку проявлял он.

— Мерзавец…

— Подытожу, что он мне сказал. Две недели назад ему по почте прислали без обратного адреса пленку «Кодак Плюс X» на двадцать кадров, из которых было отснято лишь полдюжины. Обычные пейзажи. И среди них — наша фотография.

— Но кто-то приходил расплачиваться?

— К посылке был приложен почтовый перевод.

— А куда надо было отправить снимки?

— На указанный номер абонентского ящика — 4039, Туре. Рико, выполнив заказ, отослал пленку. Это было (дата точная, у Рико безупречный учет) четырнадцатого числа этого месяца. Я сразу проверил на почте. Действительно, у них есть абонент 4039, но это не частное лицо, а заведение.

— Заведение?

Макс вынул из кармана пачку «Голуаз» и прокатал сигарету между пальцами. Он явно нервничал.

— Ты знаешь «Калао»?

— Ночное кафе на бульваре у лагуны?

— Да.

Арле вытаращил глаза:

— Но какая тут связь с Робертой?

— Я тоже подумал, какая связь… И хотел отправиться туда немедленно. Но время было неподходящее, и я решил сначала нанести визит президенту «Гелиос-клуба»: он работает в двух шагах, на улице Удай. Этот Ван дер Лёве оказался человеком аскетической наружности и стойких убеждений. Он ошарашил меня настоящей проповедью: дескать, клуб — ассоциация в высшей степени почтенная, а вовсе не место разврата, как полагают обыватели; нагота целомудренна, и так далее. Я полюбопытствовал, не числилась ли среди его сподвижниц некая госпожа Арле. Ван дер Лёве неподдельно удивился: он слышал про братьев Арле и про гибель госпожи Арле, но она никогда не бывала в их компании. Ван дер Лёве согласился сообщить мне имена своих единомышленников и даже представил полный список со всеми данными: возраст, род занятий и тому подобное.

Вотье достал из портфеля и развернул машинописный листок.

— В настоящее время в «Гелиос-клубе» состоят двадцать три человека. Большинство — супруги, некоторые приходят с детьми. — Он протянул список Арле. — Обрати внимание на пятую строчку.

— Рюбино, — прочел Арле, — Мари-Луиза, двадцать семь лет, работает в «Экстазе». Что это за «Экстаз» такой? Дансинг?

— Бар, причем с дурной репутацией. Впрочем, список нашего славного Ван дер Лёве устарел. «Экстаз» не существует уже три года — по крайней мере под этим названием. Это заведение переименовывали несколько раз. Теперь это… Угадай…

— ?..

— «Калао».

— Что?!

— Я тоже выпучил глаза и попробовал подкатиться к Ван дер Лёве с вопросами об этой бабенке. Но наткнулся на отпор: клуб-де не позволяет себе вмешиваться в личную жизнь своих членов. Если мне надо, я могу обратиться к ней самой! Однако прибавил, что эта барышня приходит в «Гелиос-клуб» лишь изредка, «из-за специфики ее профессии» — такое очаровательное выражение он употребил. Что мне было возразить? Я поблагодарил этого достойного человека и ретировался.

Арле вернул список приятелю.

— Ты знаешь эту Рюбино?

— Нет, но я отлично представляю, что значит «работать» в «Калао».

Наступило молчание. На улице молнии полосовали небо. От порыва ветра в гостиной звякнуло медное бра. Арле вновь содрогнулся от боли. Затылок одеревенел, по рукам побежали мурашки. Начало приступа, подумал он, теперь это неотвратимо. Он устроился в кресле поудобнее. Все плясало перед глазами. Арле сжал челюсти: неподходящий момент, чтобы падать в обморок.

— И что ты думаешь по этому поводу?

Макс промокал носовым платком потный лоб.

— Итак, Рико послал пленку в «Калао» четырнадцатого декабря. В этом заведении работает девушка, числящаяся в «Гелиос-клубе». Восемнадцатого утром твой брат находит фотографию в туалетном столике. Первое предположение: твоя жена знала эту девушку, которая по крайней мере однажды помогла ей с абонентским ящиком.

— Зачем?

— Неизвестно. Этому объяснению противоречат прежде всего даты. Рико утверждает, что отослал пленку четырнадцатого. В почтовый ящик она, следовательно, попала в лучшем случае пятнадцатого во второй половине дня, а скорее шестнадцатого: ты ведь знаешь причуды внутригородской почты. Но пятнадцатого утром твоя жены уехала с виллы. Значит, вопреки ее уверениям, она покинула Абиджан не утром пятнадцатого, а не раньше чем вечером. Но чего ради тайком возвращаться на виллу только для того, чтобы положить в столик фотографию? Второе предположение: Рико солгал — но почему? — или ошибся — но его журнал учета, судя по всему, велся аккуратно. Третье предположение: фотографию в туалетный столик положила не твоя жена.

— А кто?

— В том-то и загадка, — сказал, поднимаясь, Макс. — Уже около девяти, убегаю, а то Франсуаза, наверно, совсем извелась, ты ведь ее знаешь.

Арле проводил Вотье до террасы. Казалось, ему стало немного лучше, мурашки пропали. Надвигался ураган. При свете молний колыхались синеватые лапы садовых деревьев. По аллее вихрем носились высохшие листья. Макс протянул ему руку:

— Пока. Я только перекушу, успокою Франсуазу — и в «Калао».

— Прямо сегодня вечером?

— Люблю ковать железо, пока горячо. И потом, завтра может не получиться…

— Верно, — сказал Арле. — Об этом я не подумал. Ведь завтра Рождество.

Красные огни «рено» растаяли в темноте. Арле вошел в дом, поставил бутылки в холодильник. Когда он вернулся в комнату, первые огромные капли грозового ливня ударили по жестяной крыше виллы.

Макс Вотье облокотился о поперечину балкона. Его глаза-щелочки за потными стеклами очков вглядывались в раздираемый молниями мрак. Вот уже больше часа дождь, как во времена потопа, заливал город. Вода из бассейнов в сквере переливалась через край на газоны. Бледное сияние окружало рассыпанные между манговыми деревьями парка желтые пятна фонарей. На бульваре Клозель редкие машины двигались еле-еле, с трудом буравя фарами густую завесу тьмы. Время от времени металлический каркас здания, в котором по возвращении из последнего отпуска, проведенного в метрополии, жили Вотье, содрогался от раскатов грома. Макс затушил сигарету и с хмурым видом вернулся в гостиную.

— Я отлучусь еще ненадолго, — сказал он.

Франсуаза листала свежий номер журнала «Эль».

— Это очень нужно?

— Не то чтобы очень…

Он присел на ручку кресла, рядом с женой.

— Если я сегодня туда не пойду…

Макс обвел взглядом комнату, обставленную изящной мебелью «ироко», стены в желтых обоях, на которых выделялись два слоновых бивня, эбеновые безделушки на сундуке, глиняную посуду из Катиолы и непривычную в этой тропической обстановке карликовую голубую сосну которую доставили самолетом из Франции.

— Мне хотелось бы спокойно провести Рождество, — проговорил он.

Раздался внезапный грохот, похожий на пушечный выстрел. Погас свет. Франсуаза вздрогнула и вцепилась в руку мужа. Прожив в Африке восемь лет, она так и не привыкла к неистовству ураганов.

— Не волнуйся, ничего страшного, — успокоил ее Макс. — Я уже говорил тебе: наш дом образует клетку Фарадея.

Он пошел к себе в комнату, открыл шкаф, взял из ящика револьвер и засунул в карман брюк.

Франсуаза вошла следом.

— Уж не собираешься ли ты…

Макс обнял ее.

— Успокойся, обычное дело. «Калао» — место многолюдное. Ну, есть там потаскушки, а вообще ничего опасного…

Франсуаза стояла, прильнув к мужу. Макс чувствовал ее теплое гибкое тело. Наконец он отстранился.

— Я вернусь не поздно.

Она подала ему зеленый синтетический плащ, протянула шляпу.

На перекрестке взвизгнули тормоза: еще одну машину занесло на мокром асфальте.

— Будь осторожен, — сказала Франсуаза. — Видел, какие сейчас дороги!

— Да-да. Не тревожься. У меня сегодня нет никакого желания угодить в морг. — Он открыл дверь. — Пока!

— Пока, Макс. Я буду тебя ждать.

Вызывать лифт он не стал и стремительно сбежал с третьего этажа по лестнице. Внизу под дождем, втянув голову в плечи, кинулся к крытой стоянке, где парковал свой «рено». Миг — и автомобиль двинулся к бульвару у лагуны.

В этот вечер в «Калао» почти никого не было: ураган, без сомнения, многих полуночников удержал дома. У стойки парочка на табуретах беседовала с официанткой, высокой потрепанной девицей с пышными рыжими волосами. Когда Макс вошел, вся троица оглянулась. У женщины, еще не старой, лицо было маленькое и в морщинах. Она оглядела Макса и снова принялась тянуть через соломинку свой коктейль.

Вотье снял плащ, с которого капала вода, сел за столик под настенными светильниками и протер очки. Слева от бара всколыхнулась гранатового цвета портьера. Вошла еще одна девушка, толстушка с волосами как у черного пуделя и в плотно облегающем сиреневом чесучовом платье с глубоким вырезом. Покачивая бедрами, она направилась к столику Вотье.

— Добрый вечер.

Она протянула руку, села рядом.

— Сигареткой не угостите?

— У меня только «Голуаз», — извиняющимся тоном сказал Макс.

— А я других и не курю.

Вотье зажег спичку. Пламя осветило лукавое, одновременно томное и властное лицо девушки. Она не отрывала от него острого оценивающего взгляда из-под длинных черных ресниц.

Они обменялись ничего не значащими словами. Девушка, правда, задала несколько более конкретных вопросов, но Макс заслонился от ответа. Клиентуру «Калао» составляли завсегдатаи, можно сказать, посвященные, поэтому появление Вотье должно было возбудить у собеседницы любопытство.

Макс предложил ей виски, но она вдруг встала. Кто-то за спиной Вотье позвал ее. Повернув голову, Макс разглядел через несколько столиков, в сумраке, клиента, которого не заметил раньше, — здорового малого с гладким, как яйцо, черепом.

— Рюмку анисовой! — сказал он.

Девушка зашла за стойку.

«Которая из двоих? — спрашивал себя Вотье. — Если брюнетка, дело выгорит, а если рыжая…»

Рыжая меж тем опустила руки на плечи субъекта у стойки, детины с короткой шеей, не сводя с него зачарованного взгляда. Другая женщина равнодушно потягивала коктейль. Темноволосая официантка возвратилась с заказом. По дороге она поставила на проигрыватель пластинку. Из невидимого громкоговорителя прямо над головой Макса зазвучала под сурдинку песня «Greenfields». Девушка принесла бокал и себе и чокнулась с Максом. Она пила неразбавленный виски. Отхлебнув глоток, Макс обратился к ной с вопросом:

— Кто из вас двоих мадемуазель Рюбино, Мари-Луиза Рюбино?

Девушка поставила бокал на стол.

— Малу сейчас нет. Я Магда. А вон там — Леа.

— Так она сегодня не придет?

— Нет. Малу во Франции. Она получила телеграмму: ее мать сильно захворала. — Девушка в три глотка осушила бокал и встала.

— Простите, но меня, кажется, зовут.

Она исчезла за гранатовой портьерой. «Подфартило, нечего сказать, — подумал Макс. — Выходит, мне нужна третья, а ее-то как раз и нет!» Магда появилась вновь. Устроившись справа у стойки, она закурила, подперев рукой щеку. Почему она так поспешно его покинула?

Макс допил виски. Подойти к ней и расспросить еще? Но под каким предлогом? Вдруг он почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Плешивый толстяк, смаковавший ликер за соседним столиком, протягивал ему свою жирную руку:

— Варне ль.

— Очень приятно. Вотье.

Макс окинул подошедшего быстрым взглядом.

Лет шестьдесят, фиолетовые мешки под глазами, одутловатое лицо — должно быть, цирроз печени: опустившийся тип, каких здесь, в колонии, немало.

— Не хотите пропустить стаканчик? — спросил Вотье.

Не заставляя лишний раз себя просить, Барнель уселся за столик.

— Охотно. Чертовски мрачно тут!

Магда, поджав губы, принесла заказанные напитки.

— Что-то ты не очень разговорчива, Магда! — сказал Барнель. — Нелады в сердечных делах?

Магда поставила на столик два стакана.

— Ты слишком много пьешь, Жо, — промолвила она. — Утро еще не скоро.

— Ха-ха! — хохотнул Жо. — Магда — и учит добродетели!

Пропустив его слова мимо ушей, Магда вернулась на свой пост за стойкой. Барнель поднес к губам мутно-белый напиток.

— Сегодня здесь как-то не так… — произнес он. — Обычно шум, гам… Из-за грозы, что ли…

— Вы здесь, вероятно, постоянный посетитель?

— Да, я частенько сюда наведываюсь, когда остаюсь один, а это случается со мной нередко. Что прикажете делать одному в Абиджане?

— Чье это заведение? Есть тут хозяин?

— Официально все дела ведет Магда. Потрясная баба! Но, разумеется, за ней стоит кто-то еще. Вы меня понимаете?

— Конечно. А сколько здесь девушек?

— Ну, Магда. Рыжая, что целуется с клиентом у стойки, — это Леа…

— А Малу?

Барнель прищурился.

— Магда вам о ней говорила?

— Да. Она сказала, что та вернулась во Францию, потому что ее мать…

Жо загоготал.

— Знаю, знаю. Это для отвода глаз. На самом деле… — Он наклонился над столиком. — Я был тут, когда все произошло… С неделю назад… Часов в десять, пол-одиннадцатого. Магда с Малу сцепились на глазах у всех. А когда две женщины ссорятся, то хоть святых выноси. Хай стоял минут пять. Потом Малу ушла. Мне кажется, с тех пор она в «Калао» не появлялась.

— Почему она ушла, как по-вашему?

— Видно, ей пора было идти к клиенту. Фирма обслуживает и на дому, улавливаете? Но в тот вечер в «Калао» яблоку негде было упасть. Магда крутилась как белка в колесе и страшно злилась. Малу же, наверное, ни за что не хотела отменять свое свидание. Такая уж она, Малу. Если упрется, то ни с места. Хотя вообще-то она девушка славная, даже слишком славная для такого ремесла.

Барнель вздохнул. Его подбородок подрагивал.

— Помню, когда меня бросила жена… Я сидел то ли за этим столиком, то ли вон за тем и хандрил. Малу все поняла по моему лицу и пришла составить мне компанию. Сидела со мной почти весь вечер. Мы трепались обо всем понемножку, о моей жене, о детишках…

Стакан Жо опустел, и Макс повторил заказ.

— А почему Малу так и не вернулась потом?

Жо понизил голос:

— У меня такое предчувствие, что она вообще сюда не вернется.

— Почему?

— Малу, разумеется, получила нагоняй за то, что устроила скандал. Все четыре года, что она была здесь, она держала себя слишком независимо. Любила поартачиться, что и говорить, чуть что готова была всех послать к чертям собачьим! Потому они и ухватились за первый же предлог, чтобы вытурить ее отсюда. — Он отхлебнул водки. — Можете спрашивать сколько угодно, но все здесь будут держать рот на замке. У них два года назад уже были неприятности: заведение даже закрывали на пару месяцев, так что теперь они настороже.

Макс заволновался. Одна мысль не давала ему покоя. Чем он, собственно, рискует? И Макс наклонился к Барнелю:

— Кстати, вы слышали про госпожу Арле? Про утопленницу, которую несколько дней назад нашли около Вриди?