В начале нового 6625 года (1117 от Р.Х. — Прим. авт.) Мстиславу пришла знатная весть — великий киевский князь Владимир Всеволодович Мономах звал сына приехать и сесть на княжение в Белгороде. Был это город Киевской земли, как Туров и Пинск, где сидели юные сыновья Святополка Изяславича, Брячислав и Изяслав, как Суздаль и Владимир-Клязьминский в Ростовской земле, как Рязань в Муромской, как Псков в Новгородской. Но Мстислав не думал огорчаться, что вместо своего удела становится он отцовым подручником — делом, а не словом утвердил Владимир Мономах, что после него не старший в роду князь, а родной сын унаследует великое княжение.

Мономах мечтал об этом давно — со дня смерти отца. Для него лествичное древнее право, взращённое Русью, было ненужным пережитком. Во всех западных землях было так — старший сын наследовал власть, а прочие становились его вассалами и слугами. Насколько было бы легче, если бы двадцать четыре года назад не Святополк Изяславич, а он сел на золотой стол в Киеве! Ради этого он боролся со Святославичами, ради этого унижал Олега Новгород-Северского и сломил его брата Давида. И сына своего Мономах вызвал из Новгорода именно для того, чтобы привык Мстислав к Киеву, а Русь привыкла к нему, наследнику престола.

Сам Мстислав догадался обо всём, когда послы — не простого гонца снарядил Мономах, а боярина Славяту из Киева и белгородского тысяцкого Прокопия, — уведомив о наказе отца, посоветовали оставить заместо себя старшего сына, Всеволода. В своё время Мстислава посадил в Киеве великий князь Всеволод Ярославич, утверждая, что отец юного княжича его восприемник в делах и соправитель. А ныне другой дед то же самое вершит для другого внука.

После разговора с послами Мстислав поспешил к Христине. Княгиня была в своих покоях, сидела в тёплой светлице, вышивала полог для нового храма и слушала чтицу, которая ровным, чуть сонным голосом читала «Хождение игумена Даниила», только-только переписанное для новгородского князя. Здесь же были две дочери — Ингеборга и Добродея. Самая младшая, Рогнеда, пока ещё играла в куклы. Старшие учились вышивать.

Чтица прервалась, когда холопка доложила о приходе князя. Днём он редко навещал жену — дела занимали почти всё время, оставляя супругам только ночи и короткие встречи на пирах и за трапезой. Христина поспешила разогнать всех, чтоб не мешали ей повидаться с князем.

Мстислав вошёл, и Христина, успевшая изучить нрав мужа и каждый его взгляд, с порога догадалась, что что-то произошло. Слишком ярким огнём горели его глаза.

   — Радость у нас, Христя! — воскликнул Мстислав, крепко обнимая жену. — Послы пришли от батюшки. Зовёт он меня под Киев, в Белгород!

   — В гости?

   — Насовсем. Уезжаем мы из Новгорода.

   — Ой! — Христина невольно оглянулась на окно, где виднелись острые кровли княжьего подворья, а вдали, коль приглядеться, вставали крепостные стены Великого Новгорода и синее волховское побережье. — А тут как же?

   — Тут Всеволод останется заместо меня. Наш стол блюсти будет, князем новгородским сядет.

   — Да как же это? — запричитала Христина. — Всеволод? А совладает?

   — Нешто нет? Он уж не дитя! Женить пора молодца. Я-то гораздо меньше был, когда меня дед мой на княжение ставил.

   — Так ведь у тебя бояре были смышлёные.

   — И у Всеволода бояре есть.

   — Кто?

Мстислав нахмурился, вспоминая. Боярин Ядрей помер, Дмитрий Завидич уже стар, Пётр Михалкович тоже одним глазом в домовину глядит. Есть, правда, посадник Добрыня, но тот последнее время хворает. Разве кто из молодых?

   — Найду, — уверенно сказал Мстислав. — Своих Всеволоду оставлю, коли на то пошло. Не пропадёт.

   — И всё-таки боязно, — призналась Христина, глядя на окно. — Неужто навсегда? Столько лет тут прожили, сколько детей родили... Дочери наши отсюда замуж отправились.

Мстислав погладил жену по голове.

   — Мне тоже в Новгороде всё родное, — признался он. — Прикипел я к сему месту. А только я не токмо новгородский — я князь ещё и русский. Вся Русь мне отчина и дедина. И весь век на одном месте не просидишь. Реки — и то текут, не стоят. Стоячая вода мертва. Не бойся, привыкнешь.

   — Я и не боюсь, — вздохнула Христина. — С тобой мне ничего не страшно.

Она подняла голову, и Мстислав поцеловал жену.

На другой день он беседовал с боярами. Последнее время было в Новгороде и окрестных землях тихо. Чудь присмирела и исправно платила дань, покорны были емь и корела, купцы плавали через море торговать и ходили по Руси, умножая славу Новгорода и принося ему богатство.

С того и повёл речь Мстислав. Слушая его, бояре кивали, соглашаясь и недоумевая, почто такая речь. Доходов разве что новых просить станет?

   — Утишилась Русь, спокойны её рубежи, — продолжал Мстислав. — Князья живут в мире и любви по заветам отцов, никто на нас не зарится. А посему порешил отец мой, великий князь киевский Владимир Мономах призвать меня к себе.

   — Да зачем? — вскинулись бояре. — Неужто захворал князюшка?

   — Милостью Господа нашего, здоров великий князь, — ответил Мстислав. — Но желает он, дабы я подле него был, как делам его наследник. И вот моё решение — хоть и привык я к Новгороду, но ухожу от вас на Русь. Даёт отец мне стол в Белгороде. С вами же прощаюсь. Я немало здесь пожил, пора и честь знать.

Ошеломлённые вестью, бояре переглядывались и разводили руками.

   — Да как же так-то? — загомонили они разом. — Как же можно? Аль мы не потрафили чем? Аль даров мало даём? Аль мала тебе земля Новгородская?

   — Земля велика и обильна, — согласился Мстислав, — да Новгород — ещё не вся Русь. Я не сам к вам пришёл, меня дед мой ставил. Ныне князя Всеволода в живых нет, так отец своё слово сказал. Но взамен себя оставляю я вам сына своего старшего, Всеволода. Он в Новгороде рождён, здесь возрос, ему заместо меня и сидеть.

Всеволод был тут же — крепкокостный, начавший матереть. Он мало походил на отца и деда — пошёл в другую родню. Стоял подле отцова стольца тише воды, ниже травы, а тут вышел вперёд, расправя плечи и свысока озирая всех. Долго жил молодой князь под отцовым крылом, ходил в его руке и всей его воле — без удела и столов для кормления, а тут вдруг получил сразу Новгород. Город, который даётся только наследнику великокняжеского стола. Мстислав — старший сын великого князя, Всеволод — старший сын наследника и сам в свой черёд после смерти родителя примерит великокняжеский венец.

   — Не глядите, что молод Всеволод, — сказал Мстислав, — я сам был намного моложе, когда вы меня приняли. Новгород меня, аки сына, вскормил, перед Святополком Изяславичем в обиду не дал, так и я отдаю Новгороду любимое дитя. Были у меня в своё время наставники добрые. — Он оглядел бояр. Домажир Осипович здесь, но стар и хвор. Добрыня Рагуилович — тоже, боярин Ядрей уже умер, Дмитрий Завидич еле жив, внуков готовится женить. Правда, есть ещё Константин Мовсиевич, но тот как раз сегодня расхворался. А прочие либо молоды и потому ненадёжны, либо мало себя показали.

   — У меня наставники были добрые, так я и сыну даю таких же, — продолжал Мстислав, и некоторые бояре помоложе невольно подтянулись, ожидая, что назовут их. — Вот они! Даньслав Борисыч и Ноздреча Олферич.

Услыхав имена, одни разинули рты и онемели, а другие выпятили животы.

   — Сих мужей даю я сыну своему советниками, ибо ведаю их как мужей мудрых и нарочитых, — не замечая изумлённой тишины, говорил Мстислав. — А о прочих пущай сам Всеволод отныне думает. Он теперь ваш князь Новгородский!

Всеволод шагнул вперёд. За спиной он чувствовал поддержку отца и деда и верил, что ему горы по плечу.