Три дня спустя молодые князья так же вдвоём направились к Изяславлю, городу, где ещё недавно княжил Брячислав и где его ждала жена и сын. Позади остался Лагожск — горожане, видя под стенами обоих князей и всю свою дружину, сдались на милость победителя. Брячислав сам переговорил с лагожским посадником, оставленным стеречь город, и тот снабдил киян припасами. Дабы не искушать простых ратников, для которых война означала грабёж, Изяслав пробыл под Лагожском два дня и двинулся на Изяславль.

В пути оба князя держались вместе — сидели у костра, ели из одного котла, в дороге ехали рядом и мирно беседовали. И только по тому, что распоряжался всем Мстиславич, можно было угадать, что Брячислав не гость его, а пленник.

Когда до Изяславля оставалось всего ничего, Изяслава подкараулил, улучив миг, Ольбег Ратиборыч.

Боярина Ольбега побаивались даже свои. Ещё с юности сын посадника Ратибора отличался жестоким нравом. Не будь подле Изяслава, Лагожск был бы разграблен и сожжён дотла, невзирая ни на что. А так ратники ограничились тем, что взяли до дороге несколько деревушек — капля в море, если судить, сколько добра, скота и холопов можно было добыть в Лагожске. Мучаясь от того, что некого жечь и грабить, воевода ловил каждый миг, чтобы шептать Изяславу на ухо.

   — Княже, — начал он, отъезжая вместе с князем в сторонку, — ты только прикажи — мы лагожан вмиг повяжем. И князя тоже! И бояр! Коней в табуны пригоним, холопов наберётся — без числа! А за князя выкуп взять можно!

   — Ты что, боярин! Как можно? Сейчас...

   — Сейчас оно, верно, несподручно, — Ольбег Ратиборыч озирался по сторонам — был белый день, и войско шло вдоль берега реки Свислочи. — Но до Изяславля всего десяток вёрст. Как остановимся на ночлег, так мы их...

   — Нет, боярин. Князь мне сам сдался. Да и родич он мне. Сестра Ксения за ним замужем.

   — Тем лучше! По-родственному с княгиней о выкупе уговоритесь.

   — Нет! — повторил Изяслав. — Я слово дал!

   — Эх, княже, — покачал головой боярин. — Дед твой не таким был. Он Всеславову племени, как половецкому, никогда не верил. Зря ты лагожан свободно держишь. И оружие зря оставил. Вот увидишь — как подойдём к Изяславлю, так они на нас и бросятся!

Изяслав упрямо помотал головой, отстраняя боярина, но задумался.

Изяславль был старым городом. Основал его ещё Владимир Старый Святославич, отдав своей жене полочанке Рогнеде и назвав его по имени первенца, Изяслава. Внуком его был Всеслав Чародей, отец и дед нынешних Всеславьичей. Многое помнили старые стены города. Но впервые под ними стояло такое огромное войско. Под Изяславлем встретились полки младших Мономашичей — Вячеслава Туровского и Андрея Волынского. Вместе со своими воеводами Вратиславом и Иванком Захарьичем они уже несколько дней стояли под стенами и могли бы простоять очень долго, ибо изяславльцы приготовились защищать свою княгиню и малолетнего княжича. Кроме того, они вместе с тысяцким Гнездилой ждали подмоги от князя Брячислава.

Оба Мономашича порядком успели подустать, раз за разом посылая дружины на приступ. Можно было взять город измором, пока не начали возить жито нового урожая, но у самих осаждавших в обозе было негусто. Поэтому старшие князья обрадовались, когда к ним подошёл Изяслав.

Все встретились на окраине посада, разграбленного и местами сожжённого, над Свислочью.

   — Ну, наконец-то, — заулыбался младший из братьев, Андрей, — вовремя ты поспел, Изяслав. А мы уже отчаиваться начали. Где ж ты припозднился?

   — На Лагожск ходил, — не без гордости ответил Изяслав.

   — Взял? — чуть не хором спросили князья.

   — Зачем взял? — Изяслав немного смутился. — Лагожане мне сами ворота открыли. — И, видя недоумение на лицах стрыев, объяснил, указывая на свою свиту: — Я князя Брячислава привёл с тамошней дружиной.

Оба Мономашича мало знали изяславльского князя — видались только на перенесении мощей Бориса и Глеба двенадцать лет назад и немного позднее, на свадьбе Ксении Мстиславны. Но сразу поняли, какую выгоду сулит пленение князя.

   — Теперь Изяславль отопрёт нам ворота, — мечтательно покивал Вячеслав.

Брячислав находился в стане своего шурина почётным пленником — хоть оружие по наущению Ольбега Ратиборыча у него отобрали, прочих преград ни в чём не чинили, и он подъехал к князьям.

   — Братья-князья! Христом Богом прошу — не берите город! — воскликнул он, прижимая руку к груди. — Там жёны и дети. Не творите худа!

   — Изяславль твой ни добром, ни худом нам ворот открывать не желает, — ответил Вячеслав.

   — Как же вам ворота открыть, когда вы, войдя, за грабёж приметесь, — возразил Брячислав.

   — Да кто тебе сказал? — начал было Изяслав, но осёкся под взглядами остальных князей и бояр.

Приход киян с лагожанами поднял в стане осаждавших суету. С городских стен внимательно следили изяславльцы. Среди них было много дружинников, оставленных Брячиславом стеречь княгиню и дитя, и один из них углядел в противном стане своего князя!

От изумления вой чуть было не свалился со стены. Он решил было, что жаркое солнце позднего лета напекло голову сквозь железный шелом, протёр глаза, толканул приятеля, чтоб тоже глянул, но сомнений не было. В стане киян расхаживал Брячислав Давидич. Он беседовал с князьями и боярами, глядел из-под руки на стену и горячо спорил о чём-то со своими противниками.

Поражённые дружинники сбегали за воеводой Гнездилой, отыскали его в терему и привели на стену, показывая князя.

Поглядев и узнав Брячислава, Гнездило полез в затылок широкой пятерней.

   — И впрямь наш князь! — протянул он. — Чудеса! Пойтить княгинюшке поведать?

Кто-то из дружинников тут же сорвался с места, но воевода удержал его окриком — чему радоваться-то? Тому, что князь жив и обиды в чужом стане не терпит?.. А под стеной происходило кое-что интересное.

Брячислав спорил с князьями, отстаивая свой город. Шедшие усмирять полочан, Вячеслав и Андрей соглашались было, но многие бояре и воеводы во главе с Ольбегом Ратиборычем жаждали примерно наказать изяславльцев — мол, возьмём город, так и сами обогатимся, и весть дойдёт до Полоцка. Тогда князь Давид Всеславьич присмиреет и признает руку Киева. Если бы не князья и не волынский тысяцкий Вратислав, Ольбег Ратиборыч сумел бы настоять на своём. Но четверо князей с ближними дружинниками поехали к городским воротам.

   — Князь! Это же князь! — Тут уже все, кто был на стене, узнали Брячислава Давидича. Тот покосился на Изяслава и выехал вперёд.

   — Эй! — крикнул он. — Воеводу моего Гнёзд ил у сыщите!

   — Тута я, — сразу откликнулся тот. — Чего молвишь, княже?

   — В стане Мономашичей ни мне, ни воям моим никакой обиды не чинится, — сказал Брячислав. — Не желая крови, князья хотят, чтоб Изяславль добром открыл ворота. Тогда и осада будет снята.

К Гнездиле успели присоединиться двое-трое бояр. Они быстро посовещались, и воевода снова высунулся из бойницы.

   — Коли ты приказываешь, княже, мы ворота хоть сейчас отопрём! — крикнул он. — Да только как бы кияне не стали нас грабить! В Минске-то они, помню...

Гнездило был ровесником Давида Всеславьича и с юности запомнил, как горел по приказу Мономаха Минск.

Брячислав посмотрел на князей:

   — Готовы ли вы дать мне в этом слово?

   — Я готов, — быстро согласился Андрей, по доброте душевной заранее согласный на любой мирный исход. — И даже пошлю своего воеводу, чтоб защищал твою жену. Ксения Мстиславна мне как-никак сыновница.

   — Ия тоже, — кивнул Вячеслав, — пошлю своих людей.

Изяслав, помня Ольбега Ратиборыча и его жажду грабежей, промолчал.

   — Князья Мономашичи дают слово! — прокричал Гнездиле Брячислав.

Час спустя ворота Изяславля отворились, и во главе соединённых дружин тысяцкого Братислава и воеводы Иванка в город въехал Брячислав Давидич.

Люди встречали его как освободителя. Многие, памятуя жестокость Мономаха и уверенные, что сыновья пошли в отца, готовились стоять насмерть и с восторгом принимали сдачу. Город не будет разграблен и сожжён! Его жители не изведают рабства! Их имение не будет пущено по ветру и сотни жизней не прервутся!

Бояре кланялись князьям. Ксения Мстиславна, натерпевшаяся за дни осады — она знала, что город воюют её родичи, — с радостным визгом повисла на шее мужа и расцеловалась с братом Изяславом, ради встречи и примирения закатив пир. Для полков выставили несколько бочек мёда и вина, забили быков, овец и коней. Дружины Братислава и Иванки кормили на княжьем дворе.

И только Ольбег Ратиборыч был недоволен. Он и многие простые вой, которые шли на войну и обещали родным и близким принести добычу. Что грабить придётся своих же русских людей, мало кто задумывался — главное, чтобы тебя не убили, а там хоть трава не расти! Коли не все князья понимали Русь единым целым, что говорить о смердах и чёрном люде! Ратники поварчивали, что, дескать, изяславльцы поскупились — за то, что избавились от беды, они должны были не десяток бочек выставить, а поить все полки допьяна и кормить до отвала.

Ольбег Ратиборыч, понимая, что против князя идти опасно, лишь подначивал горячие головы — вы, мол, могли всё это взять, а теперь вам ни прибытка, ни чести. Даром только время потеряли. Мол, князья и так своё возьмут, а смерд опять ни с чем. Нас больше, уступили князья скрепя сердце. Сами небось локти кусают, на тех, кто решит их дело доделать, гневаться не станут. Он-де, боярин Ольбег, такие слова по княжьему наущению молвит. Мол, князьям крестное целование нарушать грех, а простые вои слова не давали. Князья-то и отроков своих послали в детинец для отвода глаз — чтоб после не возводили напраслины.

И уговорил! Нашлись люди, недовольные решением князей! Зелено вино сделало своё дело. И перед рассветом сотни ратников кинулись в Изяславль.

Стражи, перемирия ради, сильной не было, а те ратники, что стояли в дозоре, только и успели, что поднять тревогу. Порушив ворота, кияне с криками ворвались в город. Ночные улицы озарились огнями, послышался крик, звон оружия.

Перед рассветом сон самый сладкий. Брячислав заснул в объятиях молодой жены, утомлённый ласками, а пробудился от крика Михрюты, что колотил в дверь ложницы рукоятью меча:

   — Князь! Беда!

Брячислав скатился с постели, ощупью отыскивая порты:

   — Чего стряслось?

   — Кияне в городе! Жгут и грабят!

Вскрикнула Ксения. Брячислав кинулся к окошку, откинул ставенку — и ахнул.

Вставал рассвет, но ярче первых лучей солнца над половиной города полыхало зарево — где-то в предместьях жгли избы. Княжеское подворье полнилось шумом и гамом.

   — Княже! Они уже у детинца! — кричал Михрюта.

Ксения, как была, в одной сорочке, босая, простоволосая, птицей выскочила из постели и, отперев двери, ринулась в детскую — к Васильку. Брячислав замешкался ровно настолько, чтобы одеться и отыскать оружие.

Кияне и правда уже стучали топорами в тяжёлые створки ворот. Через стену метали стрелы и камни. Отроки Братислава и Иванка Захарьича, смешавшись с изяславльцами, с каменными лицами ждали сечи. Никто не верил, что придётся биться со своими. Но был приказ, и когда Брячислав встал среди них, стеной пошли вперёд.

Брячислав первым врубился в ряды врага. Дружинники шли за ним. И сражались против своих, и убивали, и гибли сами до тех пор, пока до остальных князей не дошла весть о ночном нападении. Вячеслав и Андрей подняли оставшихся ратников, с двух сторон вошли в Изяславль и разметали грабителей.