Нерадостным было возвращение в Киев для Ксении Мстиславны. Вместе со свекровью, княгиней Давидовой, она приехала не гостьей, а пленницей.

Вместе с другими княгинями и их детьми Ксению везли в простом возке, непрестанно справа и слева скакали вооружённые дружинники. С собой разрешили взять добра всего ничего — ларчик с украшениями, сундук с платьем.

В дороге княгиня Давидова плакала и молилась, прося у Господа только одного — чтобы дал увидеться с мужем перед кончиной. Ей казалось, что везут на казнь, и, гладя по голове маленького внука Василька, она горестно вздыхала:

   — Ох, сиротиночка! И куда ты головку-то преклонишь? Где тебе придётся жить?.. Неужто заставят по улицам милостыню просить?

   — Не плачь, матушка, — пробовала утешать Ксения. — Авось всё образуется.

   — Вот ведь судьбинушка горькая, — продолжала причитать княгиня. — И за что казнить невинных-то деточек! Вот нехристь! И терпит же Господь такого ирода!

   — Не надо, матушка.

Княжий дружинник, что скакал подле их возка, насторожился, подслушивая хулу на князя.

   — Всё образуется. Вот увидишь. Я попробую повидаться с батюшкой. Он не даст нас в обиду!

   — За меня, старуху, не проси. Я и в монастыре проживу. За Василька проси. Пущай хоть над ним смилостивится великий князь!

Пленных полочан провозили через боковые, Лядские, ворота. На улицы высыпали толпы народа. Всем хотелось увидеть необычный поезд. Кияне помалкивали. Они видели, что под охраной ратников едут не половецкие ханши и не иноземки, а такие же русские женщины, да многие с малыми ребятишками. Это вызывало недоумение — что происходит и в чём вина женщин и детей?

Всех отвезли в Янчин монастырь на окраине Киева и высадили в тесном, грязном дворе. Княгини с тревогой озиралйсь по сторонам. Жена и дочери Ростислава Всеславьича отшатнулись, когда к ним подковыляла согбенная старушка-монахиня и прошамкала:

   — Поди, поди за мной, ягодка!

   — Ой, лишенько! Ой, горе-то какое! — запричитала старшая княжна, хватаясь за голову. — Зачем ты меня, мамонька, на свет-то породила! Зачем даровала мне долю злосчастную! Не жить мне на свете белом! Умереть во цвете лет! Ой, за что же мне доля-то такая! За что поругание!

Вслед за нею испуганно заголосили остальные. Ксении самой захотелось заплакать, особенно когда от матерей стали отделять старших сыновей. Женщинам казалось, что сыновей уводят от матерей нарочно, чтобы не видеть их смертный час.

Ксения пересилила себя и, обнимая цепляющегося за неё зарёванного сына, шагнула к боярину, что возглавлял поезд.

   — Я Ксения Мстиславна, дочь Мстислава Киевского, — сказала она. — Поведай батюшке, что хочу видеть его и говорить с ним.

Ольбег Ратиборыч, назначенный старшим, посмотрел на княгиню и кивнул.

Миновало несколько наполненных страхом и ожиданием дней. Княгини с детьми жили в монастыре, расселённые в тесные, убогие кельи. Старших сыновей всё-таки увели, и княгини Глебова и Борисова, лишившаяся единственного сына, проливали слёзы. Все были уверены, что жён ждёт постриг. Не меньше страшила судьба мужей, отцов и сыновей.

Ксения жила надеждой. Боярин обещал. Да и Изяслав, прощаясь с сестрой, выказал надежду, что батюшка смилостивится. Великий князь не может забыть про родную дочь. Но дни шли, а Мстислав Мономашич и сам не приезжал, и никого не присылал от своего имени.

Но наконец в один прекрасный день ворота Янчина монастыря отворились. На двор, смущая монахинь, въехали ратники, и боярин Ратиборыч велел через игуменью передать узницам, чтоб собирались. Судьба их была решена.

Тот день был и вправду прекрасен. Несколько дней лили дожди, отвечая настроениям полоцких княгинь, а тут вдруг проглянуло солнце и жарко пригрело землю. Вкусно пахло свежестью и сыростью. Щебетали птицы. Но это не радовало княгинь. Уверенные, что это — их последний день на воле, они отстояли обедню и с плачем расселись в возки.

Их снова провожал весь Киев. Люди ведали что-то, о чём не подозревали узницы. Иные прохожие бежали за возками, княгиням метали резаны и ногаты в милостыню, старухи крестились, шепча молитвы и заговоры, некоторые женщины плакали, а мужики смотрели на дружинников исподлобья.

На пристани возле Днепра ждали три ладьи. Возле них толпились дружинники, корабельщики заняли свои места. На мостках замер, расправив плечи, молодой витязь.

Борис Коломаныч был горд и счастлив. Всё детство и юность его прошли в Киеве, на женской половине дворца. Дед его, Мономах, был слишком занят делами Руси, да и мальчик был слишком мал, чтобы обращали на него внимание. А потому не осталось Мстиславу никаких распоряжений о его судьбе. Сам Мстислав тоже долгое время не замечал сестринича, пока тот не вырос и не стал путаться под ногами. Только тогда великий князь призвал его к себе.

Мало похожий на своего отца, Борис был высок и строен, но неопределённость его положения в Киеве как бы наложила отпечаток на его облик и душу, и перед великим князем стоял обычный человек, в котором только по платью можно было распознать княжича. Мстислав рассматривал его с подозрением — доносили, что Бориса несколько раз видели вблизи княгининой светлицы. Борису едва исполнилось пятнадцать, это был как раз тот возраст, когда мальчик становится мужчиной, впервые вкусив плотских утех. И хотя сомневаться в верности Агаши пока не приходилось, но Мономашич уже чувствовал свой возраст. Ему всё меньше хотелось плотских утех, государственные заботы и недуги давали о себе знать, а Агаша молода. Она может устать ждать его каждую ночь...

— Долго ты, Борис, чужой хлеб, ел, — начал великий князь. — Кормили мы тебя, ничего не прося. Ныне ты вырос, и можно с тебя службу требовать. Скажи, желаешь ли послужить Руси?

Такое начало разговора встревожило юношу.

   — Ты сомневаешься во мне, княже? — удивился он. — Али я недостаточно тебе верен?

   — Это правда, что худого от тебя до сей поры не видели. Но и добра тоже было мало. Как великий князь всея Руси, порешил я, что настала тебе пора показать, любишь ли ты родину свою.

Родину? Борис родился и вырос на Руси, родным языком считал русский и крестился в православную веру. Но мать ему говорила, чей он сын. Да и многие при Мстиславовом дворе утверждали, что юноша — наследник венгерского короля. Правда, сейчас на престоле двоюродный брат Коломана, Стефан...

   — Люблю, — всё же ответил Борис.

   — Вот и добро. И как моему верному слуге приказываю — собирайся в далёкий путь. Нечего тебе сидеть в Киеве. По моему приказу вскорости отплывают в Царь-град полоцкие князья, коие есть Руси враги. Не желаю я видеть их в пределах своих, потому и высылаю с жёнами и чадами, дабы даже семени противного не осталось. Ты отправишься с ними — проследишь, чтоб добрались они до Византии и там остались. Император Исаак упреждён, он уверил меня, что ждёт гостей. А справишь дело — и о награде не забуду. Стефан-то уже стар...

Борис опустил голову, смущаясь. Он много думал о венгерском престоле, но терялся в догадках, как ему завоевать трон. Кто знает его в Венгрии? Большинство уверены, что Евфимия Владимировна прижила сына от любовника, но Борис предпочитал верить, что это не так.

   — Я буду представлен императору Исааку? — спросил он.

   — Да. Как сестринич мой и сын Коломана Венгерского, — кивнул Мстислав, и Борис обрадовался.

...И теперь он стоял у ладьи, глядя, как из возков вылезают пол очанки. Среди них были три княжны — две девушки-невесты, ещё одна девочка лет восьми-девяти. Многие были во вдовьем чёрном одеянии, княгини Глебова, Рогволодова и Борисова вообще успели обрядиться в плащи монахинь, уверенные, что жизнь их кончилась. Успев оплакать уже своих мужей, сыновей и отцов, они устали жаловаться на судьбу, но, когда увидели ладьи и корабельщиков, не сумели сдержать слёзы.

Ксения, неся на руках сына, озиралась по сторонам. Отец так и не встретился с дочерью, но она продолжала надеяться. Может быть, её нарочно держат тут до последнего, чтобы не вселять напрасной надежды в других узниц. А может быть, Мстислав Владимирович просто не знает, как вызволить дочь, не теряя лица. А может быть...

Все мысли исчезли, когда впереди послышались испуганно-радостные крики и рыдания. Рядом вскрикнула и запричитала свекровь. Ксения отвела взгляд от пристани, оглянулась — и сама чуть не закричала в голос.

К причалу подвозили на простых подводах князей. Молодая жена Василька Святославича, вышедшая за князя этой весной, первая, расталкивая охрану, бросилась к мужу и повисла на нём, захлёбываясь от радостных рыданий. Рядом с нею уже обнимала сыновей Ивана и Василько вдова Рогволода Всеславьича. Висли на отце княжны Ростиславны. Княгиня Глебова исступлённо целовала поочерёдно всех троих сыновей.

Среди собравшихся поглазеть киян тоже послышались причитания. Князей сняли с подвод, и семьи смогли встретиться. Ксения добралась до мужа и, когда Брячислав, неловко двигая скованными руками, поднял сына, прижалась к его плечу, крепясь, чтобы не заплакать.

   — Что ждёт нас? — всхлипнула она.

   — Изгнание. — Брячислав смотрел на готовые к отплытию ладьи. — Не только дома и достатка, не только княжьего достоинства — самой родины лишает нас Мономашич.

Ксения вздрогнула. Она ещё верила отцу, но надежда таяла с каждым мигом. И растаяла совсем, когда все князья кривские с жёнами и детьми оказались на ладьях. При них не было даже слуг — тех, кто захотел бы разделить изгнание, не допустили даже на пристань. Более того — даже простых киян Мстиславовы дружинники не подпускали близко к берегу.

Короткое прощание — последний поклон золотым куполам, видневшимся из-под горы, — завершилось быстро. Гребцы налегли на вёсла, ладьи покачнулись, трогаясь с места. Конная дружина, которая должна была сопровождать ладьи по Днепру до Олешья, сомкнула строй — и долгий путь начался.

Ксении с семьёй выпало плыть на второй ладье. Крепко обнимая сына, она смотрела на удаляющийся берег, почти ничего не различая от заливавших глаза слёз. Брячислав стоял рядом с нею.

— Увидим ли мы ещё раз Русь? — только и промолвил.

Много воды утекло в Византии. Правивший более двадцати лет император Алексей Комнин умер и его сменил сын Исаак, ставший вторым в династии. Был он женат на русской княжне — дочери Володаря Ростиславича Перемышленского. Его младший брат Андроник тоже был тесно связан с Русью — его женой была сестра Ксении Мстиславны Добродея-Евпраксия, называемая здесь Зоей. Вопреки тому что Мстислав Владимирич говорил Борису, Исаак Комнин ничего не знал о том, что вскоре к нему прибудут русские князья с жёнами и детьми. Три ладьи свалились как снег на апельсиновые рощи, но византийский император не уронил своей чести. Все изгнанники были приняты с почётом, каждому определили приличествующее его роду содержание, дали в помощь слуг, а дабы князья не чувствовали себя изгоями, живущими из милости, многим бывшим полоцким владетелям предложили отправиться в армию. На границах империи опять было неспокойно, тревожили турки и половцы, то и дело восставали на юге покорённые племена, и русские князья, имевшие опыт войны с кочевниками, были как нельзя более кстати. Однако, отправляя князей в армию, Исаак не забыл старый, как мир, закон: «Разделяй и властвуй». Мстислав Киевский был очень силён. С ним приходилось считаться, и, ежели он решил, что император справится с ролью тюремщика, надо было оправдать доверие. Опасаясь, что изгнанники пред лицом невзгод объединятся, он послал всех князей в разные места, устроив так, чтобы не только они не могли встретиться, воюя с разными народами на разных рубежах, но и жёны и дети их тоже обитали бы в разных концах города.

Оставался ещё Борис Коломанович. В первые же дни он явился к императору, представился и был хорошо принят им. Дальновидный, как отец, Исаак сразу понял, какая удача выпала ему. Борис был русским по матери, воспитан в русской вере, которая ничем не отличалась от византийской. А король Стефан был стар и часто хворал. Других же наследников не было, ибо единственный, кто мог бы занять трон после смерти, это Бэла, сын герцога Альмоша, убитого Коломаном много лет назад. Пятилетнего мальчика ослепили на глазах матери, которую насильно упекли в монастырь. Теперь он вырос, но невозможно было представить, чтобы слепец стал королём.

Исаак Комнин обратил внимание на Бориса. Если сын Коломана станет королём при поддержке Византии, это сулит большие выгоды...