За новыми заботами — хозяйство требовало надзора, княжья служба тоже не оставляла продыху, а тут ещё и сговор дочери Ульяницы с Иваном Анисимычем, — Ставр совсем забыл о Василисе. Нет, слово своё он сдержал и, воротясь из похода, свёз её на двор купца Микулы Иваныча. По русскому обычаю, вдова, оставшись бездетной, могла воротиться в дом отца вместе со своим приданым. Иное дело, когда были дети, — с малолетними дочерьми она навсегда оставалась под опекой мужниной родни, а с сынками становилась сама себе голова — матерая вдова, равная в правах с нарочитыми мужами. В монастыри уходили лишь вдовые княгини — ежели опять-таки не держали в миру малые детки.

Второй раз увидел Ставр Василису случайно — на Пасху. Была она в том году поздняя — уже на берёзах появился лист. Как раз накануне распустилась черёмуха, и в ночь на Воскресенье ударил заморозок.

Княжеская семья, бояре, самые именитые купцы, сотские и тысяцкие стояли торжественную службу в Святой Софии. Ставр пришёл с дочерьми и Велгой. Тут же был и Анисим Лукич с сыновьями. Старший, Ждан, был с женой. Младший, Иван, один. Будущие сваты встали поближе друг к дружке, потихоньку присматриваясь к детям. Ульяница стояла с пунцовыми щеками, опустив глаза и сжавшись в комок. Девушка поняла, зачем встали так близко, и украдкой косилась из-под платка на коренастого темноволосого парня с короткими юношескими усами. Тот в свой черёд силился угадать, которая из девушек выбрана отцом. Когда взгляды Ивана и Ульяницы встретились, оба сперва вздрогнули, как от удара.

После службы все выходили из храма умилённые, просветлённые, улыбаясь утренней свежести и новому дню. Солнце и небо сияли так, словно сама природа радовалась с людьми. Во всё горло орали птицы.

Тут Ставр и увидел Василису. Она шла позади отца и матери, которая несла на руках сомлевшего, усталого от Всенощной четырёхлетнего мальчишку. Позади — товарищи и сидельцы купца Микулы, его помощники в торговых делах, иные с жёнами и детьми. Василиса была в праздничном шушуне[12] и платке, скромная, шла, опустив глаза. Ради праздника она сняла свои вдовьи одежды и старалась держаться незаметно. В пальцах её дрожала пасхальная свеча и алое освящённое яичко.

Разглядев молодую женщину, Ставр приказал Велге вести дочерей домой и готовить праздничную трапезу, а сам задержался и встретился с семьёй купца.

   — С праздником, Микула Иваныч. Христос воскресе!

   — Воистину воскресе, — кивнул тот.

Ставр приветствовал купчиху и повернулся к её дочери.

   — Здравствуй, Василиса Микулишна, — сказал он.

Молодая женщина взмахнула ресницами, на миг поднимая на боярина взор.

   — Здравствуй, Ставр Гордятинич, — тихо выговорила она.

   — Поцелуемся? По обычаю?

Медленно, троекратно, коснулся он губами её губ. Напоследок не стерпел — продлил поцелуй, лаская женские уста. Твёрдые, они вдруг ожили, зашевелились, отвечая, но тут же Василиса отступила на шаг и опять опустила глаза.

Долго после того Ставр искал и находил повод пройти или проехать мимо дома купца Микулы, надеясь увидеть Василису. Но купеческая дочь то ли сидела взаперти, оплакивая своё вдовство, то ли не было у неё свободной минутки. Проезжая мимо усадьбы за тесовым забором, боярин сам на себя удивлялся — с чего это вдруг тянет его сюда?

Увиделись случайно — Ставр спешил по княжьему поручению, призванный на судилище, ворочался вскачь и на повороте у малой церковки Николы столкнулся с Василисой.

Сперва он даже не узнал её — в тёмном вдовьем одеянии и глухом платке, она шла от обедни и прянула к забору, спасаясь от копыт. Разглядев наконец синие глаза, Ставр осадил коня и спрыгнул наземь.

   — Василиса! Здравствуй!

   — Здравствуй и ты, боярин. — Она уже справилась с собой, и только щёки опять залил румянец.

Стояли молча. Ставр смотрел на её лицо, любуясь и удивляясь на себя. Василиса отводила взор, но глаза, смотря вдаль улицы, не видели ни заборов, ни мостовой, ни выглядывавшей из-за угла церковки.

   — В церкву ходила?

   — Да.

   — За своих молилась?

   — Полгода, как померли.

Ещё помолчали. Ставру хотелось встряхнуть женщину за плечи, оживить это мертвенное лицо с пятнами румянца, заставить зажечься огнём глубокие синие глаза.

   — Давно не видались. С Пасхи.

   — Миновал праздник-то.

   — На Троицкое гуляние выйдешь?

   — Не девка, чтоб гулять.

   — Неужто в монастырь собралась?

   — По осени пойду.

   — Не спеши. Всё ещё переменится.

   — Как?

   — А если я посватаюсь?

   — Ты?

Она наконец подняла глаза, которые подёрнулись дымкой от непрошеных слёз.

   — Да как же это? Почто? — прошептала. — Грех ведь...

   — Ништо, — решительно, словно подгоняя сам себя, ответил Ставр. — Ты молода ещё. Тебе жить да радоваться. А про монастырь забудь. Слышишь? Забудь!

Он шагнул к ней, выпуская повод коня и собираясь обнять, но Василиса только вскинула голову, обожгла строгим взглядом — и боярин остановился.

   — Не спеши, Ставр Гордятич, словами-то бросаться, — сказала она.

Повернулась и пошла прочь, спокойная и важная Ставр вернулся к коню, вскочил в седло. Наконец-то вспомнилось, что ехал не один, и он быстро обернулся на своих отроков. Жизномирич, державшийся впереди, делал вид, что ничего не заметил.

Летом с Анисимом Лукичом ударили по рукам — сговорили Ульяницу за Ивана. Ездили на смотрины, по обычаю, оставляли молодых наедине. Свадьбу порешили играть на Покров, и в конце лета Ульяница, обливаясь слезами, сидела в своей светёлке и шила приданое. Велга сбивалась с ног. Ей дочери родить не пришлось, и женщина хлопотала за двоих.

Ставр разрывался между княжьей службой и домашними хлопотами. Чуть не каждый день то ездил на Городище, то разбирал судные дела с Мирославом Гюрятиничем. Навещал посадника, будущего свата, бывал у других именитых бояр. Жизнь катилась своим чередом, но с каждым днём, чем ближе была осень, тем тревожнее делалось на сердце.

Василису он почти не видел — раз или два примечал в толпе у церкви да у монастырских врат. Молодая вдова жила затворницей, из ворот выходила редко. При встрече проходила мимо, не поднимая глаз.

Не зря говорят: «Седина в бороду — бес в ребро». Ставр не находил себе места, не узнавал сам себя. Его сдерживало только одно — как-никак он сотский, именитый боярин и отец дочери на выданье. Не то бы вовсе потерял голову.

На Преображение был большой крестный ход от церкви Николы-Угодника до Фёдора Тирона. В прошлые годы Ставр крестные ходы не жаловал — не до того было, но тут потянуло в толпу молящихся. Стоя в соборе на почётном переднем месте, боярин молился о чуде. И не поверил своим глазам, когда на выходе в череде богомолок наткнулся на Василису. Всё это время она, оказывается, стояла почти за его спиной! Стоило обернуться чуть раньше! Увидев устремлённые на неё глаза, женщина смешалась и стала быстро пробираться к выходу.

Крестный ход только начинался. Ждали выхода священника с иконой и клироса. Нищие сидели на паперти, некоторые, заметив богатый наряд, тянули к Ставру руки, молили дрожащими голосами о милости, но тот не замечал ничего.

Василиса вырвалась из ждущей выноса иконы толпы, быстро пошла вдоль улицы.

   — Постой!

   — Оставь! — Она быстро обернулась через плечо. — Что тебе до меня, боярин?

   — Люба ты мне.

Василиса остановилась, опустив руки и глядя в землю. Ставр встал рядом, ожидая. Наконец женщина покачала головой.

   — Оставь меня, Ставр Гордятинич, — выговорила тихо.

   — Как же, оставлю! Сил моих более нет. Кабы ты ведала, сколь раз я мимо твоего дома проезжал!..

   — Каждый день.

   — Ты знала?

   — А то нет. Матушка моя — и та заметила. «Зачастил на нашу улицу боярин, — молвит. — Да всё мимо».

Ставр только покачал головой.

   — Отец твой...

   — Любит он меня, — вздохнула Василиса. — Да только я в его воле. Похочет — замуж вдругорядь отдаст, похочет — в монастырь проводит.

   — А ты? Ты в монастырь идти не раздумала?

Василиса не ответила.

У церкви запели, звоном разлился благовест. Начинался крестный ход, и сквозь толпу двинулся поп с причтом. На вышитых рушниках бережно несли икону Спаса. Женщины и мужчины крестились. Василиса тоже положила крест и низко поклонилась образу. Но когда захотела пойти за всеми, Ставр придержал её за руку.

   — Не ходи. Не место тебе там. Красу свою не губи под рясой. Тебе в кике[13] жемчужной ходить, шушун цветными нитками расшивать. Вдовье тебе не к липу.

Он говорил, а Василиса стояла и смотрела вдаль крестному ходу. И не трогалась с места, хотя Ставр больше не держал её за руку.

На другой день он, уже верный привычке, ехал мимо купеческого двора. Ворота были распахнуты настежь, слышался шум голосов, ржание коней и скрип колёс. Собирался торговый поезд — Микула Иваныч спешил куда-то по своим делам. Ставр встал сбоку ворот, глядя на суету дворни. Три воза были уже собраны, заканчивали увязывать ещё два. Холопы на загривках таскали тюки с тканью и мехами, бережно несли что-то завёрнутое в мешковину. Сам Микула Иваныч суетился тут же, покрикивал на слуг, хлопал кнутом по сапогу.

Ставр дождался, пока возы собрали и поезд стал выезжать из ворот. Домашние высыпали прощаться с отцом. Вышла жена, вывела за руку сынишку. Следом подошла, подставила для поцелуя лоб Василиса. Что-то тихо сказала отцу. Он покачал головой, ответил также негромко, но по тону ясно, что сердитое. Дочь вздохнула, отходя.

Ставр смотрел во все глаза. Василиса пошла проводить отца до ворот. Она выходила вровень с последним возом и задержалась. Микула Иваныч ехал впереди, но обернулся на дочь и заметил Ставра. Купец ничего не сказал, а Василиса повернулась — и Ставр не поверил своим глазам, прочитав в её взгляде удивлённую радость.

Одним прыжком он спешился, подошёл к женщине. Та смотрела на него спокойно, без гнева и страха.

   — Здравствуй, Василиса Микулишна.

   — Здравствуй и ты, Ставр Гордятинич.

   — Батюшка твой гостить собрался?

   — В Новый Торг за житом. Я с ним просилась — не взял.

   — Город хотела посмотреть?

   — Да. — Она отвернулась, глядя вслед обозу. Ставр видел тень улыбки на её щеке. — Отец мне сказал, что бабье дело дома сидеть, за домом глядеть.

   — А ты не согласна?

   — Нет.

   — Что ж, в монастырь-то больше неохота?

Василиса быстро обернулась:

   — В монастырь-то всегда успеется.

   — Успеется, — с облегчением согласился Ставр. Давно ему не было так легко и светло. — У тебя вся жизнь впереди. И не горюй, что батюшка в Новый Торг не взял. Авось ещё Киев увидишь.

   — С тобой, что ли, боярин?

   — А хоть бы и со мной. Я ведь и в Киеве бывал, и в Переяславле-Русском, и в Половецкую Степь ходил с князем Мстиславом. И ещё пойду.

   — Ой, Ставр Гордятич, не далеко ли заглядываешь? Не ощипав лебеди, уж кушаешь!

   — А отчего не заглянуть? Я когда ещё тебе сказал, что люба ты мне. Давно люба. Не ведаю только, надеяться мне или нет? И когда сватов засылать.

   — Погоди свататься, боярин, — построжела Василиса. — Вдова я, и вдовий срок мой не кончен.

   — Так я подожду. Хошь — до Святок, хошь до Масленой.

   — Вот когда придут Святки, тогда и поглядим. А пока — прощай, боярин.

Василиса поклонилась, прижимая руки к груди, и пошла на двор. Но Ставр удержал её:

   — Погоди. Негоже тебе во вдовьем все дни ходить. Прими.

Он достал, развернув перед женщиной, шитый цветами боярский персевой плат. Раскрыл, показывая шитье, и вложил в беспомощные руки.

   — Нравится?

Василиса смотрела на плат.

   — Не по чину мне такое носить, — только и вымолвила в ответ.

   — Боярыней моей станешь — с жемчужной кикой носить будешь. К Масленице поженимся.

Она ахнула, но не сказала ни слова и ушла в дом, неся плат перед собою.