Ради пышности и важности Мстислав послал на север двух своих бояр — служившего ещё его отцу Ивана Войтишича и второго Ивана, Захарьича, переметнувшегося от Ярославца Святополчича. Они-то и привезли думцам Мстиславову грамоту.

Была, впрочем, ещё одна грамотка. Её привёз, на несколько дней обогнав неторопливых послов, княгинин человек. Агаша Завидична подробно расписывала, что приключилось меж нею и князем, и умоляла отца решить дело миром, не доводя до ссоры.

Об этой грамотке бояре и судачили несколько дней. Даже приезд Мстиславовых послов не взбудоражил их больше.

В думную палату никого калачом не заманишь — который день в Новгороде шли обильные снега и мела метель. Пешие еле ходили, прижимаясь к заборам, а конные часто спешивались, чтобы вести замученных коней в поводу. Многие бояре сидели дома, греясь у тёплых печей, вздыхая о видах на будущий год, и отказывались ездить в думу, отговариваясь непогодой. Послы, встретившиеся с думцами в день приезда, жили в митрополичьих палатах, куда их определили, и ждали у моря погоды.

   — Охо-хо, — вздыхал, почёсываясь и глядя на занесённое снегом подслеповатое окошко, Иванко Захарьич, — и занесло же нас в этакую даль!

Он был молод и нетерпелив. И хотя у него подрос и стал самостоятельным сын Жирослав, по поступкам Иванко Захарьич казался моложе своих лет.

   — Князь повелит — и не в такую даль отправишься, — отвечал Иван Войтишич. Старик сидел у печки, закутавшись в шубу, и подрёмывал под вой ветра. — Мы Князевы слуги и должны дело его исполнять!

   — Да как тут исполнишь! Который день сидим тут сиднями, а новгородцы упёрлись — ни «да» ни «нет»! Вот скажи, Иван Войтишич, долго нам тут торчать?

   — Покуда службу не справим, — спокойно отвечал старик. Житейская мудрость приучила его зреть в корень. Он догадывался, что не только непогода тому причиной, что новгородцы нарочно испытывают послов, а с ними и князя на терпение и прочность, и молился только об одном — чтобы этого терпения хватило.

Старик был прав. Новгородцы на самом деле уверились в своих силах — великий князь послал к ним бояр на поклон. Впервые он выступил просителем, и это радостно грело сердца думцев.

В те дни бояре собирались не в думной палате, куда было далеко ехать. Встречались друг у друга, сидели за накрытыми столами, хлебали щи и пили горячий сбитень, а потом, разомлев от еды и питья, неспешно принимались за рассуждения.

Много народа собиралось у Завида Дмитрича. Как-никак, Агаша, его дочь, была княгиней. Старый боярин сидел во главе стола, обращаясь то к одному, то к другому гостю.

Был уже вечер. Метель в кои-то веки раз перестала, облака разошлись, и на небо ярко высыпали крупные, к морозу, звёзды. Пора было на покой, но главного покамест не решили.

   — Как промыслим, бояре? — уже который раз спрашивал Завид Дмитрия. — Может, хватит вокруг да около ходить, дадим-таки князю ответ?

   — Да неужто он и так не понял? — Ермил Мироныч поискал глазами на столе — чего бы ещё съесть. — Не желаем боле по-старому жить — и всё тут!

   — С князем нам ссориться нечего, — возразил Никита Ядреич, коего отец в своё время кормил молодого Мстислава. — Всё ж таки он нам не чужой!

   — Вот сын его... — буркнул Ермил Мироныч.

   — Да и Всеволод — тута родился. И Ивор, князюшка наш, ему как-никак сынок родной. Не по-божески это, отца с сыном разлучать!

   — Чего ж? Пустить Ивора к отцу? А нам тогда чего делать? — подал голос посадник, который сегодня впервые за зиму выбрался из дома.

   — Зачем — пустить? — сказал Никита Ядреич. — Пущай и Всеволод назад ворочается, коли охота...

   — Да почто, бояре? — не выдержал и стукнул кулаком по столу Ставр Гордятич. — А почто же мы его от себя пускали? Что ты, Никита, Киева испугался?

   — Киева не боюсь, и порубов тамошних тоже, — сказал, как отрезал, Никита. — А токмо вот о чём я толкую — коли назад Всеволода пущать, то чтоб сделать всё, как мы хотим.

   — То есть как?

   — Желает Мстиславич опять князем нашим учиниться — так пущай и роту с Новгородом примет — что не трогать ему наших вольностей! — подхватил речь Завид Дмитрии. — Агаша моя о том же писала — как бы исхитриться сделать так, чтоб Новгород свои вольности отстоял.

   — А ведь верно, бояре, — засуетился и посадник. — Пошлём князю сказать — желаешь сызнова быть князем, так княжь по-нашему, по-новгородски!

   — И чтоб суды наши не трогал! — снова бухнул кулаком Ставр.

   — И чтоб дары не требовать сверх меры! Князья — они аки волки, все урвать норовят! — отозвался Ермил Мироныч. — В моих угодьях стерлядка дюже добра, а и той приходится десятину на княжой двор отсылать.

Бояре разом посмотрели на него. В отличие от приснопамятного Анисима Лукича, гордящегося своим богатством и тем, что умел его преумножать, Ермил Мироныч любил прибедняться и выставлять себя худым, хотя житницы его ломились от зерна, клети — от всякого добра.

   — Так и порешим, — подвёл черту Завид Дмитрии и посмотрел на посадника. — Назавтра же составим грамоту, а потом послам передадим. Пущай едут ко Мстиславу в Киев! А я тем временем дочери отпишу — мол, за князем доглядай, ночная кукушка дневную перекукует!

Мирослав Гюрятинич только покивал головой. В последнее время он стал сдавать — не телом, а духом. Завид Дмитрии всё больше набирал силу и в свой черёд метил в посадники.

Послы возмутились, выслушав новгородцев, так, возмущённые, и повезли грамоту в Киев. Буквально за день до их приезда — опять задержала непогода, на сей раз глубокие снега, через которые возки не смогли пробиться, — в Киев прискакал гонец к Агаше Завидичне. Молодая княгиня скорым глазом пробежала отцову грамотку, подумала и кинулась к мужу.

В последнее время Мстислав стал ласковее к жене — и потому, что за нею стоял Новгород, и потому, что просто устал и находил в горячих душных объятиях отдохновение от трудов.

Лёжа рядом с супругом в темноте опочивальни и поглаживая его плечо, Агаша шептала вкрадчиво, словно ворожила:

   — Не ссорься с новгородцами. Новгород от веку за тебя держался. Сейчас их удоволишь — ещё крепче стоять за тебя будут! Тебе главное — сына на место воротить. А там поглядим. Авось не крамола, авось своё требуют...

   — Своё, — мотал головой Мстислав. — Какое там своё — когда князево?

Агаша поморщилась — добро, в темноте не видать, стиснула зубы, но продолжала обманчиво-ласково:

   — А новгородские вольности? Новгород тебя отспорил, свои вольности блюдя. Сам понимать должен — кабы не блюл Новгород свои вольности, не сидеть бы тебе там так долго. Сменял бы тебя Новгород на Святополчича. Аль я от отца не слыхала, как всё на самом деле было?

   — Так ведь выгнал Новгород моего сына, — упирался Мстислав.

   — Как выгнал, так назад и примет, — увещевала Агаша, прижимаясь горячим телом. — Они ведь не отколоться от Руси хотят, а всего лишь своим умом жить. А ума-то у Новгорода не занимать — ведают, что за Мономахов дом им надо держаться.

Мстислав задумался. Он давно всё понимал, просто не хотел поверить. Впрямь, коли захотели бы ковать крамолу, то пригласили бы кого-нибудь из черниговских князей или Всеславьичей. Тех много, с радостью на богатый кусок кинутся. И ведь так и будет, если оттолкнёт он новгородцев!

   — Думаешь, уступить? — повернулся к жене.

У Агаши глаза горели в темноте двумя свечками — чисто ведьма. Она обняла Мстислава за голову и жарко выдохнула в самые уста:

   — Уступи.

Всеволод ушам своим не поверил, когда Мстислав призвал его к себе и поведал, что велели передать новгородцы через его послов.

   — Вольности? Суд сместной? Дани в княжескую казну втрое уменьшить? Тебе вольно так судить, батюшка, ты у себя в Киеве сидишь и тебе никто перечить не смеет. А там мною эти бояре сивобородые управлять будут!

   — Так и мной правили, сын, — кивнул Мстислав. — А я сидел. И негоже нам Новгород от себя отталкивать — мало ли куда они от обиды переметнутся! Врага мне нажить хочешь?

   — Всё равно, батюшка, ровно не князя берут — наёмника приглашают! Да и на что я жить-то буду? На торгу лавку заведу? Ладьи по миру с товарами пускать буду иль жито сеять?

   — Что угодий тебя Новгород лишил, то дело поправимое. Ловищ по земле полно, чаще на корелу и чудь ходи, там душу отведёшь. А взамен отнятых земель я дарую тебе из своих угодий часть в Смоленской волости. Грамота в сии дни будет выправлена!

Всеволод недовольно насупился. Но что не сделаешь ради собственного удела!

И всё-таки отправлялся он в Новгород с тяжёлым сердцем. Молодой князь привык чувствовать себя главным, вошёл во вкус власти, а сознание того, что он — старший из внуков самого Мономаха и наследник власти великого князя, кружило голову и дурманило рассудок. Скача на любимом вороном жеребце по заснеженному руслу Днепра во главе своих дружинников, Всеволод мрачно размышлял, что сделает с непокорным городом, когда придёт ему пора стать великим князем. Ух, держитесь тогда великие новгородские вольности!

Конец месяца лютеня выдался суровым и метельным. Опять днями и ночами мела вьюга, заметая дороги пешему и конному. Новгород замирал — по полдня нельзя было никого застать на улицах, а ворота заносило так, что в короткие затишья холопы перепрыгивали через ограду, чтоб расчистить створки и отомкнуть их изнутри наружу.

В один из таких дней, лёжа на дне возка, ибо конь отказывался идти в метель, в Новгород вернулся Всеволод Мстиславич. Но город не заметил этого.