Отозвавшись на призыв — как-никак Олег Святославич был мужем половчанки и один из его сыновей, Святослав, тоже был женат на деве степных кровей, — двое ханов, Селук и Стваш, подошли к реке Выри и остановились возле старой разрушенной крепости руссов, ещё сохранившей прежнее название — Ратиборова дубрава. Когда-то давно по берегам Сейма и впадающих в него рек Выри, Локне и другим половцы ходили так часто, что многие земли обезлюдели, и до сих пор ещё не все сёла и городки были восстановлены. Возле Ратиборовой дубравы жило всего десяток семей. Люди заранее увидели вдали пыль от конских копыт и поспешили укрыться в чащобах на берегу Выри. Одного из парней послали в глубь Курской земли со страшной вестью: «Поганые идут!»

Изяслав Мстиславич, следуя наказу отца и стрыя, целыми днями не слезал с седла. Вместе со своей дружиной, заняв Курск и выгнав посадника, он разъезжал по земле, ожидая нападения. От реки Выри до него дошла весть о подходе поганых, и молодой князь, кликнув боярина Ольбега с его полком, поспешил туда.

К Выри шли окольным путём — гонец поведал князю о половцах через вторые-третьи уста, и истина исказилась. Никто не мог сказать, сколь велика вражья сила, где именно стоят, куда пошли, если захотели.

Лето подходило к концу, стояли душные, грозовые дни зарева-месяца. Трава в степи начинала желтеть и становилась грубой, смолкали кузнечики, не было птичьих голосов. Изяслав ехал впереди своей дружины вместе с боярином Ольбегом. Про старшего сына знаменитого Ратибора говорили, что у него сердце обросло шерстью — так жесток и груб бывал он порой. Но Изяславу по нраву пришёлся суровый воин — юноша хотел стать таким же и с восторгом перенимал его привычки.

Река Локна, как и Вырь, впадала в Сейм. Она вилась меж балок, поросших лесом. Тут и там попадались перелески и луговины. Кабы не половцы, как тут хорошо было бы осенью погонять туров, оленей и диких коней! Молодые глаза Изяслава раз за разом обегали окрестности — а вдруг да встретится табунок? На многие версты окрест было тихо и спокойно, а до Выри ещё далеко. Можно себя и побаловать.

Зоркие, молодые глаза Изяслава и заметили всадников.

   — Глянь-ка, Ольбег. — встрепенулся он. — Чего это там?

Старый боярин подался вперёд.

   — Поганые, — выдохнул он.

   — Так близко?

По тому берегу Локны, скрываясь за редколесьем, двигались десятка полтора всадников. По тому, как они шли — быстро, но уверенно, можно было понять, что это никак не разведчики — послы либо половцы, уверенные в себе.

   — Перенять их надо, княже! — рыкнул Ольбег Ратиборыч. — Вот погодь — как к берегу подойдут да переправу зачнут...

Остальное нетерпеливый Мстиславич дослушивал на скаку. Он был счастлив — первый самостоятельный поход, и такая удача!

Курское Посемье было вотчиной князей Святославова дома — ещё на Любечском снеме Владимир Мономах одарил Курском Давида Святославича, а тот отдал город брату Олегу. До сей поры границы не нарушались, и лишь сейчас Мстислав решил отнять Посемье у Ольговичей — как военную добычу взамен Чернигова и для того, чтобы воспрепятствовать половцам приходить на Русь. Ничего не знавшие об этом послы хана Сакала шли по Курской земле, как по родной степи, и даже не сразу заподозрили неладное, заметив на том берегу урусов. Русский князь звал их на бой — наверное, это его передовая дружина. Опомнились же половцы только когда были взяты в плен.

Долго ждали послов из степи — ханы Селук и Стваш, ждал в Чернигове Всеволод Ольгович. Но напрасно он вглядывался вдаль — не идёт ли с востока орда. Вместо неё приехали Иван Чудинович и Борей и поведали, что половецкие послы, отправленные к Ольговичу, пропали без следа, и ханы, тревожась за участь своих батыров, увели орду назад. Но, будучи по-своему честными, они вернули часть даров.

Всеволод хмуро выслушал бояр и отпустил их взмахом руки. Ему не было жаль даров — пусть пропадут хоть все! — он уже понял, чьих это рук дело, и совсем не удивился, когда из Киева пришёл новый посол, привезя грамоту от князя Мстислава. «Что еси сделал? — писалось в ней. — Привёл еси половцев и не успел ничтоже». Презрительно-высокомерный тон грамоты словно говорил Ольговичу. «Что, взял? Забыл, кто здесь старший князь?» Мстислав уже больше не предупреждал и ничего не предлагал — он давал понять, что теперь у Ольговича нет помощников и заступников и ничто не помешает Киеву покарать его.

Тяжко в те дни было в Чернигове. Братья Иван и Глеб, сидевшие в Курске, прискакали с дружинами и поведали, что их выгнал оттуда Изяслав Мстиславич. Вместе с ними отъехал кое-кто из бояр, но большинство осталось — было жаль бросать угодья. Младшие княжичи пополнили черниговскую дружину своими воями, но легче от этого не стало. У великого князя было слишком много союзников, он обложил Чернигов с двух сторон и ждал, чтобы замкнуть кольцо. Вестей о подходе киян и переяславльцев ждали со дня на день.

Рогнеда мучилась вместе со всеми. Молодая княгиня разрывалась — с одной стороны, ей было жаль любимого отца, а с другой — был муж, любимый не менее. Ей нравилось быть княгиней стольного Чернигова, но не хотелось и кровопролития.

В тот день, когда прискакали младшие Ольговичи, Всеволод долго не ложился спать — сжавшись в комочек, Рогнеда сквозь стену слушала, как он ходил по горнице, шлёпая босыми ногами. Наконец княгиня не выдержала, вскочила и, как была, в одной сорочке, ринулась к мужу. С разбегу, распахнув дверь, прижалась, обхватив руками.

   — Ты чего? Чего? — попробовал отцепить её руки Всеволод.

   — Севушка, страшно мне! — зашептала Рогнеда. — А ну как батюшка на тебя войной пойдёт?

   — Пущай идёт! Мне отец завещал Черниговом править. Мне десять лет было, когда он на Русь воротился, я помню. Теперь я князем черниговским стал — им и погибну, а назад не поворочу!

   — Помирился бы ты с Киевом?

   — Ни за что! Я в своём праве!

   — Ой, Севушка! Ой, оставишь ты меня вдовой! — заголосила Рогнеда шёпотом, и Всеволод наконец оторвал руки жены и отпихнул её от себя:

   — Неча голосить! Ещё накаркаешь! Поди к себе!

Всеволод не собирался сдаваться. На другое утро он собрал своих и братовых бояр, долго судил с ними, а после в Киев нежданно-негаданно отправилось посольство.

О гостях Мстиславу доложил боярин Семён Славятич, сын того самого Славяты, что прежде служил Святополку Изяславичу, потом переметнулся к Владимиру Мономаху и много и часто по делам ездил в Чернигов. Сестра Семёна замужем была за черниговским боярином, там была у него деревенька с погостом и бобровыми затонами. Семён провёл к великому князю троих послов — Петра Ильича, Борея и старшего Торчинича.

   — Здрав будь, князь Мстислав стольнокиевский! — как старший посольства, первым заговорил Пётр Ильич. — Прими поклон от Чернигова-города!

   — Что, никак Ольгович на попятную пошёл? — изумился Мстислав.

   — Князь наш, Всеволод Ольгович, просил тебе передать, чтобы ты простил его и войной на его город не ходил, — степенно начал боярин. — А за то будет он тебе верен до скончания дней и руку Киева держать будет крепко и встанет за тебя на любой брани, поелику не чужой он тебе, а зять, и тестя своего уважает.

   — Если уважает он меня, то почему из Чернигова не идёт? Или он изгой и нет у него Новгорода-Северского?

   — Новгородом-Северским отныне владеет Святослав Ольгович, брат его младший. Всеволоду же ещё отец Чернигов завещал, как старшему сыну.

   — В стольном граде должен сидеть старший в роду!

Старшим ныне Ярослав Святославич. А ваш Всеволод родства не уважает...

   — У Ярослава Святославича свой удел есть — Муромо-Рязанская земля. Там его дети, там его место по родовому счету.

   — А Давидичи что же?

   — Они на дела Всеволода Ольговича слова не сказали. Сидят каждый в том городе, что им отец выделил, и на чужое не замахиваются.

Это было правдой. Сыновья Давида Святославича ещё при жизни отца получили в кормление маленькие города на севере и востоке Черниговской земли и, понимая свою участь изгоев, действительно не претендовали на чужое. Никто из них покамест не имел своих детей.

   — Они же, коль Всеволод их позовёт, встанут за него и за Чернигов, — добавил Борей, недавно ездивший к младшему из Давидичей, Изяславу, и заручившийся его поддержкой.

Мстислав задумался. Дело принимало серьёзный оборот. С наскоку не решишь. Он махнул рукой послам:

   — Подите пока, отдохните. Я после своё слово скажу.

Черниговцы вышли, в покое остался один Семён Славятич. Глаза его горели — он ждал, когда можно будет высказаться.

   — Говори, чего там, — кивнул Мстислав.

   — Княже, ты бы послушался послов! Ну куда сейчас воевать? В моём полку половина — смерды. Урожай поспевает. Не соберём — худо будет. Да и не только мои люди — переяславльцы тож не захотят сейчас войны. И черниговцы.

Мстислав сам знал, что начиналась страдная пора. Согнанные из деревень пешцы роптали, а отец учил, что надо о смерде заботиться. Не соберут урожай — голодная будет зима. Да и коли перебьют смердов в битве, а урожай бабы сожнут — тоже радости мало. Кто на будущий год сеять станет?

   — Я должен покарать Ольговича, — упрямо молвил он. — Пешцев коли распустить, всё равно дружин моих больше! Киев, Пинск, Переяславль и Белгород, да Курское Посемье...

   — Посемье-то ещё помнит, что оно — Ольговичей!

   — Всё одно. Курска я им не отдам. Там брат мой Изяслав сидел. Туда я сына послал.

   — Не отдавай, — закивал Семён Славятич, — а всё одно, воевать сейчас негоже. Нивы потопчем... Чернигов тебе потом за это «спасиба» не скажет.

   — Ладно, помыслю. Поди пока!

Семён Славятич ушёл. Послы сперва наведались к нему и оделили боярина такими дарами, что он вовсе чуть было не переметнулся к Ольговичу.