Осенью уехала в далёкую Данию, замуж за Кнута Лаварда, дочь Ингеборга. Уехала притихшая, встревоженная, опираясь дрожащей рукой на руку Кнутова рыцаря — назначенного на время пути жениха. Христина провожала её до самого Новгорода. Там она последний раз обняла дочь на причале, дождалась, пока датские корабли отчалят от берега и долго смотрела вслед из-под руки.

Белгородскую княгиню тянуло на север. Хотелось ещё раз увидеть родной город, подышать воздухом Швеции, взглянуть в глаза родителей и сестры Маргарет. Но ни отца, ни матушки уже не было на свете, да и Маргарет Фридкулла, Дева Мира, как её называли, была плоха. И, глядя вслед уплывающей дочери, Христина чувствовала, что какая-то её важная часть отлетает от тела и спешит на север.

Ей стали сниться сны о родине. Княгиня сделалась печальна и задумчива. Уже не так пылко отвечала она на ласки мужа, и Мстислав, обеспокоенный самочувствием жены, реже стал проводить с нею ночи. У него самого было много хлопот.

Во Владимире-Волынском нежданно-негаданно умер брат Роман, и отец послал на его место самого младшего из Мономашичей — Андрея. Тот был женат на половчанке, и уже на Волыни у него родился первый сын Владимир. В Чернигове произошли сразу два события — Всеволод Ольгович Новгород-Северский отдал свою родную сестру Марию замуж: советник короля Болеслава Пётр Власт, усмирив мятеж можновладца Скарбримира, увёз девушку в Польшу. Вскоре после этого умер один из сыновей Давида Святославича, Ростислав.

Кроме двух дочерей Святоши Давидича, других внуков и внучек у Давида не было. Мономаху с сыновьями можно было радоваться — чем меньше народа в беспокойном племени Святославичей, тем лучше. Правда, подрастали Ольговичи, да и Ярославовы сыновья тоже.

Новой осенью Христина захворала. Болезнь подкралась к ней незаметно — всё лето княгиня была тиха и грустна, часто сидела одна в своей светёлке. Лишь младшие дочери, Добродея, в крещении названная Евфросиньей, и маленькая Рогнеда, нарушали её одиночество.

Как-то ночью, поздней осенью, Мстислав проснулся и с удивлением не обнаружил рядом жены. Это было необычно — всегда она была рядом, тихо дышала, прижавшись к его плечу или свернувшись маленьким комочком. Её тепло было привычно и не замечалось, как воздух. Но сейчас его не было — и сон как рукой сняло.

В одном исподнем, осторожно ступая босыми ногами по холодным половицам, Мстислав пошёл искать жену по терему. Спавшая на пороге ложни холопка даже не пробудилась. Князь еле удержался, чтоб не пнуть глупую девку — проспала госпожу!

Терем спал. Ещё двое-трое холопов попались спящими, больше Мстислав никого не встретил, пока не дошёл до сеней. Там сторож, удивлённо хлопая глазами, поведал ему, что княгиня только что вышла за порог.

Князь толкнул дверь. Непроглядная осенняя ночь объяла землю. Ветер трепал факелы, огонь выхватывал из темноты куски стены, островерхие крыши, маковку домовой церкви, чёрные силуэты резных балясин.

Христина, кутаясь в плат, в одной нижней сорочке, сидела в уголке, глядя в ночь заплаканными глазами. Когда Мстислав подошёл и обнял жену, сжалась в холодный комочек у него на груди.

   — Ты что? Что? — зашептал он, гладя её плечи.

   — Страшно мне, Гаральд, — всхлипывая, отозвалась Христина. — Сон привиделся. Отец, мать... К себе звали. Говорили, без меня им там скучно и что они мне место подле себя уготовили. Сестра твоя, говорили, к нам не торопится, но ты должна нас послушать... Ох, Гаральд, страшно мне как! Мать так уговаривала... я уже почти согласилась.

Мстислав крепче прижал к себе жену.

   — Пустое всё, — возразил он. — Назавтра сходи, отцу Мефодию расскажи. Он подскажет, что делать. А я тебя не отпущу. Слышишь? Не отпущу!

   — Гаральд, — прошептала она, прижимаясь к нему.

Мстислав поднял жену на руки и отнёс на ложе. Там уложил её на постель и стал отогревать в своих объятиях дрожащее от холода тело. Сначала она жалась в комок, стучала зубами, но потом отогрелась, ожила и принялась ласкаться к мужу с пылом молодости.

А в начале зимы Христина слегла. Призвали лекарей. Княгиню парили в бане, изгоняя хворь, давали пить травяные настои, растирали грудь и спину. Приходила знахарка, шептала заговоры, навесила оберег от лихоманки. Ненадолго болезнь отступила, но после Рождественской вечерни на другой день Христина расхворалась снова.

Зима в тот год стояла лютая. Говорили, что сугробы намело по всей земле от края до края. Но страшнее сугробов были холода. Дрова в печках трещали и стреляли угольками — к ещё пущим морозам. На слюдяные оконца намёрз такой толстый слой льда, что хоть огнём растапливай. В деревнях к самым околицам выходили волки, таскали собак. Шли страшные и разгульные дни — Святки, и многие верили, что нечистая сила впрямь веселится на земле, не боясь святого креста.

В эти дни Христина умирала. Она лежала в жарко протопленной ложне, вытянувшись, укрытая до самого лица медвежьей полстью. Мстислав неотлучно находился подле жены. Стоило ему уйти, она начинала метаться, срывать полсть и стонать. Только когда её горячая потная ладонь скрывалась в его руках, княгиня успокаивалась.

Приоткрыв глаза, Христина повела ими по сторонам и сразу увидела Мстислава. Он сидел рядом и смотрел на огонь свечей. Женщина залюбовалась мужем. Это был всё тот же Мстислав, её любимый. Она не видела отросшей бороды, спускавшейся на грудь, седины в тёмно-серых волнистых волосах, огрубевшего лица и первых морщин по бокам горбатого носа. Это был тот юноша, которого она впервые увидела в Переяславле, куда привезли её ко двору князя Владимира Мономаха. Вот только почему-то он был намного печальнее, чем в те далёкие... нет, близкие годы.

   — Гаральд, — шёпотом позвала она.

Мстислав встрепенулся. Он не заметил, когда проснулась жена. Склонился над нею, касаясь рукой её волос.

   — Христя? Как ты?

   — Хорошо. — Она прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. В теле была тишина. Женщина сразу догадалась, что это значит, но заставила себя улыбнуться. — Всё хорошо. Я крепко поспала. И даже видела сон. Ты тоже спал?

   — Да, — кивнул Мстислав.

Она улыбнулась ещё раз, пожимая слабыми пальцами его руку:

   — Дети где? Хочу видеть детей!

   — Ты что? — догадался Мстислав. — Христя...

   — Нет-нет, просто хочу. Они уж, верно, думают, что никогда меня не увидят. А я вот она... Позови.

Мстислав крикнул холопкам, и через несколько минут в ложницу, внеся свежий воздух, вбежали младшие дети — погодки Рогнеда и Святополк. За ними, стараясь казаться степенным, вошёл Ярополк. Самые старшие, Изяслав и Ростислав, шли последними. С ними протиснулась и Евфросинья, остановилась в уголке.

Христина подозвала младших детей и смотрела на них так долго, что Рогнеда начала всхлипывать.

   — Ты что?

   — Мама... мамочка, — плакала девочка, — ты умираешь?..

   — Нет, что ты, — через силу улыбнулась княгиня. — Просто я на тебя любуюсь. Ты совсем взрослая и большая девочка. И ты, — обратилась она к Святополку, — тоже уже не маленький. Ты княжич. Помни об этом!

Внимательно, по очереди, Христина оглядела остальных детей. Невысокий ростом, очень похожий на деда Мономаха Изяслав, его погодок Ростислав, не по возрасту высокий Ярополк. Какие у неё сыновья!

   — А Всеволода нет, — вздохнула она. — И Мальфриды, и Елены, и Ксении... Скучаю я по ним. Вот бы увидеть...

Княгиня посмотрела на мужа, сжала его ладонь в своей, и у Мстислава замерло сердце. Он понял, что хотела сказать жена.

   — Красивые у нас дети, — только и вымолвил он.

   — Красивые. Как ты. — Христина посмотрела на дочерей и сыновей. — Ну, ступайте пока. Ступайте!

Изяслав и Ростислав, старшие, уже поняли. На мать смотрели так, словно хотели запомнить на всю жизнь. Младшие дети поверили бесхитростной лжи потому, что очень хотели поверить — мама поправится и всё будет как прежде. Средние изо всех сил старались казаться взрослыми, но не выдержали. Задержавшийся в дверях Ярополк вдруг бросился к матери. Кинувшаяся следом за братом Евфросинья разрыдалась.

   — Мне страшно, мамочка! Страшно! — повторяла она.

Вдвоём Мстислав и Христина еле успокоили детей. Князь понимал, что жена устала, ей нужно остаться одной, вздремнуть. Он сам прикрыл за ними дверь.

   — Гаральд, — шёпотом позвала Христина. Сжала его руку, притянув к себе. Глаза заблестели.

   — Береги детей, — промолвила княгиня. — За Всеволодом присматривай. Женить его пора. Изяслав... он любимец твой, мать твоя его больше прочих внуков любила. И он на тебя больше других похож. Ростиславка... нрав у него крутой будет. И девочки... мужей им найди добрых, чтобы не как у Елены сложилось.

   — Нет, Христя, нет, — помотал головой Мстислав. — Даже не думай о смерти! Ты ещё поживёшь.

   — Ухожу я, Гаральд...

   — Нет! Не пущу! — Мстислав стиснул в объятиях жену. — Я люблю тебя!

   — И я люблю тебя, мой Гаральд!

Тонкие руки обвились вокруг его шеи, бледные бескровные губы потянулись к губам. Они целовались жадно, неистово, словно в первую брачную ночь, словно встретились после долгой разлуки или перед долгой разлукой. Христина лихорадочно шептала имя мужа, и Мстислав не сразу заметил, когда губы её замерли, шевельнувшись в последний раз...

Выпустив наконец из объятий холодеющее тело жены, Белгородский князь долго сидел над нею, глядя на бледное лицо и приоткрытые словно перед поцелуем губы. Он понимал, что никто и никогда больше не назовёт его Гаральдом.